Мы приобрели бесценный опыт. Теперь мы научились видеть великие события мировой истории снизу, с точки зрения отверженных, не внушающих доверия, униженных, бесправных, угнетенных, оскорбленных. Другими словами, с точки зрения страдающих.

— Дитрих Бонхёффер

Когда пробуждаются угнетенные во всем мире, их протест обращен прежде всего не против религии, а против угнетающего их социального порядка и той идеологии, которая его поддерживает… А так как эти идеологии содержат элементы религии, то религия должна стать объектом критики… Учитывая это обстоятельство, мы не можем начинать с вопроса о том, как нам говорить о Боге в совершеннолетнем мире. Сначала нужно ответить на вопрос: как сказать людям, которые ведут недочеловеческую жизнь, что любовь Бога делает всех нас единой семьей?

— Густаво Гутьеррес

Закончилась ли эпоха «современной теологии»? Все вокруг настойчиво указывает на это. И нетрудно понять, почему это так. Ведь современная теология возникла в том культурном сообществе, где религия отступала, а скептицизм, казалось бы, побеждал на всех направлениях. «Проект» современной теологии состоял в том, чтобы сделать веру убедительной для творцов нового интеллектуального мира, которые с ней расставались. Современная теология обращалась, по точному определению Шлейермахера, к «образованным людям, презирающим религию». По мнению Вильгельма Паука[291], Шлейермахер, как и все последующие современные теологи, надеялся «вновь сделать религию, которой грозит забвение… неотъемлемой частью интеллектуальной жизни современности».

Но сегодня отступает и сдает позиции как раз то культурное сообщество, в котором зародилась современная теология. И сейчас, когда начинается период, называемый «эпохой постмодернизма», забвение грозит уже не религии, а самому современному миру. Уже ясно, что появилась потребность впостмодернистскойтеологии. Но какой должна быть эта теология? И каким должен быть ее проект?

Я считаю, что постмодернистская теология необходима, но не думаю, что ее нужно изобретать. Ее существенные элементы и ее характерный «проект» обнаруживаются уже сами. Однако я убежден также и в том, что, хотя историческая миссиясовременнойтеологии в основном завершена, она породила такие идеи, без которых никакая постмодернистская теология существовать не сможет. Постмодернистская теология нужна нам для того, чтобы решать задачи, связанные не с упадком религии, а с ее новым расцветом; не со смертью Бога, а с возрождением богов; не с распространением скептицизма, а с новым восприятием сакрального; не с индивидуальным благочестием, а с политической верой. Но в то же время не должны быть утрачены великие достижениясовременнойтеологии: ее исторический подход, ее критическая направленность, ее стремление к концептуальной ясности.

I

Сегодня и религия и теология испытывают переориентацию. Если раньше теология создавалась в центре для последующего потребления на окраинах, то теперь направление движения меняется на противоположное. Сейчас именно периферия влияет на центр. Если раньше религиозная истина провозглашалась «наверху» и затем по иерархическим каналам передавалась «вниз», то теперь концы этой вертикали поменялись местами.

Это все переворачивающее движение потребует от теологов, работающих в центре, научиться «слушать окраины». Когда это произойдет, они обнаружат, что большого внимания с их стороны требуют два явления, которыми мало интересоваласьсовременнаятеология: многообразие религий (особенно в их политических проявлениях) и огромная, но смутная сила народного благочестия, того, что по–испански называют religion popular. Что касается других религий, то наиболее настойчивый вызов исходит от тех из них, что вступают в соприкосновение с христианским миром, т. е., находятся как бы на его окраинах. И как раз снизу и с краев бунт народной религии подрывает фундамент величественного зданиясовременности.

Современнаятеология достигла замечательных интеллектуальных результатов. Она предложила большой набор вполне удовлетворительных ответов на вопрос, который она перед собой поставила: «Как интерпретировать христианскую веру для человека, разделяющего «современное» мировоззрение?» И дело не в том, что предложенные ответы стали неудовлетворительными. Дело в том, что изменились сами вопросы.

Всякая современнаятеологияимеет два полюса — теос илогос:представление о Боге и теорию «современного» мира. И хотя неоортодоксия, неосхоластика и теология процесса по–разному определяли эти полюсы, в свете ситуации после конца Нового времени эти различия выглядят не столь значительными, как это представлялось во время создания соответствующих теологий. Все эти непохожие друг на друга теологические школы объединяло общее для них горячее стремление сказать нечто важное мыслящему, образованному, скептически настроенному «современному человеку». Ни Барт, ни Маритен, ни Тиллих не писали для массового читателя и уж никак не для массы простых верующих. Пожалуй, они писали для той части самих себя, которая знала изнутри, что значит быть скептически настроенным «современным человеком».

С приходом постмодернистской культуры оказались под вопросом все три составляющие современной теологии: представление о Боге, представление о мире и, что особенно важно, предполагаемый адресат теологии. Когда последствия второй мировой войны. были до конца осознаны, само представление о современном мире, сформировавшее современную теологию, перестало быть удовлетворительным: оно начало утрачивать достоверность. В современной истории открылось нечто зловещее, о чем не знала современная теология. В самом деле: разоблачение того, что произошло в Освенциме, не помешало современному миру и дальше творить геноцид, а то, что случилось в Хиросиме, не заставило человечество отказаться от производства ядерного оружия. И тогда что–то начало меняться. Теологи все больше стали воспринимать современное представление о мире (логос) не как нечто ценное, куда следует вернуть религию, а как безнадежно порочное мировоззрение. Современный человек оказался для теологии не адресатом, а неожиданной трудностью. Современная теология утратила тот полюс, на котором располагался ее образ мира.

Затем зашатался также и другой полюс — теос.Конечно, у теологов никогда не было единства относительно деталей разных «учений о Боге». Однако все они сходились в том, что Бог универсален, всем одинаково доступен и открыт для всех. Современная теология едва ли допускала мысль о пристрастном Боге, принимающем чью–то сторону в исторической борьбе, или же о таком Боге, к которому члены разных социальных и этнических групп должны идти принципиально разными путями. Теперь, однако, эта презумпция универсальности тоже оказалась под вопросом.

На окраинах современного мира, в гетто и трущобах возник резкий протест против этого представления о Боге: ему был противопоставлен образ Бога, который принимает сторону обездоленных, а не властвующих и для познания которого необходима принадлежность к определенной социальной, этнической и т. п. группе. Всесовременныетеологии претендовали на принципиальную универсальность, они обращались ко всем верующим и здравомыслящим людям. Но теперь эта претензия на универсальность была поставлена под сомнение. Негры и женщины, бедняки и те, кто не принадлежит к западной культуре, — все настаивают на том, что эти якобы всеобъемлющие теологии на самом деле узкие и ограниченные, что эти теологии белые, мужские, западные и буржуазные; и они неудовлетворительны потому, что явно пребывают в неведении относительно собственной, близорукости. И вот свойственный современной теологии образ Бога, покачнувшись, рухнул перед лицом того, что многие «современные теологи» восприняли как почти политеистический всплеск пристрастных и даже несовместимых воззрений. Кто же Бог — негр, нищий, индеец или женщина? Каждый из этих образов был основан на сугубо частном опыте.

Однако самый сильный удар по проекту современной теологии нанесло не оспаривание достоверности двух ее полюсов. Решающим ударом стало крушение ее (не всегда отчетливо выраженного) представления о собственном адресате. Теологи нового поколения, среди которых много женщин, негров, жителей Африки, Латинской Америки и Азии, не согласились с тем, что их работа должна прежде всего произвести благоприятное впечатление на «образованных людей, презирающих религию». Вместо этого они начали разрабатывать теологию в диалоге с презираемыми, с «сердитыми бедняками» и с культурно подавляемыми слоями общества. Именно это реально изменило ситуацию.

Правда, сначала «современные» теологи в большинстве своем не поняли, что эта перемена адресата нанесла смертельный удар по их теологическому проекту. Привыкшие сосредоточивать все внимание на содержании теологии и не продумывавшие ни условия, из которых возникает теологическая продукция, ни социальное значение теологических идей, они не могли осознать, что это новое понимание теологией своих задач оказалось самым важным изменением. Однако именно так оно и было. Можно было бы и дальше спокойно обсуждать новые представления о Боге и о мире в привычных для современной теологии рамках. Но как быть, если меняется социальный и институциальный контекст, в котором существует теология? Если под вопросом оказываются адресат и мотивы теологии, хотя и то и другое предполагалось очевидным? Что происходит, когда теологи обращаются не к презирающим, а к презираемым? Когда случаются такие перемены, это означает, что сдвинулось нечто существенное. Теперь изменились сами правила игры, а не просто ее приемы. Современная теология, знаменитая своей изобретательностью, легко пережила бы даже самый радикальный пересмотр образов Бога и мира. Но она не смогла устоять перед принципиально новым определением своих целей и задач, перед решающим вопросом о том, к кому, она должна обращаться и перед кем нести ответственность. Иначе говоря, она не смогла пережить тотального неприятия своего проекта. И тем не менее я не считаю, что достижения современной теологии бесполезны для проекта новой, постмодернистской теологии.

II

Станет понятнее, почему постмодернистская теология должна усвоить подлинные достижения современной критической теологии, если от структуры мы перейдем к вопросам содержания. Наступающая эпоха будет «религиозной» в том же смысле, в каком современный буржуазный мир можно назвать безрелигиозным. Но это вовсе не обязательно хорошо. Те, кто с тревогой наблюдал возврат к клерикальному террору в Иране,, продолжающееся кровопролитие на почве межконфессионального конфликта в Ольстере, зловещий союз политически реакционных христианских фундаменталистов с американскими телекомпаниями, понимают, что религиозная ориентация польской «Солидарности», партизан в Центральной Америке и всемирного движения против ядерной войны — это всего лишь светлый фрагмент весьма сложной картины. Известие о возрождении религии всегда радует одних и огорчает других. Возможно, религия и в самом деле возвращается в мирской град. Но серьезной ошибкой с нашей стороны было бы заключить, что миновали те недобрые времена, когда священное было объектом манипуляции, и критическое острие современной теологии теперь можно спрятать. В эпоху, наступающую вслед за концом Нового времени, религия будет существовать. Это не вызывает сомнений. Следовательно, нам понадобится весьма критически настроенная теология (а может, иногда даже секуляризация), чтобы религия оставалась честной.

Это не означает, что теология должна — подобно тому как это делала порой современная либеральная теология — ограничиваться проблемами «религиозного опыта» или первоначальной керигмы, оставляя в стороне важнейший вопрос о том, какие функции — положительные или отрицательные — реально выполняет религия в сегодняшнем мире. А означает это вот что: главная интеллектуальная задача, которая стоит сейчас перед христианской теологией, ее важнейшийпроектзаключается в том, чтобы продумать вопрос: что значит сегодня быть христианином в мире, где сампроектНового времени уже исчерпал себя? Возможно ли постмодернистское или «демодернизированное» христианство?

На первый взгляд перспектива не обнадеживает. Институты, учения и нравственные предписания христианства в большинстве своем настолько укоренены в уходящем современном мире, что трудно себе представить, как они смогут послужить «постсовременному» будущему. Но и здесь есть основания для надежды. Мы сможем вновь обрести освобождающее ядро христианства, разорвав его союз ссовременныммиром, если посмотрим на христианство с точки зрения тех, кто одновременно и христиане, и в то же время в некотором смысле «не–современны». Это подразумевает необходимость заново продумать Евангелие в свете опыта тех людей, которых не принял или растопталсовременныймир и которые поэтому никогда не были полноправными участниками в союзе христианства с ним. Только эти «другие» и «аутсайдеры», так и не усвоившие синтез христианства ссовременностью,который составляет содержание современной либеральной теологии, — только они могут ниспровергнуть или трансформировать христианство и его теологию.

Этим объясняется то обстоятельство, что сегодня главный импульс, стимулирующий обновление христианства, исходит не из центра, а с краев и снизу. Он исходит из тех частей христианского мира, которые оказались за пределами современного либерального сообщества. Из тех мест, где христиане живут в нищете, особенно в Латинской Америке; из стран, где они составляют меньшинства, окруженные нехристианской культурой, как, например, в Азии; из церквей, испытывающих политические гонения, как в коммунистическом мире и в некоторых странах Южной и Центральной Америки; из негритянских общин, а также из общин белых бедняков в США; от женщин, которые вместе мучительно пытаются понять, что значит быть христианкой и женщиной в Церкви, которая в течение двух тысячелетий утверждала патриархат. Это совершенно разные социальные и этнические группы, но их объединяет то, что они оказались за пределамисовременностии ее религиозной сферы. Именно потому, чтосовременноеобщество вытеснило их на обочину (точнее, в подвалы, кухни, трущобы и колонии), они могут теперь предложить понимание христианства как освобождающего начала, потому что это понимание не было искажено той ограниченной функцией, которуюсовременныймир отводил религии и теологии.

Жизнеспособная постмодернистская теология не может быть создана теми, кто совершенно удалился от современного мира, или теми, кто безоговорочно утверждал его правоту. Ее создадут те, кто жил в этом мире, но никогда целиком к нему не принадлежал. Ее выработают те, кто — подобно чернокожим христианам США — не принял Евангелие своих поработителей, но в то же время не захотел отказаться от христианства. Однако требуется вовсе не умеренная середина, не сбалансированный учет достоинств и недостатков современной либеральной теологии — нужна теология, созданная теми, кого религия Нового времени одновременно вдохновила и оскорбила, взволновала и растоптала.

Современную теологию занимала душа. Она уделяла главное внимание миру идей, ее особенно волновала проблема добра и зла. Постмодернистская теология сосредоточит внимание на теле, на природе человеческого сообщества и на проблеме жизни и смерти.

Это не просто прогноз. Тот, кто изучал теологическое содержание проповеди разных маргинальных христианских общин, знает, что в ее центре всегда находится Воскресение или нечто очень близкое. Латиноамериканцы утверждают «антифетишистскую теологию жизни» в противовес тому, что они считают культурой лишенного жизни потребительства и серой смерти. Христиане Азии говорят о присутствии космического Духа Христа в общинах их соседей — индуистов и буддистов. Негры обвиняют белый мир в том, что он утратил «душу». Женщины часто говорят о необходимости вернуть христианству живое человеческое тело, наделенное многообразием чувств, — христианству, которое стало сухим и рассудочным. Члены нищих белых конгрегаций много об этом не рассуждают, но посетителей, принадлежащих к среднему классу, всегда поражает в общинах бедных пятидесятников бурлящая там жизненная энергия, танцы, экстатические восклицания.

Религиозную основу для новой мировой цивилизации изобретать не надо. Она уже существует. Мыши уже бегают среди мамонтов. Малочисленные общины Коринфа, Рима и Эфеса разрастались в разломах и трещинах распадавшейся империи. Маленькая группка христиан собиралась даже в «Кесаревом доме» (Флп 4:23). А в другую эпоху монастыри, а затем молитвенные собрания Радикальной Реформации стали питательной средой для нового исторического периода. Сегодня же побеги «постсовременного» христианства прорастают на обочинах и в расщелинах.

1. На уровнеличного стиля жизниможно наблюдать возникновение «мирской духовности», «деятельного мистицизма», которые приходят на смену благочестию монашеского и пиетистского типа, унаследованному от Средневековья и Нового времени. Они появляются в тех общинах, культурах и этнических группах, которые всегда сохраняли верность христианской Вести, однако отказывались принять господствующую современную интерпретацию смысла Евангелия. Неудивительно поэтому, что среди типичных»святых» постмодернистского мира мы видим негра (Мартина Лютера Кинга), женщину (Дороти Дей[292]) и латиноамериканца (Оскара Арнульфо Ромеро[293]). Все они были людьми большой веры и, вместо того чтобы искать уединения или принять предлагаемую Церковью дистанцию, которая отделяет большинство теологов от мучений мира, целиком погрузились в заботы этого мира. Но они делали это не просто как «активисты» или «носители перемен», а как ученики Иисуса, готовые бесстрашно следовать за ним.

2. Натеологическомуровне новое понимание можно обнаружить в горячих дискуссиях, ведущихся внутри общин христиан, которых мы назвали «другими». Теологии, создаваемые этими общинами, можно — хотя и очень нестрого — обозначить термином «теология освобождения». Однако единая «школа» отсутствует. Объединяет же все эти теологии общая для них решимость порвать с господствующими направлениями, которые пестуются в университетах Европы и США, разрабатываются почти исключительно белыми мужчинами и должны отвечать религиозным запросам образованных, «думающих» (читай: сомневающихся, вопрошающих) читателей.

Разные теологии освобождения объединяет также стремление заново взглянуть на христианство и другие религиозные традиции с точки зрения тех, кто в силу исторических причин был лишен возможности участвовать в создании теологии и формировании религиозных символов. При всех различиях все эти теологии хотят осуществить то, что в Латинской Америке называется ruptura — принципиальней разрыв с методами, символикой и задачами ныне господствующих теологических школ. Эта попытка порвать не с христианской теологией вообще, а с теми ее составляющими, которые так или иначе способствуют дискриминации. Поэтому женщины, негры и христиане Азии расходятся в мнениях о том, от каких именно элементов теологического наследия следует освободиться. Этими расхождениями и объясняется большинство их конфликтов.

Однако, несмотря на эти трения, я не думаю, что разным вариантам теологии освобождения обязательно присущ взаимный антагонизм. Скорее, им свойствен партикуляризм. Они претендуют не на универсальность, а на осмысление очень специфической ситуации. Это заставляет думать, что теология эпохи постмодернизма не будет такой последовательной и строго систематизированной, какой стремилась быть современная теология. Она будет допускать большую фрагментарность и отсутствие единства. На это есть серьезные причины. Все, кто когда–либо принадлежал к подавляемой части любого общества, знают, что системы и символы, утверждающие универсальность и всеобщность, в конце концов очень часто уничтожают разнообразие и индивидуальность. Как бы они ни декларировали беспристрастность и общезначимость, реальная жизнь обычно превращает унифицирующие системы мысли в идеологии подавления. Стремление современной теологии быть всем для всех и повсюду, вероятно, тоже обусловлено ее временем («современностью») и вряд ли сохранится в постмодернистскую эпоху, сердцевиной которой будет возрождение партикулярности. Видимо, то же самое относится и к почти маниакальной страсти современной теологии все систематизировать и приводить к внутренней последовательности, хотя это обедняет содержание и краски религиозного выражения. Систематизация разрушает повествование. Рассказы блекнут и превращаются в понятия.

3. На уровнеформ организациипостмодернистскому христианству тоже не надо ничего изобретать: их ростки уже пробиваются сквозь трещины в асфальтесовременности.Никакое религиозное движение в истории не может долго питаться только идеями. Религия, в отличие от философии, всегда неотделима от ритуалов и символических действий, от песен и повествований. Религиозное движение становится влиятельным, лишь когда его идеи соединяются с такой общинной практикой, которая возникает из идей и воздействует на них. Христианские низовые общины Третьего мира и их аналоги в других местах стали сегодня тем местом, где новые религиозные идеи соединяются с новой культовой практикой.

Подобно теологическим расхождениям разных теологий освобождения, цели общественной деятельности христианских общин эпохи постмодернизма тоже различаются, так как речь идет о борьбе с разными искажениями, которые усматриваются в современном либеральном христианстве. Естественно, женщины добиваются такого изменения церковного устройства, которое позволило бы им занимать ведущие позиции в церквах. Негритянские церкви оберегают и поддерживают традиционные афро–американские особенности литургии и проповеди — черты, от которых часто отказываются конгрегации, где большинство составляют белые. Низовые общины Южной Америки обличают традиционный союз церковной иерархии с олигархией. В Европе низовые общины делают все возможное, чтобы миряне могли активно участвовать в церковной жизни там, где влияние духовенства было особенно значительным. Таким образом, все упомянутые группы в своей практической деятельности добиваются того теологического разрыва, к которому теология освобождения стремится на теоретическом уровне.

*

Подобно тому как Воскресение Христа и человеческого тела будет центральным мотивом теологии постмодернизма, воскресение «мистического тела», возрождение подлинного сообщества верных станет главным организующим началом новых общин. В Новое время христианские церкви превратились в конгломерат индивидов. Конгрегация стала собранием не связанных друг с другом людей, в лучшем случае — семей, которые создавали церковь посредством своего рода общественного договора (сама эта идея — характерное порождение Нового времени). А в возникающих низовых общинах связи между людьми характеризуются одновременно и большей узостью, и большей широтой. Женщины обретают новых сестер. Негры утверждают духовное родство с теми, чья история тоже была обусловлена цветом их кожи. Бедняки находят взаимопонимание с другими неимущими. Слово «солидарность», пришедшее из рабочего движения, иногда употребляется для описания этих вновь обретенных связей, которые, по словам первых христиан, делали их «членами одного тела» (cp. 1 Кор 12:12–27; Рим 12:4–5; Ефес 4:25). В классической христианской теологии эта необычная связь понималась не как следствие кровной близости, а как нечто, становящееся возможным благодаря дарам Духа и присутствию Воскресшего. Теологии постмодернистского движения в христианстве утверждают торжество жизни над смертью. Предлагаемый ими стиль жизни противопоставляет общинность индивидуализму, органические принципы общинной жизни — механистическим. Их духовные наставления призывают покинуть монастырские кельи и окунуться в бурлящую вокруг жизнь. И повсюду звучит пасхальная Весть, которая одушевляла раннюю Церковь и которая стала также главным провозвестием церквей постмодернистского периода.

*

Я написал книгу «Религия в мирском граде»[294], потому что пришел к убеждению, что великий эпос под названием «современная теология», где либеральная теология составляла одну из самых блестящих глав, уже завершен. Однако, в отличие от некоторых консервативных и радикальных критиков либерализма, я не считаю, что современная либеральная теология была ошибкой или предательством. Это был великолепный и подчас вдохновенный период в истории христианства. Конечно, я уверен, что мир, идущий на смену Новому времени, потребует принципиально иной теологии, и я высказал здесь свои соображения о том, как она может формироваться и какой может стать. Но я также считаю, что эта теология не добьется успеха, если не усвоит наследие современной либеральной теологии. Только та теология, которая по–настоящему осмыслила Новое время, сможет всерьез осмыслить следующую эпоху. Невозможно идти дальше мирского града, не пройдячерезнего.