Хлеб и вино
Вильгельму Хайнзе
1
Город покоен вокруг; улочек тихо свеченье,
И в разноцветье огней шум экипажей скользит.
Отдых дать радостям дня спешат домой горожане,
Где задумчивый ум взвесит приход и расход
В тихой укромности дома; рынок же хлопотливый
Пуст уже: ни цветов, ни фруктов, ни плодов мастерства.
Но из далёких садов музыка струн раздается;
Может быть, это влюбленный, может быть, одинок.
Кто-то о друге далеком вспомнил, о юности общей.
Свежестью возле газонов веют фонтанов прыжки.
В сумерках тихо поют колокола в перезвоне;
Сторож, уже заступив, громко число возгласил.
Ветер пришел издали, крону волнуя дубравы.
Но посмотри! То луна - нашей планеты прообраз -
Тайно взошла; вся в мечтаниях. Ночь объявилась сполна.
Ничуть не заботясь о нас, доверху звёздами полнясь.
О, как пришелица эта сияет, вводя в восторг изумленья,
О, как роскошно печальна над этими высями гор.
2
Таинственна милость Духом-высоких, чудесна;
Но никому не известно, откуда и что к нам приходит от них.
Милостью движим наш мир и надежда души человечьей.
Что нам готовит она, не узнает даже мудрец.
Ибо хочет того воля верховного Бога, любящего тебя,
И потому - любишь ты солнечный день.
Но временами и тень любят ясные очи.
Ищут усладу сна, прежде чем в том нужда.
Или же верный супруг смотрит в Ночь неотрывно.
Да, наш долг - освящать пенье её и венки.
Ибо святитель она странствующих и мертвых,
Вечная в пребыванье, в духе свободнейшем вся.
Может, впрочем, она нам даровать и забвенье.
Святостью напоив; если же время вдруг дрогнет.
Шатким становится - прочность мы обретаем во мгле.
Может нам Ночь даровать льющееся слово.
То, что есть у влюбленных, что как бессонный ручей
Полнит бокал их отвагой, влагой, что жизнью струится.
А священная память дом обретает в Ночи.
3
Впрочем, таим мы напрасно сердце в груди, напрасно
Держим утайной отвагу, мальчики и мастера.
Разве нам может преградой кто-то стать, радости нашей?
Разве огонь божества в нас ночью и днем не горит.
Сущим чтоб стать? так приди же! чтоб мы очами -
в Открытость,
Чтоб сокровенность искали, как далеко б ни идти.
Прочно Единое, крепко; в полдень или же в полночь
Мера всегда неизменна: общая мера для всех.
Но и дарована каждому мера своя, как подарок.
Каждый шагает дорогою той, что по силам ему.
Что ж! Пусть насмешки и колкости жалят полётность
безумия,
Если оно вдруг вселяется Ночью священной в певца.
Значит, на Истм нам, туда! к моря открытому грохоту,
Где сам Парнас, где снега озаряют дельфийский гранит.
Там, в Олимпа стране, на высоте Киферона,
Средь виноградников тех, среди елей и пихт.
Где начинают струенье Фива и Йемен в край Кадмы,
Движется будущий Бог наш, нам указуя возврат.
4
Благословенна Эллада! дом небожителей вышних.
Значит, истинным был наших наставников сказ?
Праздничный зал! Море - пол, ну а столы - это горы,
Для уникальнейшей трапезы испокон веку они!
Только где же здесь троны? храмы где и кувшины.
Те, что полны нектара, пищи для пенья богов?
Где свеченье речей их, уходящих в безбрежность?
Дремлют Дельфы; где музы, где великий тот рок?
Где внезапность его, где счастье преодоленья.
Что громоподобно ветром и светом в тебя?
Отче Эфир наш! изустно так восклицалось бессчетно.
Но в одиночку никто еще жизнь свою не пронёс.
Благо это раздали, радостно поделили, с чужаками ликуя.
Но растет в сновиденьях слова мощная весть:
Свет наш, Отче! далече льется символ древнейший.
То наследство от дедов метко плод нам несет.
Ибо жители Неба к нам зайдут непременно.
Глубоко потрясая, к нам из тени ворвется их день.
5
Неощутимо вначале приходят они; только дети
Им навстречу бегут, счастье это слишком светло,
И человек им напуган, едва ли полубог сможет вызнать.
Кто же они под именами, кто эти идущие к нему с дарами.
Но терпение их велико, их радости наполняют его сердце.
Но этим благом он все же не умеет воспользоваться вполне.
Он то созидает, то транжирит, почти не различая
святость и греховность.
Которой он безрассудно-благосклонно касается
осеняющей рукой.
Небожители в снисхожденье молчат, но потом приходят
уже взаправду,
И привычны становятся люди для счастья и для света дня,
И для созерцаний, открывающихся очам,
для созерцаний лика.
Того, кто искони был поименован как Единое-и-Всё;
И вот уже глубоко наполнилась молчаливая грудь
свободой упокоенья.
И впервые все желанья-стремленья в единстве сошлись.
Таков человек: если с ним само благо и с дарами к нему
сам Бог, -
Не узнаёт и не видит он этого без тягот и испытаний.
Лишь с ними он прозревает, что же истинно любит.
Лишь тогда отыщет слова, что взойдут
благоуханьем цветов.
6
И вот он созрел, чтоб всерьез чтить богов, блаженных
от века.
Чтоб всё в нем правдиво и живо им пело из сердца хвалу.
Кто не по нраву Высоким, тому свет в глаза не ворвётся,
Праздноискательства искус Эфир никогда не простит.
В присутствии Небожителей будем
достойно-почтительны.
Пусть в прекрасных порядках народы свой дух соберут.
Чтоб в наслоениях медленных храмы прекрасные
выстроить
И города благородные на побережьях морских...
Но где ж они? где цветенье знакомое, где короны пиров?
Афины померкли и Фивы; стихнул звон оружейный
На Олимпийских дорогах, ветр золотых колесниц,
И никогда уж венки не украсят Коринфа флотилии.
Но почему же умолкли древних святилищ хоры?
Почему вдруг закончилась радость танцев и плясок
священных?
Почему чело человека Бог осенять перестал.
Почему он как прежде клейма не ставит
на избранниках божьих?
Или ж явился он сам, приняв человеческий образ.
Чтоб в утешении этом празднество Неба свершить?
7
О друг мой! мы слишком поздно пришли,
и хоть живы бессмертные, но далёко над нами они,
в мире другом.
Бесконечно творят они там, но без внимания к нам.
Живы ли мы - им всё равно; этим щадят они нас.
Ибо отнюдь не всегда смог бы вместить их слабый сосуд,
Лишь временами может нести полноту божества человек.
Сон о богах - вот наша жизнь на земле.
Но блуждания странствий - нам в помощь,
подобно дремоте.
Крепость нам дарит нужда, ночь же - силою к сердцу.
Покуда в бронзовых зыбках подрастают герои,
уподобляясь богам.
Громом приходят они. Мне же мнится всё чаще:
Лучше уйти в сновиденья, чем без товарищей быть.
Чем жить в ожиданье пустом, не зная, что сделать, сказать.
Да и нужны ли поэты в скудную эту эпоху?
Но они, говоришь ты, подобны жрецам винобога.
Из края в край пилигримы в этой священной Ночи.
8
Были же времена, давними они кажутся.
Ввысь поднявшие всех, кого осчастливила жизнь.
Потом отвернул Отец лик свой от рода людского,
И тень печали нашла на нашу землю сполна.
Тогда напоследок явился тихий, с небесным
Нас утешеньем, провозвестив завершение Дня
И, исчезая, весть нам оставил, что был здесь однажды
И что вернется обратно: хор небесных даров.
Чтобы могли мы возрадоваться попросту по-человечьи.
Ибо для радости-в-духе слишком велик стал Господь
Между людьми, и к тому же силы давно уже нет в нас
Для радостей наивысших, лишь благодарность жива.
Хлеб - плод земли, и все же промыт он сияньем.
А бог-громовержец приносит нам добрую радость вина.
Вот почему в нас живут мысли о жителях Неба,
О бывших некогда с нами и вера в их правый возврат.
Вот почему не смолкают песни поэтов серьезных.
Славящих винобога и не тщетно — Отца.
9
Верно реченье поэтов: Он с ночью день примиряет.
Извечно Неба чело то ввысь, то долу ведёт.
Неизменно доволен и свеж, как крона ели зеленой.
За это он любит её и плющ, что идет на венки.
Ибо он в пребыванье, следы богов улетевших
Сам он безбожному роду в нашу приносит тьму.
И если Ветхая Песнь о божьих детях пропета.
То это мы, это мы; это плод Гесперид!
В точности и волшебно это с нами свершилось.
Верит, кто испытал! хотя и не легок сей путь.
Творить не способен никто, ибо мы бессердечные тени.
Покуда отец наш Эфир каждого не освятит.
Грядёт между тем сын Вершин,
факельщик междумирный,
Сириец, спускается к нам, в нашу долину теней.
Всё это видят волхвы; улыбка бездонно сияет.
Из плененной души, свет заливает взгляд.
Унежен в объятьях Земли, кроток Титан в сновиденьях,
И даже сам Цербер капризный вина вкушает и спит.
