Председатель.

Приступаем к очередному собранию, посвященному памяти старообрядческого епископа Михаила, действительного члена нашего общества. Но этого основания для упоминания о личности еп. Михаила, конечно, мало. Эта личность выходит уже из рамок только личности, имеющей известность в нашем обществе. Это личность, всероссийски известная, невольно вошедшая в историю Русской Церкви и эволюцию русского общественного самосознания. Епископа Михаила в данном случае помянут и охарактеризуют не только деятели нашего общества, но и представители той церковной организации, которой еп. Михаил вверил свою религиозную личность, свой священный сан. Он захотел остаться тем, чем он был, и только перешел в организацию русской, простонародной, православной, старообрядческой Церкви, которой мы даем место и большое слово в лице самих старообрядцев, исполняя этим как бы волю самого епископа, который пожелал быть таковым, а не иным в своем внешнем официальном каноническом положении. Сначала слово будет предоставлено С.П. Каблукову, который ознакомит собрание с фактической стороной биографии еп. Михаила более–менее в объективных формах, чтобы тот, кто мало о нем знает или, к удивлению, ничего не знает, что–нибудь поначалу узнал о нем.

С.П. Каблуков читает жизнеописание еп. Михаила.

Председатель.

Сейчас о последних днях еп. Михаила сделает сообщение преподаватель московского института С.Г. Фомичев[353].

С.Г. Фомичев.

Преосвященнейшие Владыки и дорогие слушатели! Я очень рад, что мне приходится выступать перед собранием Религиозно–философского общества, членом которого был недавно умерший владыка Михаил. Мне кажется, что за шумом современной войны и той бестолковой сутолоки жизни, которую мы теперь все влачим, мы слишком мало внимания обратили на это печальное, трагическое обстоятельство. Мы слишком мало обратили внимания на то, что прекратилась жизнь светлой личности, жизнь человека, который постоянно звал к горнему миру. Жизнь этого человека поучительна и занимательна во многих отношениях. Сын простого крестьянина… (Читает.) .И вот теперь он ушел в иную жизнь при обстоятельствах весьма трагических. 15–го октября он слез с поезда на ст. Сортировочная и без шапки, пешком направился за уходящим поездом. К утру он добрался до Первопрестольной, но она приняла его весьма неласково. Ночь с 16 на 17 он провел в одной из чайных около Каланчевской пл. Там он говорил, что он епископ Михаил, но над ним смеялись, принимая его за помешанного. Утром он пошел купить себе шапку, так как ушел из поезда без нее. Его видел городовой на Сухаревой пл., но совершенно не обратил внимания на эту печально и одиноко идущую по московским улицам фигуру. Где он пробыл в ночь с 17 на 18, совершенно не известно, но в ночь на 19 он, желая выспаться где–нибудь, зашел на один извозчичий двор и, думая, очевидно, что это его квартира или приют, где он может отдохнуть, он потушил лампу и забрался на нары. Но извозчики, приняв его за вора, сбросили его с нар и избили весьма основательно. Нам, конечно, нечего удивляться тому, что эти люди, привыкшие постоянно поднимать тяжелые грузы, привыкшие к грубости, так грубо обошлисъ с этой светлой личностью. Они передали его полиции, и она отправила его в Старо–Екатерининскую больницу утром около 11 часов 19–го октября, и там он встретил отношение, более грубое и более жестокое, от лиц, которые получили высшее образование и которые призваны облегчать страдания других людей. Под именем неизвестного он за № 1683 был помещен в Старо–Екатерининской больнице. Как рассказывает сиделка этой больницы, он первые дни ходил и всем рассказывал, что он епископ Михаил, что он бывший профессор Петроградской духовной академии, что он имеет здесь друзей и знакомых, но ему не дали в этом никакой веры, его считали за помешанного, за человека, который говорит чепуху, и не придали никакого значения тем словам и просьбам, с которыми он обращался к окружающим. Но наконец 24 октября он заявляет старшему врачу, что он старообрядческий епископ Михаил, и просит его сообщить об этом на Рогожское кладбище[354]о его присутствии в больнице. Но старший врач этого не сделал, а задал ему вопрос на французском языке, что<бы> убедиться, действительно ли он профессор бывший духовной академии. Получив ответ на французском же языке, он немного в этом убедился, но просьбы еп. Михаила все же не исполнил. На другой день один из сотрудников «Русского слова»[355]Лукин звонит в Старо–Екатерининскую больницу и спрашивает нет ли интересных больных. Доктор и говорит, что положили больного, который называет себя епископом Михаилом. Лукин тотчас же звонит на Рогожское кладбище и в старообрядческий институт. Я сейчас же приехал в Старо–Екатерининскую больницу и там нашел еп. Михаила, привязанного к постели. На мой вопрос, зачем была применена столь жестокая мера, мне ответили, что это было сделано для того, чтобы он не ушибся. Когда я стал говорить еп. Михаилу, что его разыскивают, что я его знаю, <он> пытался что–то мне говорить, но в силу нервности и в силу того, что там с ним, видимо, «очень хорошо» обращались, слова его было весьма трудно разобрать. Я предложил ему листик бумаги, и он на нем начертил несколько букв, из которых можно было понять, что он хотел написать. Там стояло: «е миха», а буквы «ил» он не написал. Я наклонился к нему и стал его уверять, что знаю его, что мы его разыскиваем, что сейчас приедет его сестра и племянник. Тогда он успокоился. Через некоторое время приезжает священник Рогожского кладбища и по поручению нашего епископа Мелетия[356]предложил еп. Михаилу исповедаться и приобщиться св. Тайн. Еп. Михаил ответил: «Да, хочу». Тогда же от. Иоанн спросил его: «Хотите ли Вы сами приобщиться или мне это сделать?», он ответил: «Вы сами». Тогда от. Иоанн склоняет свою голову и просил у еп. Михаила благословения. Тот поднимает слабую, трепетную руку (так как он был избит и левая рука не действовала) на голову священника, затем рука опускается вниз, снова подымается, достигает его правого плеча, но докончить знамение и дойти до левого плеча священника она не имела уже сил: еп. Михаил переживал свои последние минуты. Затем было приступлено к исповеди и было совершено таинство причащения. Еп. Михаил при каждом приглашении о. Иоанна ознаменоваться подымал правую руку, складывал ее, как принято, для крестного знамения, клал ее на свое чело и затем опускал вниз, но слабая рука не могла совершить крестного знамения полностью и застывала на животе. Видя такое печальное состояние еп. Михаила, я со священником отправился к старшему врачу просить об улучшении участи больного, но был немало удивлен, когда он стал через прислугу опрашивать, кто мы такие, зачем приехали и т. д. Бедной старушке–прислуге пришлось несколько раз докладывать своему барину, что нам нужно и т. д. Он послала нас к дежурному врачу, но тот оказался еще неприступнее. Он также начал спрашивать, кто мы такие. Мы сказали. Он спрашивает, зачем мы пришли. Мы тоже сказали. Мы были всем этим до глубины души возмущены, таким отношением к больному, который лежал под названием неизвестного за № 1683. Наконец, дежурный врач говорит нам, что до завтра ничего сделать нельзя. Наступило это завтра, 26 октября. Явились в больницу родственники больного и представители Рогожского кладбища. Было решено перевезти еп. Михаила на Рогожское кладбище, где имеется больница, устроенная одним из Морозовых[357]. За это время уже позаботились, чтобы больной был приведен в приличный вид: на руки были наложены шины, сломанная рука была перевязана. А при моем приходе рука не была перевязана и даже рана на левой руке не была смазана йодом. Доктор при осмотре его на Рогожском кладбище сразу же обнаружил, что у покойного были переломаны ребра, и характерный хруст ребер был слышен даже неопытным ухом. Но этого хруста ребер и перелома ключицы совершенно не заметили врачи Старо–Екатерининской больницы. Состояние больного уже в это время было бодрым, и когда к нему пришел епископ Алексий, то он выразил большую радость и собирался беседовать с ним, но это ему удавалось весьма трудно, так как силы его слабели. Через три часа после перевозки его на Рогожское кладбище покойный впал в забытье, но окружающие думали, что это его состояние является сном, который, может быть, послужит к полнейшему выздоровлению. Оказалось, что этот сон был наступлением того вечного сна, в который перешел покойный дорогой для нас владыка. На следующий день 27–го. да, я упустил еще один факт, что 26–го октября архиепископом старообрядческим Мелетием был возбужден вопрос о разрешении покойного от того запрещения[358], которое было на него наложено Собором старообрядческих епископов. Об этом были разосланы всем епископам телеграммы, и на эти телеграммы утром 27–го октября были получены ответы с согласием разрешить покойного от запрещения. 27–го октября над епископом Михаилом было совершено соборование, в час 30 минут дня светлая личность ушла другой мир. Была совершена тотчас лития, а затем панихида. К вечеру покойный был облечен в епископские одежды. 28–го его перенесли в зимний храм, но затем 29–го произошел печальный факт, что по требованию судебных властей тело его было вскрыто. Вскрытие обнаружило, что смерть последовала не от избиения извозчиками, а от той культурной работы и заботливости, какую оказали доктора Старо–Екатерининской больницы неизвестному под № 1683.

Общий гнойный процесс закончился тем, что в больнице Рогожского кладбища отошла на лоно Авраама, Исаака и Иакова светлая личность.

Можно теперь, конечно, по–разному относиться к этой светлой личности, но что этот человек был отмечен печатью Святого Духа и был далеко не заурядным человеком, об этом говорит. Читает.

В лице старообрядческого епископа сознательное русское общество понесло необычайную утрату. Человек всю жизнь звал к Небу, всю жизнь звал к тому, чтобы мы входили в открытые двери Царства Божия, и этот человек — он. Мы можем со спокойной совестью сказать, взирая на него, что это был образцовый человек. Мне кажется, что для всех нас память этой светлой личности будет дорога и ценна.

Председатель.

Слово принадлежит коллеге покойного по Казанской духовной академии П.С. Аксенову.

П.С. Аксенов.

Почитаю священным долгом выступить с кратким словом в память Михаила Семенова. Инок Михаил, в миру Павел Семенов, прежде всего один из самых типичных «лишних людей», которыми так богата русская земля. Ренегат православной Церкви, под подозрение взятый в старообрядчестве и выдержанный подозрением во все время пребывания его в старообрядчестве, он нашел смерть на улице Москвы, как бездомный бродяга, как подзаборный. Его смерть, о которой я прочел в газетах, меня умилила, его смерть в связи со всей его жизнью — это поэма, такая же поэма, как и поэма смерти Л.Н. Толстого!

Смерть Михаила Семенова была последним аккордом всей той драмы, которую он вынес в жизни. И помер он от гнойного заражения крови. Это чрезвычайно характерно, в высшей степени показательно, опять тоже из поэмы. Смерть его является ключом к разгадке его загадочной личности, а личность его была настолько загадочна, что под свежим впечатлением его смерти, еще у свежего трупа его один из сочувствующих ему и из активных членов Религиозно–философского общества нашего назвал его из сочувствия юродивым. Я долгом считаю сбросить это клеймо с лица Михаила Семенова. У юродивого самым существенным признаком является личина, маска, притворство. Совершенно на другом полюсе был Михаил Семенов. В нем личины, притворства не было ни зги. Если он страдал и пострадал, то прежде всего вследствие своей исключительной искренности, а это качество совершенно противоположно какой–нибудь маске или личине. Вся его карьера надтреснулась, и в ничто он обратился после того, как по своей искренности он заявил о своей политической партийности. Это был подвиг искренности. Он был совершенно на другом полюсе от юродивых. Укажу еще на два отличительных признака, в нем открытых. Он был настолько на другом полюсе от юродивого, что я хотел бы сказать, что он был человеком особой породы. Он не был в многомиллионной массе человечества, существующей для удобрения будущего человечества. Он был человеком с творческим духом, был один лишь творческий порыв. Он органически не способен был дышать и вдышаться в ту атмосферу, в которой он жил и которой он должен был дышать. Он содрогался от тех миазмов разложения, которыми так богата наша родная земля. Он памятен всем, видевшим его, как творческий дух. Он не способен был сжаться и превратиться в человека, по видимости экзальтированного, да он и не был экзальтирован. В нем дышало самое высокое и чистое вдохновение. Извините за мой несколько образный и несколько некрасивый, резкий способ выражения, но когда я крепко вдумывался в то, что такое Семенов Михаил, я никак не мог отделаться и до сих пор не могу отделаться от одного образа. Это был, говоря на языке, несколько специальном и не весьма распространенном в интеллигентском мире, это был лейкоцит. И он был как–то так заброшен в кровь спящего медведя, заснувшего зимней спячкой, с мозгами, заснувшими непробудно. Но в этом медведе, в этой утробе с заснувшими мозгами был жизненный центр, нерв, и этот жизненный нерв был Михаил Семенов, в обстановке нашей родной действительности. Всякий признак проявления внимания к этому лейкоциту, к Михаилу Семенову, был каким–то кошмарным, белогорячечным, небрежным жестом, предназначенным извести, уничтожить такого жалкого, ничтожного человека, как Михаил Семенов. Это был настолько самоискрящийся, самосветящийся человек, что нет ему другого более образного имени, как светляк. И вот в безумном бреду, в кошмарных рычаниях медведя есть занесенный в историю один живой звук — Михаил Семенов. В годину еврейских погромов он сумел найти меткие слова, краткую, но выразительную отповедь от имени интеллигентного, передового духовенства молодого города Петербурга. И под его отповедью, под отречением от этого кошмарного, бредового жеста подписались безусловно все, кто был с ним на многолюдном собрании, когда вырабатывалось письмо, отповедь передового молодого интеллигентного духовенства на то, что творится у нас. Правда, он сам был еврей, но он был совсем на другом полюсе от тех выкрестов (я употребляю это слово с подчеркиванием), которые делаются пожизненными злобными лютыми врагами тех, кто остался в еврействе верным своим отцам. Он не был из тех. Напротив, у него было органическое тяготение, всеискреннейшее желание раствориться до последней капли крови в быту русском. Он не делал это искусственно, это у него так получалось. Я, как его товарищ по духовной академии, за него и за всю свою родную академическую обстановку готов с гордостью сказать: «Среди академических будней сплошь и рядом звучат очень неприятные звуки и рычания. Это бывает под напором Бахуса в студенческих кружках. Я вспоминаю, что этот апокалипсический зверь нет–нет да и зарычит. Но раз тут был Михаил Семенов, никогда и нигде не было сказано обидного слова, что он еврей, потому что никто не чувствовал в нем еврея.

Председатель.

П<етр> С<ерапионович>, Вы вашей экспрессией очень волнуете аудиторию. Вы говорите поспокойнее.

П.С. Аксенов.

Нет, я хочу сказать другое. Никто никогда не сказал ему слово упрека. К чести и гордости академической атмосферы скажу, что она была совершенно чужда этому критерию. Так же с гордостью я готов сказать, что недра, куда он погрузился, выйдя из православной Церкви… я в соприкосновениях моих со старообрядческим миром никогда не слышал обвинения по адресу его национальности, никогда. Из этого я делаю такой вывод. Как Церковь в своих недрах, в своем интеллигентском ядре, так и в недрах народных, в простом, темном народе не было ему укоризны. Он, Михаил Семенов, своей жизнью среди нас, своей личностью совершенно уничтожил в себе то, что называется еврейским вопросом. Я с гордостью это подчеркиваю, что он совершенно уничтожил. В его лице был совершенно не существующим этот вопрос. Это надо два–три раза подчеркнуть. Я остановлюсь еще на другой черте, на прямой заслуге Михаила Семенова, раз он отошел от жизни. Я хочу сказать про его святая святых. Самым его сокровенным словом было слово: Голгофа. С этим словом у Михаила Семенова связывалось целое миросозерцание. Сам он был под вечными ударами судьбы, но он был совершенно неуязвим по совершенно простой причине. Маленький человек, как я его помню, по внешнему облику, совершенно загнанный по своему социальному положению, он был с большой душой, и в этой большой душе были зияющие раны. Он страдал за язвы жизни, которые он умел иногда так рельефно формулировать. И язвы жизни делали его совершенно нечувствительным к тем мелким, ничтожным ударам по его личной шкуре, которые он постоянно испытывал. Язвы жизни, я выражусь так: социально–политического уклада. Он болел чутьем. Он не осознал, мне так думается, он не встал на путь теоретического и тем более практического осуществления оздоровления жизни от язв, но он их чувствовал, он их в сердце своем носил. Он был новым человеком новой России и нового человечества. Он отводил свою душу в речах о Голгофе. Голгофу он понимал, как излечение, оздоровление жизни в ее социально–политическом укладе от тех язв, которыми она так заражена. Его сделавшимися ходячими слова: «Как после больных проказой, как грех земли прокаженной», эти слова очень жизненны. Он тут весь ушел в созерцание проказ и язв жизни, отводя душу в мечтах о том, как бы, кто бы, когда бы и где бы взялся серьезно за излечение и оздоровление жизни от язв ее. Михаил Семенов может и должен быть признан за вожака, голос которого еще не собрал тех, к кому он относится. Я выразился, что он болел чутъем. Куда идти, что делать, чтобы излечить, оздоровить жизнь от тех язв, которыми так запружена жизнь. Я вспоминаю эпизод, который был рассказан Каблуковым. Когда профессор Булгаков делал свой доклад, где он призывал духовенство сплотиться в боевую рать, Михаил Семенов наэлектризованно заявил: «Я только что сдал в редакцию статью, совершенно такую же, как Ваш доклад, С<ергей> Н<иколаевич>, но когда я вслушался в Ваш доклад, в речь свою, но сказанную другим человеком, мне стало страшно себя и я отрекаюсь от своих слов. Передо мною встал Христос, и я чувствую, что я не со Христом». Вот потому я и выражаюсь, что он болел чутьем. Он себя спрашивал, со Христом ли он. Говоря о прокаженной земле, говоря о светлом будущем человечества, веруя <в> это светлое будущее человечества, мистически, молитвенно, Михаил Семенов достойнейшим образом записал себя в достойные представители этого светлого будущего человечества. Я кончу свою краткую речь лишь простой формулировкой: «Михаил Семенов — борец с проказами и гнойностью земли помер от гнойного заражения всего организма. Михаил Семенов — вдохновенный пророк наших дней — Михаил Семенов был крестоносцем и этим крестоносцем он завершил свою жизнь, как подзаборный и бездомный бродяга нашей русской жизни».

Председатель.

Нам сейчас было бы весьма желательно выслушать спокойное слово владыки Иннокентия[359], рукополагавшего еп. Михаила. Но аудитория сейчас несколько утомлена и, может быть, желательно сделать перерыв. Тогда только на 10 минут, причем гг. действительных членов я просил бы не забыть подать свои баллотировочные листки.

Перерыв.

<Председатель>.

Мы продолжим наше заседание, и слово сейчас будет принадлежать владыке Нижегородскому старообрядческому Иннокентию.

Вл<адыка> Иннокентий.

До 1906 г. я архимандрита Михаила, профессора Петербургской духовной академии, знал только по его сочинениям и по газетным отзывам, и только в 1906 г. летом он приезжал в Н. Новгород, где читал две лекции: одну против Ренана, а другую о социализме. На лекции о социализме присутствовал и я, так как лекция эта была публичная. После этого почти через год, в 1907 г., я получил от него письмо такого содержания: «Ваше преосвященство. Желал бы побеседовать с Вами. Читает. Архимандрит Михаил, бывший профессор С. — Петербургской духовной академии». Я ему на это ответил таким письмом: «Только сейчас возвратясь в Н. Новгород из дальней и продолжительной поездки, я получил Ваше письмо, в котором Вы осведомляетесь, можно ли видеться со мною в Н. Новгороде между 5 и 10 июня. Я очень жалел, что так несвоевременно получил Ваше письмо, но если Вы теперь желаете видеться со мною, то я буду до 21–го в Нижнем, с 22 по 29 — в Москве, а с 30–го июня до 1 сентября опять в Нижнем. Выбирайте любое время и место для свидания. Что же касается моего взгляда на наказание, наложенное на думских священников (первой Думы), то об этом гораздо легче и удобнее поговорить лично, чем письменно, тем более что не все обстоятельства этого дела известны мне, так как я не весьма тщательно следил за газетными известиями по этому делу. (Читает.)». Никакого ответа на это я не получил, но 1–го августа 1907 г. он прибыл ко мне в Н. Новгород и говорит, что желает присоединиться к старообрядчеству. Рассказал он мне свою биографию, откуда он родом. Оказывается, он Симбирский мещанин, а не крестьянин, как ошибочно было здесь сказано, не еврей, а только сын бывшего еврея–кантониста, которого взяли мальчиком в царствование Императора Николая I. Он был профессором академии, но уволился по прошению, так как заявил себя принадлежащим к партии народных социалистов. Они его ставили кандидатом в первую Государственную Думу, и он сказал, что к ним принадлежит. Из–за этого ему приказали подать прошение об увольнении, и по прошению он был уволен из профессоров С. — Петербургской духовной академии. Я спросил его, почему он раньше не желал присоединиться к старообрядчеству. Он сказал, что считал старообрядцев более правыми, чем последователей господствующей православной Церкви. Старообрядцы всегда страдали за свои убеждения, и их Церковь преследовала всегда невинно и неправильно. Затем и обряды старообрядцев древнее господствующей Церкви. Он говорил, что он всегда так относился к старообрядцам, когда был еще студентом и до сего времени. Не присоединялся же я к старообрядцам потому, что надеялся, что господствующая Церковь как–нибудь исправится. Но я увидел, что строй ее синодальный неправилен, неканоничен. Я всегда восставал против него, когда был еще профессором, но теперь вижу, что исправления от Церкви ждать невозможно. Чем дальше, тем больше она уходит от настоящего православия. Поэтому я и решил присоединиться к старообрядчеству. За мною последуют многие из интеллигенции и из простонародия. Но эти лица, которые пожелают присоединиться к старообрядчеству, желали 6ы, чтобы не все обряды нужно было им исполнять, чтобы им была предоставлена некоторая свобода. Я ответил, что это невозможно допустить. Он говорит, что все, кто желает присоединиться, согласны принять и старопечатные книги и по ним служить, и двоеперстием креститься, но чтобы по другим обрядам не слишком строго взыскивать. Я говорю ему, что если вы хотите иметь свободу в обрядах, то лучше вам основать свою особую секту. Это будет логичнее. Вам следует поехать в Грецию, там на Афоне есть на покое некоторые епикопы, и вы можете основать свою особую Церковь, полустарообрядческую, полуправославную. Но он сказал, что им не желательно основывать свою особую Церковь, а желательно примкнуть к старообрядчеству. Чтобы не входить с ним в полемику, я говорю, что этот вопрос я не могу решить одиночно, а его может решить только Собор епископов. Я вперед знал, что Собор не согласится на уступки, которых он требовал, но посоветовал все–таки ему поговорить с владыками Арсением[360]и Иоанном[361]: если они согласятся, то и Собор согласится с ними. Затем я спросил его, когда он желает присоединиться. Он ответил, что не желал бы сейчас присоединиться, а отложить это на некоторое время, так как сейчас его назначили в Задонский монастырь. Официально это не наказание, но фактически это понижение. Официально раз он монах, то должен быть прикомандирован к какому–нибудь монастырю. Сейчас меня ссылают в Задонский монастырь. Если я теперь присоединюсь к старообрядчеству, то могут счесть это, что я присоединился к старообрядчеству не по убеждению, а избегая наказания. В Задонском монастыре мне придется побыть только месяца полтора–два, и после этого я присоединюсь к старообрядчеству. Я говорю ему: «Ладно». От меня он поехал в Задонский монастырь, затем месяца через два возвратился в Петроград и явился ко мне.

Здесь одним оратором было сказано, что будто бы его отлучили за самовольную отлучку из Задонского монастыря. Мне это не было известно, и я думаю, что это не верно. Об этом ни в газетах не писали, ни арх<имандрит> Михаил не говорил мне. Но, если бы он и был запрещен за то, что ушел из монастыря, я не придал бы этому значения. Он в 20–х числах октября приехал в Н. Новгород с окончательным решением присоединиться к старообрядчеству. Тут еще кое о чем мы с ним побеседовали, и наконец я предложил ему написать прошение о желании присоединиться к старообрядчеству. У нас не принято обязательно писать прошение о желании присоединиться, но от архимандрита Михаила, как от человека ученого, я потребовал этого. Написал он прошение. К сожалению, оно не сохранилось, так как затерялось, когда я был болен. Я в то время писал статейку в «Русские ведомости», она была помещена сокращенно, это было в 1907 г., а потом я заболел воспалением легких, и прошение в это время затерялось. Смысл его был такой, что он всегда считал старообрядчество правильным и сейчас желает присоединиться к старообрядчеству. Я написал нижегородскому священнику Смирнову благословение, чтобы он присоединил арх<имандрита> Михаила, и он его присоединил в установленном порядке. Арх<имандрит> Михаил просил не разглашать этого до 8–го ноября, дня архангела Михаила. Я понял, что это день его ангела, и до того он не хочет разглашать. Он просил никому об этом не говорить, а 8–го ноября я объявлю сам об этом во всех газетах, почему я присоединился к старообрядчеству. После этого он уехал, и это так бы и осталось в секрете, но открылся этот секрет по вине самого арх<имандрита> Михаила. Когда он приезжал в Нижний, он останавливался не у меня, во избежание подозрений, а у священника, присоединившегося из господствующей Церкви, некоего о. Гр. Карабиновича[362]. Михаил открыл ему, что он присоединился к старообрядчеству, и просил его держать это в секрете. Но о. Карабинович поехал в Москву по своему делу и там разговорился с одним корреспондентом, сообщив такую сенсационную новость ему тоже по секрету. Но для корреспондента этот секрет был находкой, и он не мог утерпеть, чтобы не сообщить об этом в газетах. Он состоял сотрудником «Русских ведомостей» и написал там об этом. Оттуда это перешло в другие газеты, и пошла писать губерния и вся Россия. Шуму было много. Мне сначала сделал словесный запрос полицейский чин, верно ли, что я арх<имандрита> Михаила присоединил, а потом потребовали и письменного показания и составили протокол. Я сказал, что присоединил его один священник моей епархии, не называя его имени, такого–то числа, и подписал протокол. Тогда чуть ли не на другой день Синод лишил арх<имандрита> Михаила сана и исключил его из духовного звания. Но тут и со старообрядцами случилось недоразумение. В это время в Петрограде наши представители съездов поднесли благодарственный адрес одному из высших административных лиц, директору департамента общих дел Арбузову, благодарность за закон об общинах 1906 г.[363]Тогда всероссийский съезд[364]постановил поднести всем адреса, Министру внутренних дел, его Товарищу Крыжановскому и этому директору департамента общих дел. Съезд был в августе 1907 г., в сентябре депутация поехала и поднесла адреса всем, кроме Арбузова, так как он был за границей. Когда он возвратился в конце октября, депутация опять приехала в Петроград и обратилась к Арбузову с вопросом, когда можно ему поднести адрес. Как раз в это время пронеслось в газетах, что архимандрит Михаил, профессор духовной академии, присоединился к старообрядчеству. Поэтому Арбузов ответил депутации, что я от вас адреса не приму: вы отбили от православной церкви архимандрита Михаила. Те отказывались, говоря, что это дело духовенства, что мы не мешаемся в такие дела, мы здесь ни при чем, но Арбузов ответил: «Я знаю, что духовенство в ваших руках. Если бы вы приказали, оно бы этого не сделало». И одному из членов депутации сказал: «В вашем доме было и присоединение». Тут они возмутились, шлют мне телеграмму: «Верно ли, что арх<имандрит> Михаил присоединился к старообрядчеству?» Я отвечаю, что верно. Тогда меня телеграммой вызывают в Петроград, я отправился. Депутация всероссийского съезда напустилась на меня, зачем я присоединил. Я отвечаю, что это моя прямая обязанность: раз человек желает присоединиться, то я должен его присоединить. Мне говорят: «От нас адресов не принимают!» Я говорю: «Так поднесите его мне и арх<имандриту> Михаилу. Мы примем». Так все дело обратилось в шутку и тем дело и кончилось. Но с тех пор у меня со съездом дело разошлось, так я был страшно возмущен этим, что мы обязаны светскую власть спрашивать и кого она прикажет, того и присоединять, а кого прикажет не присоединять, того не присоединять. Тогда для чего же мы старообрядцы? Меня страшно возмущало такое вмешательство светской гражданской власти в духовные дела. Если господствующая Церковь их слушается, то за это она пользуется особыми правами и привилегиями, а мы страдали 200 лет и теперь будем слушать гражданскую власть ни за что ни про что. Я с тех пор с советом съездов разошелся. Дорогой я простудился, заболел, даже операцию мне делали, может быть, из–за этой поездки в Петроград. Но этим представители съездов не ограничились. Они, чтобы задобриться перед Арбузовым и высшей администрацией, разослали по главным старообрядческим приходам и общинам протест против присоединения арх<имандрита> Михаила. Протест был таков: «Не веря в искренность архимандрита Михаила, мы протестуем против присоединения его к старообрядчеству». На этот вызов откликнулось две общины, одна прислала свой ответ в Петроград, а другая даже не по адресу. Кроме того, представители всероссийских съездов написали протест в «Новом времени» и других газетах. И старобрядцы получают предписания против присоединения арх<имандрита> Михаила от совета съездов. Многие подумали, что тут угрожает какая–то опасность старообрядчеству, многие возмутились против арх<имандрита> Михаила и прислали архиепископу Иоанну телеграмму такого содержания: «Зачем присоединили социалиста, безбожника и революционера архимандрита Михаила? Мы все отделимся, если будете таких принимать». Архиепископ не обращал внимания на отъезд арх<имандрита> Михаила, а тут вдруг протест шлют. Он возмутился: «Что там владыка Иннокентий наделал? Беда грозит старообрядчеству». С этих пор и создалось такое отрицательное отношение к арх<имандриту> Михаилу у многих лиц. 25–го июля 1908 г. был Собор, и на этом Соборе постановили расследовать дело арх<имандрита> Михаила, исследовать его жизнь, так как многие просили поставить его в епископы. Но мы получили сведения, что архиепископ Иоанн заявляет, что ни за что не поставит его в епископы, каковы бы сведения ни были, так как к нему правительство относится неприязненно и многие старообрядцы. Меня это опять возмутило. Опять мы угождаем нашим противникам, которые нас 200 лет гнали, и будем делать в угоду им и вопреки нашей совести. Я и решил поставить его в епископы в виде протеста против подчинения нашей старообрядческой Церкви воле наших двусотлетних врагов. Канада была только предлогом. Я хотел его поставить на Финляндию. Но тут тут явилось письмо из Канады, я привязался к этому случаю и поставил его в епископы, с его согласия, но решил держать это в секрете. Поставил я его 22–го ноября 1908 г. Средства для поедки в Канаду еп. Михаил решил добывать своим трудом. Я не буду говорить, как проектировалось, откуда он должен был их добывать, как он договорился с одним учреждением писать для заработка. Скажу только, что он поехал сначала на Ближний Восток, а потом доехал до Гавра, но дальше не поехал. Решили мы держать все это в секрете, и дер.[365]епископа Михаила. Он писал из Киева одному симбирскому священнику письмо и подписался «епископ», но потом зачеркнул и написал «архимандрит». Тот, прочитав это, решил, что тут что–то неладно, что что–то держат в секрете, и написал одному казанскому священнику А.К запрос, верно ли, что арх<имандрита> Михаил поставлен в епископы. Тот написал об этом в Москву своему другу и приятелю, владыке Александру: «Я получил сведения, что секретно поставили арх<имандрита> Михаила в епископы». Еп. Александр[366]обратился к владыке Иоанну. Тот говорит: «Это, наверное, Иннокентий наделал. Поедем к нему». Я в то время в Москве находился. Приезжают и говорят: «Я получил сведения, что архимандрит Михаил поставлен в епископы. Вы поставили его или нет?» Я отвечаю, что не врал, и сейчас должен сказать, что поставил. Я думал, что он на меня разразится, но он совершенно хладнокровно отнесся и предложил это дело не разглашать. Но некоторые уже разгласили в газетах о том, что арх. Михаил поставлен в епископы. В это время приехала в Петроград депутация старообрядцев. Некто Новиков построил церковь, и вот депутация отправилась с благодарностью к высокопоставленным лицам, к Министру и даже к Государю. Когда они приехали, в это время промелькнуло известие в газетах, что арх<имандрита> Михаила поставили в епископы. И опять им нагоняй, никуда не принимают. Те опять возмутились: «Что это такое? Только хотим наладить отношения с гражданской властью, а Иннокентий все нам ногу подставляет». Только возвратились из Петрограда, решили во что бы ни стало Собор созвать, в газетах стали всячески травить и ругать, и созвал Собор владыка Иоанн 3–го февраля, как раз на Сырной Неделе. На этом Соборе за незаконное поставление в епископа осудили нас обоих к запрещению до следующего Собора, который имел быть в августе, т. е. на 6 месяцев. Прошел этот срок, и нас обоих разрешили, но меня безусловно, а епископа Михаила условно, именно с тем, чтобы он в течение трех месяцев изучил бы богослужение старообрядческое и отправился бы в епархию в Канаду, а если не отправится, то, согласно 37–го правила св. Апостол, будет запрещен от священнодействия. Но Михаил в Канаду не поехал и у старообрядцев не обучался, так как учителем ему был поставлен такой, который не понимал, как надо его учить. После этого на Соборе в 1910 г. его запретили к служению за то, что он не поехал в предназначенную ему епархию. После этого многие старообрядцы стали просить разрешить епископа Михаила, а другие, зная, как к нему относится правительство и что из–за него может нажить неприятности старообрядчество, решили унизить еп. Михаила и стали находить у него ересь. Была назначена комиссия специальная, чтобы найти у него ересь, но она большинством голосов не нашла у него ереси. После этого о. Григорий Карабинович написал доклад, где указывал на всевозможные ереси у еп. Михаила, под названием: «Старообрядчество и паства». Этот доклад и был назначен для того, чтобы травить епископа Михаила. Потом была выпущена отдельная книжка[367], в которой тоже доказывалось существование у него ереси. Одним словом, все силы были употреблены для того, чтобы сделать Михаила еретиком и унизить его в глазах старообрядцев. Все это делалось со стороны священника Карабиновича. Вот все, что я хотел сказать относительно присоединения архимандрита Михаила, а затем епископа. Из этого вы можете видеть, что если епископ Михаил пострадал от старообрядчества и терпел разные несчастья, то лишь по вине того порядка, от которого он бежал, именно от соединения Церкви с государством и от послушания всем приказаниям светской власти. Он от этого ядовитого газа бежал в наш нижний этаж, но и здесь не мог от него укрыться. Так что старообрядцы в страданиях епископа Михаила не виновны, а виновен тот порядок, который есть сейчас в России. И до тех пор не найдут покоя русские люди нигде, ни в старообрядчестве, ни в другом месте, пока будет существовать противоестественный союз Церкви с государством. Что прикажут, то и делай, как скажут, так и делай. Прикажут присоединять, присоединяй, нет — нет. Но старообрядцы всегда относились благожелательно к епископу Михаилу. Ересь же за ним находил только священник господствующей Церкви о. Карабинович. Мне не хотелось бы возражать П<етру> С<ерапионовичу>, но я думаю, что тяжелое впечатление произвела его речь и на меня, и на других, что он назвал епископа Михаила лишним человеком, подзаборным бродягой и т. д. и т. д. Это пусть останется на совести ораторов. Я кончил.

Председатель.

Не столько немилостив был к нам оратор, сколько время. Посему да не будет это сочтено председательской жестокостью, если я укажу известные рамки для каждого оратора — 20 минут для каждого. Один оратор добровольно уходит.

Владыка петроградский и тверской Геронтий[368].

«Многие старообрядцы и не старообрядцы недоумевают и смущаются немало[369]некоторыми вопросами, касающимися блаженной памяти епископа Михаила, а именно:

1) Почему епископ Михаил, быв столько времени в старообрядчестве, не служил в нем, т. е. не совершал церковных богослужений?

2) Почему он не был епархиальным епископом?

3) Искренне ли он перешел в старообрядчество и

4) Убежден ли он был в правоте его?

Вот на эти вопросы я и позволю себе сказать несколько слов.

Блаженной памяти епископ Михаил вполне ясно и определенно сам собою доказал, что он присоединился к старообрядческой Церкви действительно по убеждению и искренности. Он свое убеждение высказал еще до присоединения. Когда приходилось ему касаться старообрядческих вопросов, он всецело защищал старообрядчество. Об этом он лично неоднократно объяснял. «Когда еще я был студентом, я уже любил вас, как братьев. Мне были близки и дороги ваши страдания. Душа моя стремилась обнять вас», — так говорил покойный владыка в одной из своих проповедей. После же присоединения он открыто, не стесняясь ничего, везде и всюду защищал старообрядчество. — И письменно и устно. 20 июля 1908 г. в Киеве на миссионерском съезде еп. Михаил публично защищал старообрядчество, беседуя с миссионером господствующей церкви о. В. Крючковым. Беседа была в присутствии более 600 чел. миссионеров и других видных различных по взглядам и убеждениям лиц. (Беседа эта напечатана.) Затем он написал хотя и небольшую, но очень ценную брошюру: «Апология старообрядчества», где также защищает старообрядчество. Много есть и др. статей, написанных им в защиту старообрядчества и вообще в защиту Церкви.

Что еп. Михаил до самой своей мученической кончины был непоколебим в правоте старообрядческой Христовой Церкви, это доказывается еще и тем, что во время своих страданий, перед кончиной своей, он пожелал исповедываться перед старообрядческим священником и с большой жаждой принял св. Тайны Тела и Крови Христовой. Считаю нелишним упомянуть, что когда после причащения священник оградил его св. Крестом и дал ему приложиться ко Кресту, то еп. Михаил, несмотря на совсем уже упавшие силы, правой своей рукой крепкокрепко прижал святой Крест к своим устам и с какой–то особенной любовью и благоговением целовал его, чем ясно засвидетельствовал свою искреннюю и сердечную любовь к Богу — к Христу и свою горячую веру в Него.

Все это неопровержимо свидетельствует о том, что действительно он был непоколебим в правоте старообрядчества, искренно верил в Бога и любил Его до самой своей мученической кончины.

Что же касается того, почему еп. Михаил не совершал церковных богослужений в старообрядческой Церкви и не был епархиальным епископом, то об этом скажу следующее: еп. Михаил, как известно, был присоединен к старообрядческой Церкви 20 октября 1907 г. в Нижнем Новгороде в сане архимандрита. После присоединения архим<андрит> Михаил, не принимая на себя свойственного его сану церковного служения, стал обычно заниматься любимым для него делом — писательством, и ради страха от властей проживал там, где ему было возможно.

В 1908 г. в совете всероссийских съездов было получено письмо из Канады (Сев. Америка) о том, что там многие желают присоединиться к старообрядчеству и просят скорее прислать для них необходимых духовных лиц. Узнав об этом, еп. Иннокентий Нижегородский и Костромской, по обсуждению этого вопроса с некоторыми близкими ему людьми, решил послать в Канаду архим<андрита> Михаила. Еп. Иннокентий знал, что об архим<андрите> Михаиле были уже возбуждены просьбы некоторых старообрядцев о рукоположении его в епископы; но в то же время были и протесты, ибо многие сомневались в убеждениях и искренности перехода архим<андрита> Михаила в старообрядчество. Для общей пользы Церкви еп. Иннокентий счел более удобным сначала рукоположить архим<андрита> Михаила во епископы, а затем и послать его в Канаду, чтобы он там самостоятельно сделал все нужное для Церкви.

Не теряя времени, он 22 ноября 1908 г. единолично, без ведома других епископов и народа, поставил архим<андрита> Михаила во епископы и послал его в Канаду.

Поездка в Канаду еп. Михаила, по некоторым, не зависящим от него, обстоятельствам не осуществилась. Пришлось ему с дороги вернуться обратно в Россию. Старообрядцы скоро узнали о единоличном рукоположении еп. Михаила. Ропот, волнения, слышавшиеся со всех сторон России, запросы и жалобы на имя архиеп. Иоанна вызвали то, что экстренно, вне очереди, был созван Освященный Собор для рассмотрения и обсуждения факта рукоположения архим<андрита> Михаила во епископа.

Собор был созван 4 февраля 1909 г., на котором за нарушение правил Церкви и неканонические действия (Сардик. соб. прав. 10, Лаодик. 12, Апостольск. 1, I Всел. соб. 4, VI Всел. соб. 3, Апост. 24, Антиох. 9 и I Вел. соб. 6) епископы Иннокентий и Михаил подвергнуты были запрещению на 7 мес., впредь до очередного Освященного Собора. Очередной Освященный Собор 27 августа 1909 г. разрешил епископов Иннокентия и Михаила от наложенного на них запрещения.

Епископ Михаил тем же собором был определен в ведение архиепископа Иоанна с тем, чтобы он в течение 3–месячного срока, под наблюдением архиепископа, изучил священнослужение и обычаи нашей Церкви (Двухкратн. Собор., 17 правило). По изучении сего, епископ Михаил должен был отправиться в епархию, в которую рукоположен (36 правило святых Апостол).

Получив разрешение и означенное предложение, он, сообщаясь со своими силами, здоровьем и способностями и видя великий труд в церковном служении, тем более непосильное для него управление епархией, отказался исполнить соборное постановление. Его, видимо, более всего тяготило, что он, по изучении церковного служения, будет определен епархиальным епископом, тогда бы у него отнялось нужное ему время для литературной деятельности, он за это время подробнее узнал, что жизнь старообрядческого епископа стеснена и обременена настолько, что литературным трудом заниматься совершенно будет невозможно. А это было самым любимым его делом, которому он отдал всю свою жизнь.

У нас, старообрядцев, весьма строго требуют у духовных лиц точного исполнения всех чинов и обрядов и чтобы богослужения совершались в должном порядке, по чину и благообразно. Видя таковые требования и чувствуя, как покойный сам выражался, «природную неспособность» к этому делу, владыка сильно мучился и волновался. Вследствие неспособности к церковному служению, епископ Михаил и в господствующей церкви почти не служил. Тем более в старообрядчестве ему было не под силу служение. «Боюсь, стесняюсь, — говорил он, — дабы не произвести соблазна моим неумелым служением». Но обряды, обычаи и вообще чинность служения он любил и всегда защищал; в защиту обрядов им была написана статья в брошюре «Апология старообрядчества» под заглавием «Нужны ли обряды».

Епископ Михаил избрал себе любимое дело, по слову апостола, не крестить, а благовестить, т. е. заниматься литературной деятельностью, чтобы печатным словом принести пользу Христовой Церкви и таковою проповедью Христова учения спасать людей от греха и преступлений.

Вот почему, вместо предложенного ему от Освященного Собора обучения церковному богослужению, которого многие от него ожидали, он беспрестанно занимался писательством. В то же время многие люди, не веря в искренность еп. Михаила, относились к нему с подозрением, особенно смущались некоторыми его статьями, действительно непонятными и сомнительными.

Епископ Михаил, узнав это, избрал для себя и для Церкви более полезным состоять в запрещении, лишь бы только из–за него не порицали старообрядческую Церковь. Он знал и то, что за неисполнение соборного постановления подлежит ответственности, и, считая себя виновным, сам, прежде наступления следующего Освященного Собора, написал форму запрещения себе и передал ее одному из епископов для передачи на Освященный Собор.

Вот что он написал:

«Считаю нужным заявить, что всякую меру предосторожности против моих действий, предполагаемых или совершенных, я считаю со стороны старообрядчества законной и естественной. Поэтому запрещение священнослужения без отлучения не вызвало бы моего протеста, я это писал собору в прошлом году.

Старообрядчество имеет право принять меры, чтобы над ним не глумился из–за меня какой–нибудь "Колокол". Я бы полагал, что собор должен постановить так:

Ввиду того, что деятельность епископа Михаила для нас неясна, может быть, окажется не соответствующей верованиям и правилам старообрядчества, во избежание раздора и нареканий, считаем необходимым воспретить епископу Михаилу священнослужение. Просим братьевстарообрядцев осторожно относиться к новшествам, которые будут проповедываться (если это будет) им или от его имени, дабы на наше имя не пало нарекание и т. д.. »

(Письмо еп. Михаила от 10 августа 1910 года на имя епископа Кирилла Одесского.)

Оберегая Церковь от упреков и обвинений и принимая во внимание отказ епископа Михаила быть епархиальным епископом и неисполнение соборного постановления от 27 августа 1909 года, Освященный Собор 31 августа 1910 года постановил подвергнуть его запрещению от церковного служения. Это постановление Освященного Собора владыка Михаил принял беспрекословно, подчинился ему и исполнял его ненарушимо до самой смерти.

Вот почему он не совершал богослужений и не был епархиальным епископом! Все это было сделано с той и с другой стороны ради мира и любви, чтобы не было какого–либо смущения Христовой Церкви. Перед смертью же еп. Михаил был от запрещения разрешен.

Из кратко отмеченных некоторых событий из жизни страдальца–святителя Михаила мы можем видеть, что со стороны его были допустимы некоторые нарушения канонов Церкви и некоторые сомнительные мысли в его статьях, по вине ли его или редакций.

Но это все да не поставим ему в вину; забудем все это и искренно простим ему во всем. Ибо «недоразумение надо всеми хвалится», — говорит св. И. Златоуст. Мы должны понять его стремление и оценить тот драгоценный огромный писательский труд, который всецело посвящен был на пользу Христовой Церкви и для спасения людей. Его терпение, самоотверженная жизнь, самая тернистая, направленная узким путем к царствию Божию, к небу, ясно указывает в лице его великого подвижника. Мученическая же его кончина венчает его великим страданием. Его учение в неисчислимых проповедях, в каждом слове, проникнуто какой–то особенной теплотой, любовью, лаской ко всем. Он всю жизнь скорбел и болел сердцем и душой о людях и о спасении их. Он с духом кротости всех призывает, всех умоляет идти к Богу, к свету, к небу, в царствие Божие.

Он всю жизнь горел горячим огнем, жаждой проповеди слова Божия, устно и письменно указывая цель и смысл земной жизни человека. Вот его один из многих призывов:

«Все мы посланы Богом в этот земной мир, чтобы исполнить волю Его, каждый на месте, какое указано промыслом Божиим, и все мы должны возвратиться к Тому, Кто послал нас. У всех у нас должен быть направлен путь к небу. Нужно сеять здесь, чтобы пожать там. Здесь нужно и видеть Христа, преобразовать себя по этому образцу, тогда смысл перехода нашего в иную жизнь будет понятен нам: и жизнь будет дорогой к Небу и Солнцу. Да не смущают нашу душу трудности пути. Выше будет лучше. Каждый шаг христианской жизни вводит нас в новый свет, а "конец" открывает путь нового существования в иных формах существования там. Там светлее. "К свету, к свету", — говорил, умирая, св. Григорий Палама. "Я есть свет миру", — говорит Христос. "Я воскресение и жизнь. Кто верует в Меня, если и умрет — оживет" (Иоанна II, 21)» — так всех усердно призывал покойный страдалец к Свету–Христу, подобно св. угодникам Божиим, чтобы в загробной жизни быть вместе с ними и наслаждаться Божественною славою Христа, где не будет ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но вечная жизнь.

Запечатлеем эти драгоценные слова в своих сердцах и будем всегда помнить незабвенного владыку, как говорил апостол Павел: «Поминайте наставников ваших, которые проповедовали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их» (Евреям 13, 7).

Да будет ему вечная добрая память! Аминь.

Иеромонах Серапион[370].

Присутствуя первый раз в Религиозно–философском обществе и входя первый раз на эту кафедру, я считаю, надеюсь, что здесь мне будет дана свобода слова. Здесь бросали хотя и небольшие, но все–таки камни в ту Церковь, официальную, так называемую господствующую, представителем которой я считаюсь. Поэтому если я брошу некоторые камешки не столько в старообрядческую Церковь, которую я со многими очень почитаю, сколько в тех людей, которые являются представителями интеллигенции, а преставителем интеллигенции здесь главным образом явился С.П. Каблуков, то это будет вполне понятно. Теперь я перейду к очень краткому выяснению облика почившего старообрядческого епископа Михаила. Вскоре после его смерти я посвятил ему статью под заглавием «Бросили ли камень?»[371]. Я послал ее в «Новое время», но так как я там весьма жестоко пробирал репортеров левых газет, вносящих в общественную жизнь массу шуму и хаоса, то эта статья там не была приянята. Тогда я поместил в «Петроградские ведомости», где она и была напечатана. Епископ Михаил, как я там писал, был далеко не мистического, а скорее рационалистического склада, как Гр. Петров. В доказательство этого я могу привести безусловно точные данные из той эпохи, когда он принимал монашество в православной Церкви. Принимающие монашество должны пребывать в церкви 15 суток, почти ничего не вкушая. Правда, большей частью этот срок сокращается нашими духовными отцами и начальниками, но епископу старообрядческому Михаилу этот срок не был сокращен до тех размеров, до которых его сократил сам еп. Михаил. Он на второй день ушел из храма, не будучи в состоянии вынести одиночной. Я привожу это в доказательство того, что епископ Михаил в смысле голодовой религиозности 6ыл человеком довольно безвкусным. Он религиозного голода во многих отношениях не понимал. Поэтому переход его в старообрядчество я считаю исключительно недоразумением. Я считаю это единственным, казавшимся ему спасительным путем, дававшим ему возможность сохранить свой священный сан, в какой бы форме, через какую бы призму он ни преломлялся. Скорее епископу Михаилу следовало бы, по совету епископа Иннокентия, образовать особую Церковь. Вот эта особая Церковь, действительно образованная из–за религиозного голода, вполне подходила бы к характеру почившего епископа. Что касается его чисто моральных качеств, о которых упоминал здесь С<ергей> П<авлович>, например, о даре девства, то мне думается, что епископ Михаил не исповедывался у С<ергея> П<авловича>, и поэтому об этом так открыто и безусловно категорически здесь говорить довольно странно.

Сильный шум.

Голоса.

Здесь это неуместно.

<Иеромонах Серапион>.

Это здесь очень уместно, так как свобода слова, я надеюсь, в 20–м веке есть, и здесь не должны существовать никакие предрассудки. Я нисколько не хочу винить епископа Михаила, я его его не виню, я только говорю, что об этом не стоило упоминать. Он писал апологию православной Церкви в почтенном возрасте, когда человек приходит уже к самосознанию, вырабатывает определенное миросозерцание. Он кончил Духовную академию, высшее учебное заведение, и если оставался там, то это свидетельствует, что у него было слишком узкое религиозное и научное сознание, ибо всякому человеку, вникающему в смысл исторического процесса, очевидно, что исторический процесс не исчерпывается нынешним моментом, не 10–20–100–летием. В этом историческом духовном и государственном процессе были такие., которые бы… епископа Михаила, на которые указывал владыка Иннокентий и к которым до некоторой степени примыкаю и я, о чем в некоторых органах печати и в своих изданных сочинениях я указывал. Но в то же время, перейдя в старообрядчество, епископ Михаил писал апологию старообрядчества. Все это свидетельствует, что он хотя, безусловно, искал правды, но эти искания были в нем далеко не глубоки, он был далеко не глубокий искатель святой правды. Такие лица, которые, ища правды, кончают так трагически–отрицательно, с моей точки зрения, ибо ни один из высокоталантливых и особенно святых людей не кончал сумашествием, неспособностью держать свои нервы на привязи.

Шум.

Голоса.

Достаточно, довольно!

<Иеромонах Серапион>.

Я могу перейти к другому, но дайте мне свободу слова. Далее говорили о пути греховном. Это вполне верно, отвечает действительности, что почивший епископ Михаил в сфере грехов указывал на то, что на эти греховные пути очень часто становятся представители официальной православной Церкви. Но эти же самые исторические пути были проходимы не только после патриарха Никона, но и до патриарха Никона. И дикая преступная связь православной Церкви с государством, на которую указал епископ Иннокентий, существовала и до Никона. И тот боярско–византийский стиль, которым характеризуется теперешнее епископство, был всегда присущ православной Церкви и старых времен. Те святые, которых чтут и старообрядцы, например, Иоанн Златоуст, входили точно так же в тот боярский стиль, за исключением тех случаев, когда они были в гонении. А святитель Иоанн Златоуст был 4 или 5 раз в гонении[372], но их всегда с Божьей помощью претерпевал. Все–таки в связи с тем, что в данную минуту вызвало некоторый протест со стороны некоторых слушателей, я хочу сказать, что меня всегда поражало и поражает то странное отношение к церковным вопросам со стороны интеллигенции, которое постоянно встречается в печати, в обществе, в разговорах. В доказательство того, что я настроение интеллигенции понимаю и прочувствовал до его корня, я могу сказать, что сам я не из духовных, а из светских, учился в светском учебном заведении, сначала в среднем, а потом в высшем, затем перешел в духовную академию. Поэтому я понимаю это настроение, и та стадия, на которой находится большая часть интеллигенции, очень понятна мне. Поэтому ввести меня в смущение разные нарекания и отрицательное ко мне отношение не могут, так как этот путь сектантства, протестантства и толстовства я сам пережил. И прежде всего я как сам интеллигент от интеллигенции хотел элементарного приличия. Так всегда я говорю в храмах, и это элементарное приличие должно быть осуществлено. Это я говорю только по поводу. Я хочу перейти далее, хочу перейти к философской оценке известных мировоззрений.

Председатель.

Я хочу сказать, что я о. Серапиону писал частную записочку, давая добрый совет не вступать в полемику, а сказать положительно об епископе Михаиле. Я нахожу, что раз сегодня заседание посвящено памяти епископа Михаила, то кто бы о нем ни говорил, сейчас не место пускаться в полемику. Вы сами виноваты, что аудитория так всполошилась.

<Иеромонах> Серапион.

Я не могу говорить одни положительные черты.

Голоса.

Тогда не надо говорить совсем. Сегодня торжественное заседание в память епископа Михаила.

<Иеромонах> Серапион.

Это ученое общество, а не только религиозное. Это не в церкви.

Председатель.

Вы не состязайтесь, так как действительно это заседание, посвященное памяти епископа Михаила и данном случае исключает себя из типа чисто академического и чисто ученого. Так что тут вопрос о такте, я не знаю, может быть, больше обращен против Вас. Заседание посвящено памяти. Для Вас был дурным примером П.С. Аксенов, который взял нехороший тон. Приходится задним числом осуждать его, так как ораторы вызывают это своей нетактичностью.

<Иеромонах> Серапион.

Тон этот взяли все ораторы. Я всегда в своих речах преследую истину. Если обществу религиозно–философскому я не угоден.

Председатель.

Вы обвиняете нас, что мы ищем лжи, а Вас упрекают только в нетактичности. Истина и такт две вещи различные.

<Иеромонах> Серапион.

Старообрядческий владыка Иннокентий подтвердил тот факт, что он посвятил епископа Михаила единолично.

Шум.

<Иеромонах Серапион>.

Я хочу…

Шум.

<Иеромонах Серапион>.

Тогда я решительно ничего не могу сказать и считаю это нарушением свободы слова.

Голос.

Разрешите православному человеку сказать об епископе Михаиле.

Председатель.

Вы не много займете времени? Только просим без полемики, так как сегодня это не годится.

Голос.

Пять минут. Как я знаю, так и скажу. Я могу вам сказать про епископа Михаила, так как его знал. Я узнал его в обществе «Маяк»[373]. Есть такое общество в Петрограде, где молодые люди собираются и нравственно воспитываются. Я там был членом, и епископ Михаил там однажды вел беседу. Мы к нему сначала с подозрением отнеслись. У нас был один день в неделю, избранный для религиозно–нравственных собеседований, когда разбирали Евангелие. Во время одной из бесед епископ Михаил, говоря вообще о Церкви, <сказал,> что он с господствующей Церковью не согласен, что с синодскими указаниями он не может смириться и долго ли, коротко ли он борется, но уйдет когда–нибудь и скорее присоединится к Бело<криницкой> Церкви. Мы тогда о ней ничего не слыхали. Это было в 1904–1905 гг. Затем начались разные волнения. Я не буду много распространяться, но, по–моему, епископ Михаил был самым чистейшим христианином, страдавший за человечество. Скажут: епископ Михаил с ума сошел. Нет, его покоробило от жизни, он заболел психическим расстройством и погиб случайно. Ведь вы посмотрите: надо иметъ железные нервы теперь. Посмотрите на эти несчастные хвосты: дети с матерями, примерзают ноги, и жалостливый человек, действительно, если это увидит, перенести не может. Он всегда в своих беседах говорил о своей любви к человечеству, и, по–моему, его обвинять не в чем. Он говорил, что он православный, но не может оставаться в этой Церкви и должен уйти. Потом, например. Я страшно волнуюсь: я не люблю неправды. На епископе Михаиле оправдалось то изречение, что «человеком, Богом любимый, людьми злыми гонимый».

Председатель.

Просит разрешения вторично сказать в разъяснение своих тезисов С.П. Каблуков.

<С.П.> Каблуков.

Представитель господствующей Церкви, о. Серапион, воспитывавшийся в Феодосийской гимназии, но и оттуда удаленный, в своем возражении сделал очень странный вывод по поводу некоторых моих слов. Я придерживаюсь той мысли, что наше заседание торжественное, посвящено памяти человека усопшего, не считаю возможным принципиально вступать в полемику с ним, теперь особенно, когда он отсутствует, и приводить какие–нибудь фактические данные в подтверждение своих утверждений, но я беру это на свою совесть и их отстаиваю.

Председатель.

Слово принадлежит И.П. Захарову[374], известному старообрядческому деятелю, который хочет в своем слове охарактеризовать покойного о. Михаила, работавшего на пользу старообрядчества.

<И.П.> Захаров.

Завтра, 5–го декабря, исполнится 40 дней с того дня, когда в лечебнице московского старообрядческого Рогожского кладбища. (Читает.)

Председатель.

Может быть, еще кому–нибудь угодно, но только коротко, что–нибудь сообщить или сказать?

Священник о. Пав<ел> Раевский.

Слушая сегодня ораторов, выступивших со словом, посвященным памяти лица, которое очень много пострадало в этой своей земной жизни, я чувствую некоторую неудовлетворенность после всего того, что я выслушал. Я должен заметить, что большинство ораторов сказали не слово памяти почившего, а невольно слышалось, чувствовалось и виделось что–то другое, что относилось к области полемики, или по крайней мере говорилось то, что давало случай многим и многим или некоторым, это все равно, выступать в роли полемистов. Вот мне, не думавшему сегодня выступать на этой кафедре, хочется сказать только два слова памяти почившего. Почивший, как было тут замечено и как это всем известно, много говорил и писал о Голгофе, и жизнь его была полна Голгофы. Он говорил, выясняя эту ужасную Голгофу, которая была почти две тысячи лет тому назад: «Вот смотрите, до чего люди дошли, почему Христос Спаситель был распят! Он был распят, потому что зла много в людях и неправды. Если бы не было в людях неправды, они не распяли бы Богочеловека — Христа». Это воспоминание, маленькое, незначительное или, может быть, значительное из жизни почившего, мне хочется в настоящую минуту, посвящая свое краткое слово памяти почившего, припомнить аудитории. Голгофы было много в жизни почившего. Вся жизнь его была Голгофа. А отчего? Оттого, что люди злы, оттого, что в людях много неправды. Вот почему люди страдают, вот почему до сих пор в людях есть Голгофа, вот почему среди людей воздвигаются кресты. Пусть же правда сияет в лучах своей небесной красоты, пусть люди о ней больше всего заботятся. Если с такой мыслью, с таким настроением мы выйдем из этого собрания, значит, мы не напрасно побыли на собрании, посвященном памяти почившего. А так как нет ни одного человека без скверны, хотя бы был один день жития его на земли, то сегодня вечером каждый, отходя ко сну, кто в Бога верит и кто верит в бессмертие, помяни имя почившего и помолись Господу Богу от души, да упокоит его Господь и простит ему всякие согрешения, вольные и невольные.

С.А. Лихарева[375].

Знакомство мое с покойным архимандритом и епископом Михаилом довольно долгое. Первая наша встреча была, когда он читал публичные лекции, о которых уже было упомянуто, в Соляном Городке и во многих других местах Петрограда. И я скажу прежде всего от лица интеллигенции, от лица той молодежи, которая тогда толпилась вокруг кафедры покойного епископа Михаила. Действительно, можно подчеркнуть во всех его речах искреннейшую любовь ко Христу и стремление привлечь всех ко Христу. Это была отличительная черта его и всех его бесед, всех его лекций. Я тоже присоединяюсь к слову многих, которые подчеркивали его любовь к человечеству, вообще его скорбь «о малых сих» и о всех скорбящих, которые могли только встретиться на его жизненном пути. Я помню, насколько были разнообразны эти лекции. Говорил он в пользу приютов детских, говорил он в пользу разных учреждений, наконец, прямо в защиту Церкви, но больше всего и чаще всего в защиту Самого Иисуса Христа, в защиту тех евангельских лилий, о которых он говорил с такой любовью и красноречием. В искренности его не может быть сомнения. И если здесь был представитель синодальной Церкви, который находил, что арх. Михаил перешел в старообрядчество для того, чтобы защитить свой сан, или еще по каким–нибудь другим соображениям, то разрешите мне по совести сказать, перешел он в старообрядчество действительно по убеждению. О любви его к Церкви и к миру я могу сказать, не как частное лицо, но прямо как человек причастный и член католической Церкви. В то время, когда я его знала, он часто бывал в тесных кругах, идея которых была сближение православия с католичеством или вообще идея вселенской Церкви. Тут он выступал часто, не как полемист, но как связующее звено. Если он сам не перешел в католичество, а перешел в другую форму, в Церковь старообрядческую, то, конечно, у него были на это особенные причины. Не перешел он в католичество, может быть, даже потому, что многие стороны католичества казались лично ему противоречащими идее христовой. Так что из этого факта можно только вывести то заключение, что это был человек, безусловно искренний и безграничной любви ко Христу, человек с церковной идеей. Вот, мне кажется, три слова, которыми можно справедливо охарактеризовать светлую личность покойного епископа Михаила.

Т.И. Семяцкой[376].

«Святителю отче Михаиле, моли Бога о нас», было сказано с этой кафедры. Я повторяю эти слова. Смущаюсь я только в одном: не знаю, скорбеть ли мне и плакать вместе с другими о преждевременной, если можно так выразиться, гибели, такой трагической смерти великого человека русской земли, святителя, или же радоваться тому, что он стал в ряду с нашими великими иерархами и святителями, как Иоанн Златоуст, который уже после смерти был возвращен на свою кафедру, или как митрополит Филипп и многие другие. Много уже сказано в его похвалу, и я не имею много чего прибавить к тому, что уже сказано с этой кафедры. Но все–таки высказываю, что крайне больно, что люди, великие, святители, подобно владыке Михаилу, почему–то оцениваются уже после смерти. Как будто все их забывают, не видят и только вспоминают уже после. По всей вероятности, это происходит в силу слов Спасителя, который «пришедши в мир, не был миром познан»[377], и также его последовател<ей> в мире не знают и не понимают. Я в свою очередь был немного знаком с владыкой Михаилом, бывал у него в Белом–Острове, встречался с ним в редакции «Современного слова»[378]. И какое–то чувство заставляло меня его любить. Я скорбел, что он как–то заброшен, бедствует, влачит свое существование. Но затем Господь увенчал его хотя и трагической, неприятной для нашего воспоминания, смертью великого апостола и праведника. Поэтому с этого времени я не только буду молиться о нем, но буду призывать его, как было здесь сказано: «Святителю отче Михаиле, моли Бога о нас!»

Председатель.

Больше никому не угодно сказать? Позвольте тогда мне в заключение словом воспользоваться. Чисто количественное явление, преобладание речей старообрядцев, оно оставляет несколько одностороннее впечатление в смысле характеристики покойного епископа. Конечно, он переложился в старообрядчество, но, как показали добровольные почитатели его из лагеря православных и католиков, он не вместился в границах этого старообрядчества. А если бы у нас было иное отношение к нам наших протестантов и они не жили бы так изолированно, то, читая сочинения епископа Михаила и зная его лично, они так же сказали бы о нем доброе слово. И по его писаниям несомненно христиане всех толков России заключат о нем, как о живом христианине. Этот тип живого христианина делает епископа Михаила гораздо более широким и разносторонним, чем это могло себе представить наше собрание. Он выходит из рамок не только старообрядчества, не только православия, но не вмещается ни в какие рамки, хотя бы и католичества, не вмещается в рамки, быть может, ни одного из сущестующих вероисповеданий. Он перешел в одно из вероисповеданий, и некоторым кажется, что в этом есть что–то отрицательное, что этим путем он хотел сохранить свой сан. Но это не было сохранением казенного склада. Человеку, получившему такой сан, потерять его, быть может, гораздо тяжелее, чем королю потерять корону. Это отречение было не из желания иметь перевес в жизни, а с тем пафосом и религиозным пылом, с каким этот юноша вступил на тяжелый путь монашества, иерархического служения официальной Церкви. Это желание сделало в нем печать священную, воистину неизгладимую. Как бы он потом, благодаря своему разбитому, нервному, торопливому, неустойчивому, неуступчивому, неясному и как бы неопределенному характеру, как будто ни скидал все ризы, но, очевидно, оставался в душе верующим церковником, и в частности священником. Возлюбив этот сан, ни один его носитель с легкостью его не покинет и предпочтет быть в другом кафолическом иерархическом вероисповедании только для сохранения сана. И это не есть что–то отрицательное. Но я думаю, что у покойного епископа было и простое бесспорное убеждение, что старообрядческая Церковь есть нормальная Церковь, одна из существующих кафолических Церквей и притом ближайшая, роднейшая, народная, независимая от государства. Это путь легкий, по линии наименьшего сопротивления. Это не есть переход, а как бы оставление в сущем сане. Не то было трагедией, что он принял внутренние муки и путь, который самому мученику Михаилу был неясен, и что его житие вышло из этих культурных, удобных, привилегированных рамок иерарха официального, князя Церкви господствующей. Трагедию его составляло то, что он взял в свое сердце эту Голгофу. Эта наши добрые ораторы понимали в смысле простейшего христианства и простой евангельской сердобольности к грешному, страдающему миру. Этот образ присущ пониманию всякого голгофца, всякого носящего в себе муки о мире, страдающего от человеческого растления, где бы он ни был, в каком угодно вероисповедании и в каком бы веке мы его ни откопали. Ибо искатели реального воплощения правды Христовой в мире и обществе были, есть и будут. Но не все с такой яркостью сознавали, что это голгофство и вопросы, которые его окружают, не могут быть вмещены ни одним из существующих вероисповеданий. Хотя опять–таки здесь любящие свое вероисповедание старообрядцы истолковали слово православного члена этого собрания в том смысле, что епископ Михаил, говоря о своем выходе из духовного ведомства, думал о выходе в старообрядчество, они истолковали это беспечно. Это слово не имело еще положительного содержания. Это воздыхание Михаила о том, что он хотел бы уйти, есть не что иное, как только воздыхание отрицательное. Куда бы он ни ушел, это есть только временное облегчение. Старообрядчество осчастливило его, несмотря на все его нехорошие особенност, тем, что сохранило этот сан и право приобщаться из собственных рук. Но это было только облегчение раны епископа Михаила, но сознание покойного отца Михаила было шире всех существующих исповеданий. И та язва голгофская, которую ярко чувствовал он, может быть, благодаря своему наследственному израильскому темпераменту, ибо нет ничего ярче, как право пророческое у евреев, а он был лишен этого права насилием со стороны власть имущих. Это право пророческое Израиля он впитал в своем темпераменте, он впитал в себе, как идею, национальную, кровно близкую, и несомненно передал ее в темперамент, в голгофскую муку христианина Михаила. Но эта передача муки есть истинное оплодотворение христианского самосознания. Я слыхал от одного мудрого еврея, что многие вопросы, поднимаемые новым христианским сознанием, в частности вопрос о социальной правде на земле, вопрос о преодолении самой Голгофы, есть специально израильская традиция. Епископ Михаил так сознавал остроту трагедии христианской Церкви, как трагедию Церкви, не исполняющей своего голгофского призвания, не борющейся активно с растлением социальным, с растлением душ и сердец во всех формах, мучился, метался, но не находил, не знал, где все это найти. Он не виноват, что не нашел покоя, кроме того вечного, в котором упокоеваются все труждающиеся и обремененные. Мы, сочувствуя ему, любя, следя за его муками, не могли дать ему никакого утешения, ибо Голгофа наша безысходно томит нас всех. И мы успокаиваемся такими переменами, как перемена Церкви, зависящей от государства, в не зависящую. Это только маленький пластырь, не успокаивающий общей христианской совести вселенной. Эта совесть томится и ищет найти правду на земле, не только путем отрицательным — избавлением от синодского режима, от самодержавия и от засилия темных сил, а найти эту правду в положительном творчестве, о чем иногда до педантичности, до пророческой страсти ясно говорил сам Михаил. Так он говорил на поминках по Л.Н. Толстом. Но в этой муке, мы должны сознаться, мы все пребываем. Такого союза, очага мы ему предложить не могли. И он нашел это помещение в существующем вероисповедании, в Церкви старого обряда. И в том, что мы его не согрели, хотя любили слабой, бездейственной любовью, есть наш грех и слабость. Может быть, этот грех послужит нам к тому, чтобы впредь не только эта идея Голгофы, но и такие голгофские странники и мученики, собравшись воедино, принесли плод сторицею.