I

Официальная Россия официально отпраздновала на этих днях девятисотлетие крещения Владимира Святого. Высшая бюрократия Петербурга, прибывшая в Киев на сей предмет, приложила все свои старания к тому, чтобы достойно ознаменовать этот великий юбилей. Надо отдать ей справедливость. Уже самый выбор этого события для прославления представляет известную заслугу и указывает на чутье истины и правды. И если в этом выборе и замечается некоторая непоследовательность, то во всяком случае это — непоследовательность, заслуживающая уважения. Еще недавно было торжественно заявлено, что государственный абсолютизм есть истинная основа и сущность как православной веры, так и исторической жизни русского народа; при этих условиях можно было бы приурочить великий национальный юбилей к другим годовщинам, а не к 988–му году, и к другим личностям, а не к Владимиру Святому, который, надо признаться, стоит в весьма слабой связи с той политической системой, превознесению которой были посвящены киевские речи. Если абсолютизм светской власти есть единственное начало нашего национального бытия, то ведь можно указать в русской истории такие случаи торжества этого начала, которые никому и в голову не придет оспаривать. Разве не оно торжествовало в тот день, когда Иван IV задушил в лице святого Филиппа, митрополита, голос христианской совести, восставшей против произвола неограниченной власти? Но не в царствование исступленного Ивана IV, а столетием позже, при тишайшем царе Алексее Михайловиче (отце Петра Великого), московский абсолютизм завершил свою победу одновременным подавлением церковной свободы, выступившей в последний раз в лице великого патриарха Никона, и свободы религиозной, представленной староверами, которых во множестве сжигали за их привязанность к старым обрядам. 1681 год видел смерть двух могущественнейших противников неограниченной государственности, насмерть враждовавших в своем жизненном деле, но объединенных перед насилием гнавшего их Государства и павших вместе с независимою Церковью, двумя полюсами которой они были: в то время, как патриарх Никон, надменный поборник иерархического начала первосвятительской власти, сражен был тяготой и унижениями изгнания, его бывший противник, протопоп Аввакум, смелый и буйный вождь староверов, истинный представитель религиозной свободы русского народа, взошел на костер в граде царей. Если уж говорить о достопамятной годовщине, о великой эпохе в истории русского цезарепапизма, то прежде всего следует указать на этот год. Однако петербургская бюрократия упустила отметить в 1881 году каким–либо особым празднеством великое торжество, которому она обязана своим настоящим существованием. Истинно христианская Россия будет ей благодарна за это упущение, а также за те похвальные усилия, которые она приложила к прославлению Владимира Святого.

Но, в конце концов, мы можем дать только то, что у нас есть. И, несмотря на присутствие сербских государственных людей, столь известных вообще своим религиозным рвением; несмотря на поздравления английских протестантских епископов; несмотря даже на прибытие из Абиссинии двух священников–монофизитов, юбилей православной Руси не ознаменован был никаким делом, и в Киеве не сказано было ничего, внушенного вселенской истиной откровенной религии, глубокими порывами национальной души или, по крайней мере, верной памятью о нашем первом христианском князе. Абсолютно бесплодная в порядке духа и идей, петербургская бюрократия организовала общественную манифестацию по образу и подобию своему, ряд официальных церемоний, вызывающих скорее воспоминание о византийском упадке, чем о заре юной нации. Мы учитываем добрые чувства, которые имелось в виду засвидетельствовать по отношению к христианской религии, даже если она представлена английскими reverends и абиссинскими приносителями жертв. Но этих добрых чувств еще недостаточно, чтобы дать право нашим бюрократам торжественно выступать в качестве истинных представителей всей России. Напрасно позволяют они себе говорить от имени русского народа, когда им нечего сказать, когда они не желают понять прошлое этого народа и не могут ему открыть его будущего. Впрочем, если они грешат самонадеянностью и высокомерием, то этот грех, как и все остальные грехи, несет с собой и соответственную кару. Ибо чем более самоутверждается пустое бытие, тем яснее становится пустота его.

Два лица, занимающие высокое положение, два русских государственных человека из ряду вон выходящего ума и бесспорного благочестия и патриотизма, граф Игнатьев и Победоносцев, — выразили публично свои чувства по поводу девятисотлетия христианства на Руси. И тот и другой окончательно не поняли и до странности исказили истинный смысл великого события, которое они желали прославить, — и в этом случае мы имеем дело не с личным их заблуждением. Но как, согласно христианскому учению, существует милость Божия, связанная с известным положением (grace d’etat), так должна существовать и связанная с известным положением немилость (disgrace d’etat).

Граф Игнатьев[56], председатель панславистского, или, вернее, панрусистского комитета, утверждал, что Владимир Святой принял христианскую религию с той целью, чтобы все славянские народы заговорили в один прекрасный день по–русски и образовали единую нацию и единое государство. Победоносцев, бюрократический глава государственной Церкви, провозгласил, что обращение Владимира Святого имело своей конечной целью основание самодержавия и цезарепапизма русской империи. Немилость, связанная с известным положением, в данном случае настолько очевидна, что мы не считаем нужным распространяться далее по сему предмету.

Но так как историческое событие, создавшее христианскую Россию, уже получило свою оценку с точки зрения панславистской и с точки зрения цезарепапистской, нам остается лишь рассмотреть его с христианской точки зрения. Такой взгляд на предмет имеет еще и то преимущество, что он совпадает с исторической точкой зрения. Ибо исторически несомненно, что Владимир Святой, в эпоху своего обращения, не думал ни об обрусении славянских народов, ни об увенчании цезарепапизма величественным учреждением обер–прокурора Святейшего Синода в Санкт–Петербурге: принимая крещение и приглашая народ последовать его примеру, он хотел лишь стать христианином и сделать русских христианской нацией.

И для того чтобы узнать, как киевский князь понимал христианство, нам нет надобности искажать историю и навязывать беды и неправды нашей эпохи не знавшему их прошлому. Мы ограждены от немилости, связанной с известным положением, и ничто не мешает нам попросту обратиться к древнему летописцу Нестору, который в детстве своем встречал современников Владимира Святого и лучше, чем бюрократы наших дней, мог понять и оценить истинные чувства князя и его народа. Впрочем, нам и не остается другого выбора, ибо летопись Нестора есть единственный источник, сообщающий нам подробности величайшего события нашей истории. Итак, посмотрим, что монах киевских пещер говорит нам о Владимире Святом, его обращении и его христианском идеале.

II

Княгиня Ольга, — читаем мы в древней русской летописи, — крещенная в Константинополе около 950 года, непрестанно увещевала своего сына Святослава[57]последовать ее примеру, говоря ему: «Сын мой, я познала Бога и радуюсь, если ты познаешь, и ты радоваться начнешь». Но суровый воин не хотел и слушать и вместо всякого ответа восклицал: «Как я один приму чужой закон?! Да дружина моя начнет смеяться надо мной».

Таким образом, уже при самом начале нашей истории появляется как главное препятствие к истинному прогрессу России этот слепой национализм, который без всякого предварительного рассмотрения отбрасывает все чужое. Благодаря Богу, взгляд Святослава не одержал верх, и в настоящее время даже наши официальные патриоты, хотя и разделяют в глубине своей души воззрения языческого князя, но все же из приличия принуждены прославлять прямо противоположные взгляды Владимира Святого. Они даже и не замечают, по–видимому, что с их националистической точки зрения наш первый христианский государь совершил великое преступление, отрекшись от веры отцов своих и отбросив национальные традиции, чтобы принять чужую и новую веру от враждебного народа. Впрочем, если бы они жили в его время, они не оказали бы ему серьезного сопротивления: раболепство сильнее национализма, и от государя готовы принять даже истину.

Вера, чуждая национальному язычеству, не была греческой верой: душа Владимира Святого и его народа открылась истинному вселенскому христианству. Христианский Восток, сосредоточенный в Византии, сохранил в ходе веков догматическую истину и дал в своей литургии прекраснейшее выражение религиозному чувству. Но догмат и культ — не все христианство: остается еще социальное и политическое действие истинной религии, организация коллективных сил христианства для возрождения мира, — остается еще воинствующая Церковь. Но эта столь важная сторона христианства была странным образом не понята и отвергнута восточными христианами, в особенности после разделения двух церквей.

Идеал религиозной жизни, преобладавший на Востоке начиная с этой эпохи, был весьма неполон и представлял поразительные аналогии с учениями восточного язычества, с буддизмом и манихейством. Византийские христиане, конечно, знали, что весь мир во зле лежит; но они забывали, что Иисус Христос победил мир в его начале и в его центре и что воинствующая Церковь должна утверждать и прилагать эту безусловную победу во всех относительных сферах человеческого существования. Византийское благочестие направлено было лишь на спасение индивидуальной души, оно не допускало возрождения общества, спасения мира. По взгляду этих полухристиан, человечеству в его целом суждено навеки пребывать во зле; поэтому бесполезно бороться и стремиться к победе над миром, лучше покинуть его, лучше скрыться в пустыню, сделаться монахом и пустынножителем; совершенный христианин — это отшельник, идеал христианской жизни, по крайней мере насколько он может быть осуществлен на земле, — есть святая гора Афон, где тысячи монахов, отрешенные от мира и человеческих интересов, уже много веков безраздельно предаются молитве и созерцанию несотворенного света Фаворского. Таким образом, вместо Церкви воинствующей, на Востоке была лишь Церковь дезертирующая.

Аскетизм есть необходимый элемент религиозной жизни; но, сведенная к этому единственному элементу, Церковь теряет свою жизненную силу и уже не может больше выполнять своего призвания в этом мире.

Византийцы на свой лад применяют евангельские слова: «Отдайте кесарево Кесарю и божие Богу». Богу — формула православной догмы, великолепие литургий, пустота отвлеченного созерцания. Кесарю — деятельная жизнь, все человеческие отношения, общество, история. Царство Божие ограничено храмом, кельею монаха, пещерою отшельника; все остальное — и даже Церковь, как только она выходит из монастыря, — подпадает безусловной и неограниченной власти светского монарха, выше которого нет ничего на земле. Таким образом, исключительно аскетическое понимание христианства необходимо приводит к цезарепапизму, к утверждению абсолютного Государства, поглощающего социальную функцию Церкви и оставляющего религиозной душе лишь личное удовлетворение в одинокой и бездеятельной добродетели. На христианском Востоке мы встречаемся с полным и резким разделением божеского и человеческого, а между тем их внутреннее единение было самой сущностью христианства.

Но как раз в то время, когда утонченные греки отбросили евангельскую жемчужину Царства Божия, ее поднял полудикий русский. Он нашел ее покрытой византийской пылью, и эту пыль вплоть до наших дней благоговейно хранят русские богословы, епископы, состоящие на службе у Государства, и светские бюрократы, правящие Церковью. Что же касается самой жемчужины, то она осталась сокрытой в душе русского народа. Но прежде чем отдать ее душе народной на хранение, Владимир Святой показал ее своим современникам во всей ее чистоте и блеске, как пророчество и залог наших грядущих судеб.

Для Владимира истинная религия не была, как для византийцев, отрицанием природы и человеческого общества, но возрождением их. Впрочем, он сам был живым примером этой положительной силы христианства, не разрушающей земной природы, но направляющей ее на служение более полному проявлению божественной благодати.

В дни своей языческой юности Владимир вел жизнь в высшей степени порочную и преступную. Честолюбивый и жестокий, он напал на своего старшего брата Ярополка, велел убить его и захватить его владения. Получив отказ от княжны, к которой он сватался, он силой взял ее себе в жены, избив предварительно всех ее родственников. При этом, говорит летописец, он был ненасытен в разврате. Ревностный идолопоклонник, он приносил человеческие жертвы туземным богам. Когда он усомнился в силе идолов, он задумал перейти в магометанство, соблазненный главным образом раем Магомета с его гуриями; но он переменил свое мнение, узнав, что Коран запрещает крепкие напитки. «Руси есть веселье питье, — сказал он, — не можем без того быть».

Великий, бесстрашный во зле и заблуждении, доводивший всегда и все до конца, Владимир сохранил этот характер и в обращении своем. Он не стал византийским христианином, то есть христианином наполовину. Ему было в чем раскаиваться; но его раскаяние, как ни глубоко и искренно оно было, не побудило его замкнуться в одиночестве. Он принял христианство в его целом и был проникнут во всем своем существе нравственным и социальным духом Евангелия. Посмотрим же на простодушное, но верное изображение Владимира–христианина, сохраненное нам в летописи Нестора.

После своего крещения Владимир поставил в городе Василеве церковь Преображенья Господня. И сотворил он праздник великий: сварил триста провар меду, и созвал бояр своих, и посадников, старейшин по всем городам, и людей многих, и роздал убогим триста гривен. Праздновал князь дней восемь и возвратился в Киев на Успенье Святыя Богородицы, и там опять сотворил праздник великий, созвав бесчисленное множество народа. Видя, что народ его стал христианским, он радовался душою и телом, и праздновал эти дни (Преображенье и Успенье) ежегодно.

Ибо любил он слова Писания; однажды услыхал он чтение Евангелия: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут»; и еще: «Продайте именья ваши и дайте нищим»; и еще: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где ржа истребляет и воры подкапывают, но собирайте себе сокровища на небе, где ни ржа не истребляет, ни воры не крадут»; и Давида, говорящего: «Блажен муж милующий и дающий». Слышал он и Соломона, говорящего: «Дающий нищему Богу взаймы дает». Услышав это, повелел он всякому нищему и убогому приходить на двор княжий и брать все, что ему нужно: питье и еду и куны[58]из казнохранилища. Он отдал еще и следующий приказ, говоря: «немощные и больные не могут дойти до двора моего»; а посему повелел он взять телеги, нагрузить их хлебом, мясом, рыбой, различными овощами, медом и квасом в бочках и возить их по городу, спрашивая: «где здесь больной или нищий, не могущий ходить?» — И таким раздавали все, что им было нужно.

Исполненный отеческой заботливости о малых и бедных, Владимир обращался как с истинными братьями с окружавшими его избранными людьми, советниками своими и дружиной. Совершеннейшее равенство и свобода царили при киевском дворе. Несмотря на новую связь России с Византийской империей, «священное и божественное величество» византийских «базилевсов» не отпечатлелось на русском князе. Нестор сохранил нам анекдот, прекрасно характеризующий чисто человечный дух нашей первобытной монархии. За одной из обильных трапез, которые Владимир ежедневно устраивал для своей дружины, гости, подпивши, стали ворчать на князя, говоря: «плохо нам приходится, мы едим деревянными ложками, а не серебряными». Владимир, услыхав это, велел выковать для всей своей дружины серебряные ложки, сказав: «Серебром и золотом я не добуду дружины, а с дружиной добуду и серебра и золота». Ибо Владимир, добавляет летописец, любил свою дружину и совещался с ней о делах государственных, о войнах и о строе земли.

Впрочем, после своего обращения Владимир предпринимал только оборонительные войны против туранских кочевников, совершавших постоянные набеги на его страну. «И он жил в мире с окольными князьями: с Болеславом Польским, с Стефаном Венгерским и Андрихом Чешским; и был между ними мир и любовь».

Вот, наконец, последняя черта, дополняющая образ истинно русского и истинно христианского монарха. «Владимир жил во страхе Божием; между тем умножилось число разбойников, и сказали епископы Владимиру: вот умножились разбойники; отчего ты не казнишь их? Он же ответил им: боюсь греха».

Мы не касаемся здесь вопроса о том, не ошибался ли Владимир в данном частном применении евангельских заповедей. Нам важно установить, что он стремился применять христианскую мораль ко всем вопросам общественного и политического характера. Он не хотел быть христианином только в частной своей жизни, он хотел быть им и как глава Государства, в деле внутреннего управления, а также в международных сношениях с остальным христианским миром. Верховным правилом его политики было не поддержание своей власти, не национальный интерес или национальное самолюбие, но правда, любовь и мир.

Владимир признал основное начало христианского Государства и завещал осуществление его русской истории. После него сын его Ярослав и внук его Владимир Мономах были истинно христианскими государями. Но, несмотря на их усилия, Киевская Русь, ослабленная братоубийственными раздорами в доме Рюрика, бессильна была осуществить свое призвание. Нашествие татар и перенесение национального центра на север придали новое направление нашему политическому развитию. Христианское Государство, только намеченное в Киеве, уступило место татарско–византийскому деспотизму Москвы и тевтонскому абсолютизму Санкт–Петербурга.

Какова же общая причина этого великого исторического отклонения? Отчего росток социального и политического христианства, посаженный на русскую почву девятьсот лет тому назад, так скоро уступил злотворным влияниям? Какая сила или какой злой рок подменил в христианской Руси идеал Владимира Святого идеалом Навуходоносора?

III

Бог вочеловечился в лице еврейского Мессии как раз в то время, когда человек стал богом в лице римского Кесаря. Иисус Христос не нападал на Кесаря и не оспаривал его власти; но Он возвестил истину о нем. Он сказал, что Кесарь не Бог и что власть Кесаря вне Царства Божия. Воздавать Кесарю той монетой, которую он чеканит, а остальное Богу, — это есть то, что теперь называют отделением Церкви от Государства, отделением необходимым, пока Кесарь язычник, и невозможным, как только он стал христианином. Христианин, будь он даже король или император, не может оставаться вне Царства Божия и противопоставлять свою власть власти Бога. Верховная заповедь «отдайте Божие Богу» безусловно обязательна для Кесаря, если он хочет быть христианином. Он тоже должен отдавать Божие Богу, то есть, прежде всего, верховную и безусловную власть на земле; ибо, чтобы действительно понять слово о Кесаре, обращенное Господом к врагам Его, когда Он шел на страдание, надо дополнить его другим, более торжественным словом, сказанным Им по воскресении ученикам своим, представителям Его Церкви: «Дана мне всякая власть на небе и на земле» (Матфей, XXVIII, 18). Вот текст формальный и решающий, и он не может быть добросовестно истолкован двояко. Те, кто истинно веруют слову Христа, никогда не согласятся допустить возможность Государства, отделенного от Царства Божия, мирской власти, безусловно независимой и державной. Есть только одна власть на земле, и эта власть принадлежит не Кесарю, а Иисусу Христу. Если слово, сказанное о динарии, лишало Кесаря его божественности, то это новое слово лишает его самодержавия. Если он хочет царствовать на земле, то он не может царить собственной властью, а должен стать представителем Того, кому дана всякая власть на земле. Но как может перейти к нему подобное полномочие?

Открыв человечеству Царство Божие, которое не от мира сего, Иисус Христос дал и все необходимые средства для реализации этого Царства в мире. Возвестив в своей первосвященнической молитве совершенное единство всех как цель своего дела, Господь пожелал дать этому делу реальную и органическую основу, учредив свою видимую Церковь и дав ей, для ограждения ее единства, единого главу в лице святого Петра. Если можно найти в евангелиях указание на передачу полномочий, то только это. Никакая мирская власть не получила от Христа какой–либо санкции или какого–либо обетования. Иисус Христос основал только Церковь, и основал Он ее на монархической власти Петра: «Ты еси Петр, и на этом камне Я создам Церковь мою».

Таким образом, христианское Государство должно стоять в зависимости от Церкви, основанной Христом, а сама Церковь зависит от главы, Христом ей данного. В конечном счете христианский Кесарь лишь через Петра имеет участие в царской власти Христа. Он вообще не может иметь никакой власти помимо Того, кто облечен полнотой всякой власти, и не может царствовать помимо того, кому вручены ключи Царства. Чтобы быть христианским, Государство должно быть подчинено Церкви Христа; но, чтобы это подчинение не было фиктивным, Церковь должна быть независимой от Государства, она должна иметь центр единства вне Государства и над ним, она должна быть воистину Вселенской Церковью.

В 1885 году официальный документ, исходивший от русского правительства[59], объявил, что Восточная Церковь отреклась от своей власти и передала ее в руки царя. Никто из представителей официальной Церкви не выразил протеста против подобного утверждения[60], и все дальнейшие выступления нашего клира могут служить лишь подтверждением вышесказанного заявления. Впрочем, цезарепапистский манифест петербургских бюрократов был лишь формальным признанием уже совершившегося факта. Нельзя отрицать, что Восточная Церковь действительно отреклась от своей власти в пользу власти светской; спрашивается только, имела ли она право это сделать и может ли она после этого считаться представительницей Того, кому дана всякая власть на небе и на земле. Сколько ни терзайте евангельские тексты, относящиеся к тем вечным правам, которые Иисус Христос завещал своей Церкви, в них все равно не найдете права передачи этих полномочий в руки светской власти. Власть, заявляющая притязание заместить Церковь в земном ее призвании, должна была бы по крайней мере получить одинаковые с ней обетования прочности.

Мы не думаем, чтобы наши иерархи отказались добровольно и по зрелому размышлению от своих церковных прав. Но если Восточная Церковь потеряла в силу известных событий то, что принадлежало ей в силу божественного права, то очевидно, что врата адовы одолели ее и что, следовательно, она, в своей отдельности, не есть незыблемая Церковь, основанная Христом.

Мы не желаем также делать светское правительство ответственным за ненормальное положение Церкви в Государстве. Это последнее было право, когда отстаивало свою независимость и свое главенство против духовной власти, представлявшей лишь частичную и национальную Церковь, разобщенную с велики христианской общиной. Когда утверждают, что Государство должно подчиниться Церкви, то при этом всегда имеют в виду Церковь единую, нераздельную и вселенскую, основанную Христом.

Управление какой–либо отдельной национальной Церкви есть лишь историческое и чисто человеческое учреждение. Тогда как глава Государства есть законный представитель нации как таковой, и иерархия, которая хочет быть национальной и только национальной, должна волей–неволей признавать светского государя своим безусловным владыкой. Сфера национального бытия может в самой себе иметь лишь один и единственный центр, главу Государства. Епископат какой–либо отдельной частной Церкви может, по отношению к Государству, притязать на верховенство апостольской власти лишь в том случае, если он действительно связывает нацию с вселенским или международным царством Христа. Национальная Церковь, если она не хочет покориться абсолютизму Государства, то есть перестать быть Церковью и сделаться департаментом гражданской администрации, необходимо должна иметь реальную опору вне Государства и нации, — связанная с этой последней природными историческими узами, она должна в то же время, в своем качестве Церкви, входить в состав более широкого социального круга, с независимым центром и вселенской организацией, причем местная Церковь может быть лишь частным органом этой последней.

Лица, стоявшие во главе русской Церкви, не могли в борьбе с всепоглощающим абсолютизмом Государства опираться на свою религиозную метрополию, которая сама была не более как национальной Церковью, с давних пор порабощенной светской власти. Не религиозную свободу, а цезарепапизм унаследовали мы от Византии, где это антихристианское начало беспрепятственно развивалось после разделения церквей. Греческая иерархия, сама оттолкнув мощную опору, которую она дотоле находила в независимом центре Вселенской Церкви, оказалась оставленной на произвол Государства. До разделения, каждый раз, как греческие императоры вторгались в область духовную и угрожали свободе Церкви, представители этой последней — будь то святой Иоанн Златоуст, или святой Флавиан, или святой Максим Исповедник, или святой Феодор Студит, или святой патриарх Игнатий — обращались к международному центру христианства, прибегали к авторитету Державного Первосвятителя и находили в Риме верное убежище и непоколебимую опору их делу. Греческая Церковь в те времена была и сознавала себя живой частью Церкви Вселенской, — частью, тесно связанной с великим общим центром единства — апостольским престолом Петра.

Эти отношения зависимости от преемника первоверховных апостолов, от священника Божия, эти чисто духовные, законные и исполненные достоинства отношения были заменены мирским, незаконным и унизительным порабощением простым мирянам и неверным.

Тут дело не в исторической случайности, но в логике вещей, неизбежно отъемлющей у всякой чисто национальной Церкви ее независимость и достоинство и налагающей на нее более или менее тяжелое, но всегда позорное иго светской власти.

Во всех странах, где Церковь сведена к национальному учреждению, светское правительство (будь то самодержавное или конституционное) пользуется безусловной полнотой всяческой власти, а церковная организация является лишь специальным министерством, зависящим от общегосударственной администрации. Национальное Государство здесь реальное и законченное тело, живущее собой и для себя, а Церковь есть только часть или, лучше сказать, одна сторона этого общественного организма, — часть или сторона, безусловно подчиненная политическому целому и существующая для себя только в абстракции.

Это рабство Церкви несовместимо с ее духовным достоинством, с ее божественным происхождением, с ее вселенским призванием. С другой стороны, рассуждение доказывает, а история подтверждает, что долговременное существование двух властей и двух правительств, равно независимых и державных, в пределах одной и той же земельной области, в границах одного национального Государства, безусловно невозможно. Такая диархия неизбежно приводит к антагонизму, который может закончиться лишь полным торжеством светской власти, ибо только она действительно представляет нацию, тогда как Церковь, по самой своей природе, не есть учреждение национальное и может стать таковым, лишь потеряв действительный смысл своего существования.

Владимир Святой, «радовавшийся в душе и в теле своем, видя, что народ его стал христианским», желавший быть отцом своих подданных и братом равных ему, постиг смысл Царства Божия, которое, по словам апостола, есть «правда, мир и радость о Духе Святом» (Рим. XIV, 17). Но для осуществления Царства Божия в жизни социальной и политической, для создания истинно христианского государства, Россия должна была подчиниться установленному Христом порядку, вступить на открытый Им путь. Этот порядок и этот путь — церковная монархия. Чтобы быть христианским, национальное Государство должно получить свою санкцию от духовной власти, воистину вселенской и существующей по божественному праву.

Христианское Государство есть Государство, вносящее, по мере средств своих, религиозное и нравственное начало христианства во все отношения общественной жизни. Оно есть главное орудие, при помощи которого христианская религия должна осуществить свое социальное дело. А так как это дело по самому существу своему есть дело вселенское, то и христианское Государство не может ограничиться защитой эгоистических и исключительных интересов отдельной нации, но должно направить национальные силы, находящиеся в его распоряжении, на служение всему христианскому миру.

Но интересы христианского мира не поручены непосредственно национальному Государству; поэтому, если оно желает послужить им, Государство должно подчиниться международному учреждению, действительно представляющему христианскую вселенную, то есть кафолической Церкви. Глава христианского Государства должен быть сыном Церкви. Но дабы он мог им быть на самом деле, Церковь должна иметь власть независимую и по существу своему стоящую выше власти Государства. При всей доброй воле, светский монарх не может быть истинным сыном Церкви, раз он в то же время глава ее и правит ею при посредстве своих чиновников.

Если национальное Государство самоутверждается как законченное и самодовлеющее социальное тело, оно не может более входить как живой член в состав вселенского тела Христова. А если оно вне этого тела, оно уже не есть христианское Государство и лишь возобновляет в лице своем языческий цезаризм.

Церковь в России, лишенная всякой точки опоры, всякого центра единства вне национального Государства, по необходимости подпала в конце концов светской власти, а эта последняя, не имея более ничего на земле выше себя, не получая ниоткуда религиозной власти, с неменьшей необходимостью пришла к антихристианскому абсолютизму. Мы знаем теперь, какая власть и какой злой рок мешали до сих пор России осуществить идеал христианского Государства, завещанный ей Владимиром Святым: то была роковая власть национального обособления, приведшая нашу церковь к рабству, а наше Государство к цезарепапистскому деспотизму. Если мы даже допустим, что с исторической точки зрения это обособление было в свое время полезно для России, дав больше свободы естественному развитию ее национальных сил, то во .всяком случае следует признать, что материальный рост русского народа достиг в настоящее время своего предела. Она представляет социальное тело в 110 миллионов душ, пользующееся гражданскими правами с 1861 года. Пришло время для этой необъятной национальной силы вступить сознательно и свободно во вселенское тело Христово.

Для этого ей необходимо отказаться от двух вещей, представляющих в сущности одно: от порабощения национальной церкви и от абсолютизма Государства. Мы верим, что Россия откажется от них, и имеем основания для такой веры. Существуют от 12 до 15 миллионов русских, предки которых в семнадцатом столетии, проникнутые истинной идеей Церкви (которой они не могли, однако, по неведению дать практического применения), восстали против официальной церкви Московского государства. Большая и наиболее последовательная часть этих раскольников превосходно выразила самую сущность нашего национального вопроса, заявив, что цезарепапистское Государство и официальная Церковь как его орудие представляют царство антихриста.

Не доказывает ли подобное суждение (преувеличенное по своей форме, но совершенно справедливое по существу), произнесенное весьма невежественными и стоявшими вне всякого постороннего влияния крестьянами, что душа русского народа не была окончательно захвачена византийским поклонением идолу государственности и что подновленный кумир языческой монархии не одолел веры Владимира Святого. За религиозным протестом семнадцатого века последовала реформа Петра Великого, давшая России науку и все средства для умственного развития.

Наше дело приложить эти средства возросшей культуры к разрешению великого церковного вопроса, который безуспешно был поднят нашими раскольниками два века тому назад. У них не было недостатка в доброй воле, но им недоставало знаний.

У нас есть эти знания, или мы, по крайней мере, можем приобрести их, но хватит ли у нас доброй воли? Если мы исполним свой долг, смысл бытия России станет ясен и понятны будут ее исторические судьбины: живой росток христианского Государства в начале; затем в течение долгих веков тяжелая работа материального приготовления, физического роста, создания могучего и централизованного Государства; затем великая проблема Церкви, глубоко почувствованная и бурно поднятая, но не получившая действительного разрешения благодаря отсутствию умственной культуры. Восполнить этот недостаток призвано было провиденциальное дело великого реформатора, проведшего национальный дух через школу европейской науки. И, наконец, теперь — по выходе из этой школы — сильная и разумная Россия, призванная подтвердить крещение, полученное ею девять веков тому назад, добровольным отказом от дурного начала эгоизма и национального обособления и открытым признанием себя тем, чем она должна быть и что она есть в глубине души своей, — живой и нераздельный частью великого вселенского единства.