Грезящий Себастьян
Адольфу Лоосу
1
Мать носила дитя под луною, под белою,
в тени орешника и бузины вековой,
хмельная от маковых соков и плача дрозда;
и тихо склонялся над нею
в состраданье великом лик бородатый,
хотя едва был заметен в туманности окон;
и старые праотцев вещи лежали,
дряхлея; любовь, осень, мечтанья.
Стало быть - смутный день года, печальное детство,
когда опускался мальчонка тихонько
к тем водам прохладным, к серебряным рыбам;
Покой и Лицо;
когда ж, каменея, он бросился как-то пред вороными,
взбешёнными чем-то, то в серой ночи
звезды наступило над ним восхожденье.
В другой раз он матери руку как лед
держал, когда шли сквозь погост Петер-Санкта
той осенью поздней; вдруг нежный покойник,
что в сумраке склепа лежал тихо-тихо,
поднял на него леденящие веки.
И все же он маленькой птичкой был в роще,
давно облетевшей, игрой колокольной
ноябрьских вечерий, молчаньем отцовским,
когда в сновидении зыбком спускался
по лестнице шаткой во мгле предрассветной.
2
Кротость души одинокой. Вечера зимность.
Смутные пастухов силуэты возле старого пруда;
дитя в шалаше из соломы; о, как незаметно
упадал этот Образ в черноту лихорадки.
Ночь; та, что священна.
В другой раз возле сильной отцовской руки
молча взбирался на угрюмость кальварской вершины[47],
а в брезжащих нишах межскальных
ритмами мифа шла голубая фигура,
из раны под сердцем пурпуром кровь вытекала.
О, как неслышно крест воссиял в смутной душе!
Любовь; по черных углам - таянье снега,
синим ветром орешника старые ветви промыты,
плотные своды лещины;
тогда и явился мальчонке алый тот ангел.
О радость; в прохладе вечерней гостиной -
сонаты звучанье,
а сверху на балке коричневой куколки свет серебристый,
и вдруг из нее бабочки голубеющей появленье.
О близость смерти! В каменность мощной стены
уткнулось вершинное злато; смолк и ребенок,
и в марте всё том же зачахли лунные лики.
3
Алость пасхальных колоколов в склепе ночи,
серебряных звезд голоса:
благоговейно омыты темным безумьем уснувшего лба.
О, как тихо скольжение вниз по синей реке;
оживленье смыслов забытых, когда в зеленых ветвях
дрозд в Закат Чужестранность позвал.
В другой раз, под вечер возле костлявой старца руки
шел вдоль ветшающих стен городских, вдруг
некто в черном плаще, на руках его - розовый мальчик...
Под тенью лещины тогда дух зла внезапно дохнул.
Наощупь по зеленым ступеням лета. Как незаметно
и кротко сад одряхлел в буром осеннем молчанье;
ароматы старых кустов бузины; о, эта печаль и тоска их,
когда в тени Себастьяна серебряный ангела голос
умолк безвозвратно.
