Смысл предложенной мне темы можно выразить следующим образом: христианское учение о будущем человека. Можно сформулировать ее и более полемически: различие между христианской эсхатологией и посюсторонней утопией. Два предварительных замечания. Во–первых, мы не обсуждаем здесь свойственный христианству и христианам опыт Бога как таковой; здесь мы должны его просто допустить. Это допущение может означать по меньшей мере следующее: вопрос об абсолютном будущем человека включает в себя вопрос о Боге, а значит, человек, открывающий себя своему абсолютному будущему, приобретает также опыт того, что, собственно, имеется в виду под словом «Бог». И не так уж важно, применяет ли он это слово или нет, размышляет ли об этом единстве абсолютного будущего и Бога. Во–вторых, изложение христианской эсхатологии невозможно в коротком докладе, и мы лишь вкратце коснемся того, что было названо земной утопией в противоположность христианской эсхатологии. Поэтому остается за пределами доклада и оставляется для дискуссии вопрос о том, противоречит ли марксистское ожидание будущего христианскому учению об абсолютном будущем человека и человечества, т. е., исключают ли они друг друга, или же христианское учение о будущем, по сути дела, только заполняет лакуну, которую марксистское ожидание будущего оставляет незанятой по природе вещей, ибо марксизм нацелен исключительно на возможное, подлинно посюстороннее будущее человека, т. е., на будущее, категориально описываемое, планируемое и предвидимое. В таком случае марксистское отрицание христианского будущего (это отрицание, конечно, содержится в диалектическом материализме) оказалось бы только внешним и легко отделяемым добавлением к этому проекту посюстороннего будущего.

В сущности, здесь должна быть выражена лишь одна мысль:Бог предстоит нам как абсолютное будущее,но она может быть высказана только в последовательности утверждений. Отсюда следует, что каждое из них может быть по–настоящему понято только в контексте всего доклада. Поэтому мне приходится просить слушателей запастись терпением.

1. Христианство — это религия будущего. Оно понимает себя и может быть понято только sub specie[123]будущего, которое в христианстве воспринимается как абсолютное будущее, идущее навстречу человеку и человечеству. Христианское истолкование прошлого происходит на фоне постоянного раскрытия приближающегося будущего и посредством него; смысл и значение настоящего обосновываются в исполненной надежды открытости приближению абсолютного будущего. Христианство понимает мир какисториюспасения, т. е., оно по своей подлинной и конечной сути — не учение о равной себе статической сущности мира и человека, повторяющейся неизменно в пустых по своей природе временных промежутках, ни к чему, собственно, не идя. Напротив, христианство — это провозглашение абсолютного становления, которое происходит не в пустоте и действительно обретает абсолютное будущее, даже уже движетсявнутринего. В самом деле, это становление до такой степени реально отличается от своего ненаступившего будущего и завершения (чем исключается пантеизм), что бесконечная действительность этого будущего властвует в становлении как независимая от него основа, несет его в себе (чем с самого начала преодолены любой примитивный деизм и чисто внешнее отношение Бога и мира, а истина сохраняется в пантеизме). Подлинная сущность человека может быть поэтому определена именно как возможность достичь абсолютное будущее, т. е., не то или иное определенное состояние, которое обнимается другим, превосходящим, еще не наступившим и все же заданным будущим, — состояние, которое тем самым релятивируется и постигается как относительное, релятивированное. Итак, христианство — религия становления, истории, самотрансцендирования и будущего. Все наличное для него — еще не окончательно, все понимается только из еще не наступившего. Стремление к ненаступившему будущему имеет свою основу, свою меру, свою суть, создающие горизонт возможного. Но так как последнее основание — это абсолютная полнота действительности Бога, а последняя цель — это и есть Бог, полагающий начало, задающий себе цель, то всякое понимание только тогда соразмерно действительности, когда оно исходит из будущего.

2. Христианство — это религия абсолютного будущего. Что понимается под этим, уже, собственно, было сказано. Ведь человек (и человечество) представляет собой такую реальность, которая в своем самопознании и воле всегда оказывается впереди самой себя, которая конституирует себя, проектируя своё будущее, или, лучше сказать, проецируя свою сущность на будущее, или же (поскольку речь идет о проекте абсолютного будущего, а оно по определению не подлежит ни планированию, ни деланию) давая ему, будущему, прийти к себе. И тогда решающий вопрос метафизической антропологии заключается в том, является ли это будущее, на которое человек себя проецирует, чисто категориальным, т. е., состоит ли оно из отдельных, отличающихся друг от друга, ограниченных во времени и пространстве элементов, которые и дадут это будущее, будучи сведены в некоторую по возможности планируемую и манипулируемую совокупность, а будущее при этом все еще останется чем–то конечным, объемлемым пустой, но превосходящей его возможностью другого будущего? Или же к человеку идет непревосходимое бесконечное будущее как таковое и возможное пространство будущего и будущее как настоящее становятся тождественными?

В этом вопросе христианство принимает второе решение — абсолютное будущее есть подлинное будущее человека; оно — реальная возможность, которая предложена ему, оно идет к нему. Принятие абсолютного будущего — последняя задача человеческого бытия. Человек может быть озабочен будущим сотворимым, принадлежащим определенному пространству–времени, составляемым из элементов его мира, только если он охватывает этот мир основополагающей цельностью неограниченной возможности. Поэтому в его земной заботе о будущем всегда присутствует вопрос о возможной встрече с этой бесконечной цельностью как таковой, о встрече с абсолютным будущим. Это по крайней мере имплицитное присутствие; часто оно может быть даже вытеснено из сознания. И на этот вопрос христианство отвечает следующим образом: абсолютное будущее не только всегда является ненаступившим условием возможности категориального земного планирования, надежды на успех, но оно как таковое является будущим, к которому можно приобщиться и которого можно достичь.

Христианство, таким образом, ставит перед человекомодин- единственныйвопрос о конечном понимании им самого себя: является ли он существом, действующимвнутрицелого и не желающим заниматься целым как таковым, хотя перспективаэтого целогокак асимптотического горизонта всегда является условием возможности его познания и деятельности, или же он — познающее и действующее существо этого целого, существо, принимающее и учитывающее это условие своего познания, своего деяния, своей надежды, существо, творящее будущее внутри целого, существо, позволяющее этому целому, абсолютному будущему, прийти к нему и самому стать событием? В конечном счете это единственный вопрос, который ставит христианство. Из самого существа того целого, что зовется абсолютным будущим, вытекает, что оно не может быть предметом категориального обозначения, но остается несказанной тайной, предлежащей любому частному познанию, а значит, и любому частному земному действию и превосходящей их.

Если вспомнить общеизвестные понятия христианской догматики, с помощью которых в ней выражен наш тезис о христианстве как религии абсолютного будущего, то мы увидим, что христианство действительно понимает себя именно таким образом. Абсолютное будущее — это только другое имя для того, что, собственно, понимается под «Богом». Ибо абсолютное будущее по своему понятию не может быть будущим, создаваемым из конечного материала посредством категориального сочетания. Ведь абсолютное будущее — это направление (Woraufhin) и источник силы для движения к будущему мира и человека, а также основа надежды, и поэтому оно не может быть просто пустой возможностью еще–не- действительного; оно должно быть абсолютной полнотою действительности как опора динамики будущего. Но так понимаемое абсолютное будущее мы и называем Богом. Из сказанного следуют два положения относительно Бога. Во–первых, Он осознается именнокакабсолютное будущее; Он не относится к числу предметов, с которыми человек обращается внутри неограниченной координатной системы познания и в ходе планирующей будущее деятельности; напротив, Он — основание всего этого проектирования будущего, следовательно, Он всегда присутствует в сознании, когда человек проецирует себя на будущее, даже тогда, когда человек не дает имени этой целостности и пытается отвернуться от нее. Во–вторых, Бог как абсолютное будущее по самой сути и с необходимостью есть несказанная тайна, ибо первичная целостность абсолютного будущего, на которое проецирует себя человек, никогда не может быть выражена — в ее собственной, свойственной только ей качественности — посредством определений, почерпнутых в посюстороннем категориальном опыте. Поэтому Бог остается прежде всего по сути тайной, т. е., Он известен как по сути своей трансцендентный. И именно об этом трансцендентном Боге утверждается, что Он сам как тайна безграничной полноты и есть приобщающее к себе абсолютное будущее человека.

Эти две характеристики Богопознания проясняют, почему возможен атеизм. Возможность атеизма возникает, во–первых, потому, что человек в своем категориальном познании всегда может отказаться от проникновения в трансцендентальное условие самой возможности познания; во–вторых, потому, что встреча с основополагающей тайной всегда может быть истолкована как событие, суть которого искажается, если оно получает религиозное оформление, при котором неизбежно используются социально–исторически определенные категории; в-третьих, потому, что человек становится атеистом в той мере, в какой он сомневается в том, что сам Бог может стать его собственным абсолютным будущим, или если он вообще исключает такую возможность, если он думает, что с Богом как таковым ему в любом случае не придется иметь дела.

Если абсолютное будущее мира и человека в христианской терминологии называется «Бог», то посланное Богом наступление этого будущего называется окончательной открытостью мира перед приобщающим его к себе Богом или — в более интеллектуальных терминах — непосредственным созерцанием Бога, т. е., открытостью мира в его высочайшей вершине, в человеке, перед абсолютной тайной, приобщающей его к себе. То, что христианство называет благодатью, есть не что иное, как самоотдача Бога человеку и приобщение человека к Нему как к абсолютному будущему в тот период, когда еще не завершена история приближения и принятия абсолютного будущего. Под воплощением божественного логоса в Иисусе Христе понимается то, что во Христе эта самоотдача Бога (как абсолютного будущего) нам становится историческим событием, неотменимым, достоверным и проверяемым с помощью категориального опыта человечества. Тем самым абсолютное будущее мира необратимо входит в историю. Но Бог, окончательная открытость мира Ему, благодать и Иисус Христос — все это вместе и есть целостная реальность спасения, которую исповедует христианская вера. И так как все эти слова означают только одно, а именно что мир имеетабсолютное будущее, причем спасительное будущее, что становление мира имеет своей целью только абсолютность самого Бога, то мы вправе сказать: христианство есть религия абсолютного будущего.

3. Христианство как религия абсолютного будущего не имеет своей собственной посюсторонней утопии, своего проекта земного будущего. Правда, христианство утверждает, что вместе со смертью отдельного человека выносится решение относительно того, открыл ли он своей жизнью себя для абсолютного будущего или нет. Но что касается коллективной истории всего человечества, то христианство не берется определить, как долго она будет длиться. Оно также нейтрально относительносодержанияэтого будущего. Христианство не располагает никакими содержательно определенными идеалами будущего, не выдвигает никаких проектов относительно его, не обязывает человека ни к каким определенным целям, связанным с его посюсторонним будущим. Там, где планируемое человеком и созидаемое доступными земными средствами будущее принимается заабсолютное будущее,за которым ничего нет и ожидать нечего, там христианство отвергает такое ожидание будущего как утопическую идеологию. А именно: как идеологию, суть которой состоит в утверждении определенной частной реальности плюралистического мира опыта в качестве абсолютной точки опоры, и как утопию, ибо ни для индивида, ни для коллектива невозможно длительное время смешиватьконечноеземное будущее, как бы оно ни было конкретно, с абсолютным будущим; никто не может запретить человеку устремлять свой взор за пределы конечного будущего, когда он увидел его конечность и обнаружил за ним просторы бесконечных возможностей. Там же, где такая утопически–идеологическая абсолютизация посюстороннего будущего не допускается, там христианство занимает не нейтральную, апозитивнуюпозицию в отношении любого осмысленного земного планирования. Потому что именно это рациональное, активно планирующее построение земного будущего, освобождение человека от господства природы, постепенную социализацию людей в целях достижения возможно большего пространства для свободы каждого христианство считает задачей, данной в существе человека, как этого желает Бог, задачей, обязывающей человека,в рамкахкоторой он выполняет собственно религиозную задачу — свободное открытие себя абсолютному будущему в надежде и любви.

В христианстве именно абсолютное будущее каждого человека дает обоснование его абсолютной ценности. Поэтому христианство наиболее глубоко обосновывает правду посюсторонней заботы о будущем, т. е., заботы о достижении более совершенного социального порядка. Ведь в христианстве любовь к Богу и к человеку составляют единую заповедь и единое исполнение подлинного бытия; любовь к Богу — не какой–то идеологический довесок к истинному исполнению бытия, она означает полную надежды открытость перед целостным смыслом бытия, перед абсолютным будущим. И поэтому эта единая заповедь и это единое исполнение бытия верно указывают на глубинную основу посюстороннего развития человека и общества, хотя христианство не вступает в борьбу с другими силами за посюстороннее планирование будущего. Не выдвигая своей собственной посюсторонней утопии будущего, христианство допускает любое разумное планирование будущего. Правда, христианство радикально отвергает всякую идеологическую утопию будущего, которая смешивает абсолютное будущее с посюстороннем будущим и видит последнее будущее человека в чем–то меньшем, чем в невыразимой священной тайне абсолютного Бога, который из милости приобщил человека к себе и динамикой этого приобщения дал последний смысл и движущую силу истории мира и человечества.

4. Но и в качестве религии абсолютного будущего, нейтральной по отношению к индивидуальным и коллективным целям и предоставляющей им свободу, христианство имеет неоценимое значение для тех, кто стремится ставить себе честные и осмысленные посюсторонние цели. Христианство не утверждает, что только его сторонники могут служить земному будущему со знанием дела и с полной отдачей, так же как оно не считает себя единственным настоящим носителем подлинных целей, относящихся к посюстороннему будущему. Христианство не отрицает, что в своих конкретных историко–церковных проявлениях оно само нередко становилось препятствием для этих устремлений. Ведь очевидно, что существуют люди, которые самоотверженно служат человеческому благу, не будучи явным образом христианами. Христианство исходя из своего учения о единстве любви к Богу и любви к ближнему полагает, что если некто в любви и вабсолютнойсамоотверженности служит человеку и его достоинству, то он, принимая и утверждая абсолютные нравственные ценности и императивы, по меньшей мере имплицитно принимает и Бога и обретает в Нем своё спасение. Но христианство отнюдь не утверждает, что такое возможно только для тех, кто явным образом исповедует христианство.

Тем не менее христианство имеет большое значение для земного общества и его целей и в своем качестве религии, сознательно утверждающей Бога как абсолютное будущее. Давая человеку надежду на абсолютное будущее, христианство защищает его от соблазна добиваться справедливых земных целей, обращаясь к такому насилию, когда поколение за поколением приносится в жертву и будущее превращается в Молоха, перед которым реальный человек отдается на заклание ради нереальных «грядущих поколений». Христианство делает понятным, почему и тот, кто уже не в состоянии внести ощутимый вклад в приближение земного будущего, обладает своим достоинством и неотъемлемой ценностью. Работе построения земного будущего христианство придает ее последний и радикальный смысл: своим учением о единстве любви к Богу и любви к человеку христианство утверждает, что деятельная любовь к человеку есть неотъемлемый сущностный момент, незаменимый для отношения к Богу как к абсолютному будущему («спасению»). И если этот предназначенный к любви человек не может существовать, не проецируя себя на будущее, то и любовь к Богу в своем качестве любви к человеку не может существовать без воли, направленной наэтогочеловека и на его земное будущее. Тем самым эта воля не идеологизируется и не отчуждается от себя, но становится явной в своем абсолютном достоинстве и в своем радикальном характере долженствования.

5. Христианство и дальше будет существовать как религия абсолютного будущего.

а) Оно будет существовать. Никто не может надолго запретить человеку принимать себя всерьез. Чем «рациональнее» в истории человечества становится человек, тем более он приближается к себе, тем более он познает себя в своей всегда неповторимой однократности, в своей свободе и своем достоинстве. Чем серьезней и требовательней будет общество по отношению к человеку, тем больше будет расти его значение. Иначе само общество неминуемо превратилось бы в скопление нулей. Достоинство общества, радикальная серьезность поставленных им задач и предъявляемых им требований не уменьшают, а, напротив, увеличивают достоинство личности и ту серьезность, с которой подобает к ней относиться. По мере развития общества каждый человек все больше будет познавать свою неповторимость. Чем свободнее от оков природы оказывается человек, тем более он приходит к себе, тем более он становится свободным для себя и в отношении к самому себе. И никакие экономические изменения, никакая социальная система не могут воспрепятствовать тому, чтобы человек познал свою границу в смерти и поставил самого себя в своей целостности под вопрос.

Невозможно сделать так, чтобы человек не вопрошал о себе как о целом и не думал о смысле, превосходящем функциональную взаимосвязь отдельных элементов своего мира, т. е., о смыслецелого.Человек может тогда признать, что не имеет ответа на такой вопрос, он даже может поэтому попытаться сам вопрос объявить бессмысленным. Вопрос, однако, останется, он будет снова и снова задаваться — хотя бы для того, чтобы снова и снова объявляться бессмысленным. И всегда будут находиться люди, обладающие мужеством отвечать на него ответом религии абсолютного будущего. Такие люди не утверждают, что их ответ на вопрос о целостном смысле существования лежит в той самой плоскости, где на содержание этого ответа можно было бы указать как на то, что находится рядом с содержанием другого опыта. Более того, они утверждают, что единое, всему предшествующее основание многообразной действительности всегда необходимым образом останется — с точки зрения этого опытного многообразия — необъемлемой тайной.

Но они верят, что именно это основание обращается к человеку как его абсолютное будущее и человек может и должен назвать и ожидать его. И именно это они понимают под религией. Религия — не решение тех вопросов, которые возникают внутри мира, до известной степени функционально,междуотдельными конечными реальностями в их взаимоотношениях; она — решение вопроса, который подразумеваетсовокупную целостностьэтих множественных реальностей. И поскольку этот вопрос будет продолжать существовать, будет продолжать существовать и христианская религия; существо ее как раз состоит в том, чтобы не смешивать вопрос омирес вопросамив мире.

б) Эта продолжающая своё существование религия останется институциальной. Человек реализует своё трансцендентальное отношение к целостности своего мира и своего будущего, делая это сознательно, в категориальных понятиях, в конкретных делах, внутри социального порядка, короче говоря,церковно.Иначе он и не может. Следовательно, если всегда будет существовать религия будущего, то она всегда будет социальной величиной. И эта величина в своей исторической конкретности всегда будет зависеть и от профанного порядка в мирском сообществе. Так как христианство не имеет конкретного обязывающего представления об этом профанном сообществе и даже не может предсказывать его формы, то оно не может предсказать и конкретность своего собственного церковного устройства.

Однако христианство из самой природы дела и в своей эсхатологии знает, что до прихода абсолютного будущего оно будет оспариваемо и отвергаемо, хотя оно осознает себя религией, предназначенной для всех людей. Поэтому оно не рассчитывает на совпадение церковного и профанного сообщества. В самом деле, христианство представляет собой организованную общность свободной веры в абсолютное будущее, необходимо основывающуюся на личном решении. Оно не может ожидать, чтофактическивсе люди будут ему принадлежать. Но коль скоро земное будущее человечества все более и более становится социальной организацией человечества как единого целого, а не отдельных народов и регионально ограниченных культур, то все более и более обнаруживается, что каждый становится соседом каждого. А это значит, что в будущем исчезнут христианскиегомогенныерегиональные слои и общества. В историческом и социальном единстве человечества христианство будет поэтому присутствовать повсюду — и повсюду будет только частью, предположительно даже меньшинством.

Поэтому христианство заинтересовано в том, чтобы жить в свободном мирском обществе, желающем быть религиозно–плюралистическим и создающем или допускающем условия этого плюрализма, что, впрочем, отнюдь не предрешает, насколько такое общество должно предполагать или создавать однородное секулярное мировоззрение как подмогу себе. Общество будущего легче выдержит такой религиозный плюрализм, если не будет добиваться создания однородной секулярной идеологии, ибо это означало бы конец истории. Любая «земная» теория будущего, не отменяющая историю как таковую, должна по необходимости быть теорией легитимного, земного и в этом смысле демократического плюрализма. Эта теория неизбежно должна предусмотреть возможность того, что и дальше будут жить люди, ожидающие в надежде абсолютное будущее и открыто исповедующие свою надежду.