Председатель.

Приступим к очередному собранию. Предметом сегодняшнего очередного собрания, задачей его является продолжение прений по поднятому уже вопросу в предшествующих двух собраниях. Так что доклад г. Соколова является в сущности только очередным мнением, лишь изложенным систематизированно и в письменной форме. Это обстоятельство открывает по существу возможность всем, кто еще не высказался по этому вопросу во время предыдущих заседаний, иметь право сегодня продолжать свои рассуждения, а, разумеется, с другой стороны ораторы имеют полное право обсуждать и новые спорные вопросы, которые невольно возникнут по поводу более обстоятельного мнения г. Соколова. Имея это в виду, ораторам следует обсуждать вопросы во всем объеме, а с другой стороны, сообразовываться с сегодняшним докладом. Слово принадлежит докладчику.

В.П. Соколов.

К.М. Аггеев затронул вопрос, такой больной, такой огромный, что от него сразу оторваться нельзя. Но этот вопрос был поставлен только в своей догматической форме. И естественно при наличии другого такого же вопроса задаться таким недоуменным вопросом: почему же так нужно для Церкви это отделение Церкви от государства? Почему не воспользоваться теми средствами, несомненно, с внешней стороны плодотворными, которые этот союз дает для Церкви? Разумеется, для присутствующих здесь не может быть двух ответов на этот вопрос. Но для того, чтобы этот ответ был более пронизан жизненностью, необходимо обосновать его на том понимании Церкви, который предполагается установленным и известным при решении вопроса об отношении Церкви к государству в отрицательном смысле. Вот почему вопрос о ближайших судьбах русской Церкви для меня прежде всего ставит более далекий и более глубокий вопрос о природе Церкви вообще. Церковь есть результат того внутреннего переживания, через который человек становится в живое отношение ко Христу. Без этого проживания нельзя стать христианином, а следовательно, членом Церкви. Кто в себе не ощущает духа Христа… Читает.

В заключение я хочу ответить на два упрека, сделанные мне. Если бы мне пришлось не говорить в собрании, а писать огромное исследование, то можно было бы сказать, что жизнь Церкви может выражаться только в такой форме. Все высказываемое впервые кажется субъективным. Субъективны были в свое время и догматы. Вопрос об объективности решается тем, насколько оправдает жизнь это субъективно поставленное, насколько оно воспринимается другими, решается тем же народным духом. Второй упрек в неисторичности. На этот упрек я бы спросил, исторично ли ждать господствующей Церкви от Синода чего–нибудь иного, кроме смерти? Исторично ли не видеть, как все живое отходит от Церкви? Исторично ли ждать раскола в Церкви? Я бы ответил…[181]Есть одна смущающая сторона. Это наличность огромной массы верующего народа, достаточно инертного для того, чтобы не понять различия между отмирающей и живой частью Церкви. Разложение жизни так сильно, что кроме этого мертвого элемента ничто не останется равнодушным к будущему возрождению Церкви. Стоит только дать свободу религиозной жизни, и вспыхнут широкие зарницы, которые охватят небо от края до каря. Разве мы не видим, что мы живем в июле, что постоянно мелькают зарницы, что современная религиозная жизнь — это «воробьиные» ночи?

Объявляется перерыв.

После перерыва.

Председатель.

Заседание возобновляется. Я бы позволил себе еще напомнить ораторам, что все–таки главный наш интерес заключается в главном вопросе, а не в докладе. Доклад является лишь эпизодом обсуждения большого вопроса. Для некоторых участников заседания это ясно само по себе, потому что они заражены всем циклом вопросов, задетых в прошлых заседаниях. Но слушатели только сегодняшнего доклада могут увлечься страшной массой задетых им вопросов и возбужденных недоумений. Поэтому такое упоминание я считаю не лишним, а в отношении тех, которые, может быть, не найдут удовлетворения во всестороннем обсуждении сегодняшнего доклада и задетых им вопросов, я скажу, что, вероятно, обсуждение этого вопроса и этих вопросов не ограничится сегодняшним заседанием, хотя бы события и заставили прервать эту тему некоторой другой темой, что можно предвидеть. Таким образом, мы приступим к обсуждению вопроса.

Л.М. Добронравов.

Я с большим удовлетворением выслушал доклад. Все это очень хорошо, очень близко и нужно нам. Но я не могу согласиться с одним из последних положений доклада, который состоит в том, что в Церкви есть такой темный слой невежественных масс людей, которые должны идти за своими архипастырями и вождями. Мне кажется, что христианство, Христос пришел для нуждающих, обремененных[182], для страждущих и темных, и Церковь не есть нечто вовсе отдельное от жизни, как представляется докладчику, и который только в некоторых пунктах приходит с этой жизнью в соприкосновение, а есть вся жизнь наша, освященная христианством, вся жизнь есть стремление ко Христу, и это есть Церковь. Мне безразлична ее форма, протестантская она или католическая, имеет ли она иерархию или нет, и каноны безразличны. Надо иметь живое религиозное сознание, и тогда Церковь будет жива и деятельна. Но не надо будет говорить об отношении Церкви к государству, ибо это будет безразлично, так как если я верую во Христа, то я принадлежу к Церкви поэтому. Мне все равно, принадлежат ли другие к Церкви или нет. Что касается того, что Церковь сейчас находится в состоянии паралича, что слышен запах тления, то мне кажется, что Церковь издает его не с прошлого дня, не с прошлого года и не десятки лет, а с того времени, когда Церковь до такой степени вошла в связь с государством, что государственные акты совершаются Божией Милостию, ею освящены насилия и т. д. Может быть, с государственной точки зрения и нужно, чтобы духовник исповедовал осужденного на смертную казнь и провожал его на место казни, но для меня, как для христианина, это довод отвратительный. Может быть, для нашего национального сознания и гордости восхитительно и превосходно, что священник с крестом в руках ведет в атаку полки, но для меня, как для христианина, это образ тоже отвратительный. Церковь в теперешнем ее виде, как она существует, т. е. в виде учреждения, которое регламентируется всякими разъяснительными циркулярами, записками, распоряжениями епархиальной власти, обер–прокуроров и пресловутыми канонами, Церковь в том виде, как она есть, это Карфаген, который должен быть непременно разрушен, не во имя каких–нибудь случайных миросозерцаний, а Церковь теперешняя должна быть разрушена во имя Христово. Я, слушая доклад В<асилия> П<етровича>, невольно вспоминал слова Христа, что «не на горе сей, и не в Иерусалиме будут поклоняться Богу»[183]. Это возвращение к первобытной чистоте Христианства, это вечное в Церкви.

В.И. Нечаев.

Христос говорил: «Ищите же прежде Царствия Божия и правды Его, и все остальное приложится вам»[184]. Однако 40 православных священников, депутатов Государственной Думы, не искали прежде всего Царствия Божия, а попробовали найти все остальное, и это остальное не приложилось им, от того, что они искали это остальное не у Бога, которому служили, а у мирского начальника, у министра православия. Но это была бы еще не беда, что 40 священников так поступили, но эти 40 священников были представителями, может быть, 40 000 православных священников, и то, что они сделали, они сделали не от себя, а от имени всех этих 40 000.

Таким образом, эта историческая записка является свидетельством о страшном падении духа религии в среде православного духовенства, К<онстантин> М<аркович> взял эту записку, посмотрел на нее и признал ее страшно ничтожной и только для того ее взял, чтобы оттолкнуться от нее и пойти дальше. И вот он пришел к убеждению, что спасение Церкви в том, чтобы произошло отделение ее от государства и чтобы в результате этого отделения она получила бы какую–то автономию. К<онстантин> М<аркович> также не ищет прежде всего Царствия Божия и правды его, а ищет и желает всего остального. И это остальное не приложилось ему, не прилагается и не приложится ему, потому что он прежде всего не ищет и не ждет Царствия Божия. Замечательно то, что, высказывая свои убеждения и верования, он признает себя человеком средним и даже ниже среднего. Он не верит в могущество того Бога которому служит, и надеется в деле Церкви, в деле устроения ее не на эту духовную силу, не на силу духа истины, а на какие–то внешние силы, на какие–то грядущие, может быть, революционные действия, которые помогут Церкви православной освободиться и зажить новой жизнью, автономно, но как, он этого себе совершенно не представляет. Его указание на русское старообрядчество является здесь совершенно неосновательным и слабым. Д.С. Мережковский говорит после этого, что спасение Церкви в том, чтобы она была гонима. Он желает этого гонения и думает, что иначе и быть не может, что только гонимой Церковь и может быть спасена. Д<митрий> С<ергеевич>, по–видимому, не замечает, что православная Церковь давно гонима. Сама гонительница, она в то же время и гонима, и последние десять лет она гонима, угнетаема и умерщвляема самым ужасным, самым постыдным образом, о чем знает весь свет, потому что весь свет теперь знает, что над русской Церковью православной стоит и попирает ее своей мерзкой ногой какой–то ужасный смердящий гад, вылезший из сибирских болот, которому поклоняются епископы[185]. Потом мы слышали в прежних собраниях слова нашего уважаемого председателя А.В. Карташева. Он подвел нас, кажется, к самому заветному, что есть у него, к своей мечте о грядущей судьбе русской Церкви, он подвел нас к двери, на которой было начертано: реформация. Можно было ожидать после этого чего–то чрезвычайного, богатого, огромного, но на этом первом же слово А<нтона> В<ладимировича> остановилось. Нужно надеяться, нужно желать, что, конечно, он на этом не остановится, что он только сказал свое А, что за этим будет Б и т. д. Был еще один голос в тех заседаниях Я говорю о г. Демчинском и признаюсь — меня его голос чрезвычайно утешил. Он первый здесь сразу расширил вопрос, назвал его мировым. Действительно, этот вопрос о грядущей судьбе русской Церкви не может быть только вопросом местным, русского народа, потому что если представить себе, что русская Церковь вдруг преобразится, воскреснет, то это событие до такой степени будет чрезвычайным и необычным, что будет потрясен действительно весь свет, все народы и все религии, потому что еще не бывало, чтобы воскресла религия. А православие ведь уже умирает и даже, может быть, умерло, именно как Церковь православная, национальная, ибо если и сохраняется Церковь в каких–нибудь кружках, среди частных лиц, в семьях, то Церкви православной, национальной уже нет. Еще я остановлюсь на мысли г. Демчинского, который говорит о необходимости обличения. Он напомнил нам случай с Перузой[186], и ему представляется нечто подобное в ближайшем будущем. Я должен признаться, что эти его мечты о новой Перузе страшно близки мне. Я не могу себе иначе представить ближайших дней нашей действительности, как именно в состоянии этого всенародного, всеобщего покаяния, покаяния и обличения, ибо покаявшийся сам непременно придет к обличению других. Что касается речи сегодняшнего докладчика, то, получив три дня тому назад повестку, где был назван доклад г. Соколова, я был крайне встревожен и удивлен. Я думал, что прения о грядущей судьбе русской Церкви не кончились, что они не могут быть так скоро оборваны, я думал, что им и конца не будет. И вдруг вижу другое имя, другой доклад. Я решил непременно добиться того, чтобы узнать наверное, что это значит. Действительно ли прения уже закончены или это неожиданный вставной эпизод. Но сейчас в этом же зале перед самым началом заседания я встретил А<нтона> В<ладимировича>, и он мне объяснил сущность этого выступления. Но все–таки я считаю необходимым еще раз возбудить этот вопрос перед обществом. Я считаю, что этот вопрос о грядущей судьбе русской Церкви есть вопрос единственный и последний, ибо это вопрос всеобъемлющий. Он вмещает в себя все вопросы не только русского бытия, но и бытия всех народов, ибо мы можем думать, что русская Церковь, которая умерла, которой уже нет, уже не воскреснет, как русская только Церковь, не будет непременно Церковью вселенской. Ничего другого, кроме вселенского, на свете не будет, не будет отдельных государств, не будет отдельных религий, но все они должны слиться во единое, вселенское. И это должно быть не когда–нибудь, о чем можно только мечтать, а это должно быть и не может быть далее, как после этой войны, войны народов за единое вселенское Царство Божие. Ввиду этих своих убеждений и верований я считаю необходимым, чтобы общество наше признало и приняло доклад о. К.М. Аггеева, как единственный и последний доклад, как единственный труд, после которого уже нет и не может быть никакого другого дела. Это во–первых, а во–вторых, я считаю необходимым признать, что этот доклад о. Аггеева никогда не кончится, что он пройдет все времена, что пройдет все преходящее и случайное и что он приведет нас к окончанию всех времен и к началу вечного, ибо Царство Божие будет Царство вечное. Наконец, в–третьих, я считаю, что общество наше должно признать необходимым, что этот доклад или, лучше сказать, этот труд является делом всеобщим, всех членов Религиозно–философского общества, что никто не может здесь почувствовать себя только зрителем или слушателем, что каждый из нас должен внести в него всю возможную силу воли своей, своей веры и мысли. Только тогда действительно может совершиться действительно нечто необычайное, настолько важное, что теперь мы даже не можем себе его представить, ибо никто не может себе представить, каково же будет то Царствие Божие, о котором говорили здесь.

М.И. Туган–Барановский.

Я, господа, буду касаться не только доклада, который мы сегодня заслушали, но вообще того предмета, который подлежит нашему обсуждению, т. е. вопроса о судьбах русской православной Церкви. Мне кажется, что при дальнейшем развитии наших прений все больше выясняется несколько определенных точек зрения, прогнозов относительно русской Церкви. Одна точка зрения, которая пока не была выражена в докладе, но которую некоторые участники прений развивали, заключается в том, что русская Церковь не может быть преобразована именно вот по какой причине: потому что существенным для русской Церкви является самодержавие. Значит, если самодержавия не будет, не будет и русской православной Церкви. Это два социальных организма, самым тесным образом связанных между собою. Другая точка зрения, которая была развиваема сегодня докладчиком, заключается в том, что надо ожидать раскола в русской Церкви, что некоторая часть Церкви окажется способной пережить этот разрыв с самодержавием, а другая нет, и на этой почве возникнет некоторая церковная борьба. И в будущем мы должны ожидать, что будет две Церкви. Одна пойдет вперед и будет бороться за свободу народов, как говорил докладчик, а другая свяжет себя с прежним политическим режимом. Я лично с большим интересом выслушал доклад В<асилия> П<етровича>, но не могу с ним вполне согласиться вот по какой причине. Мне рисуется крайне мало вероятным этот будущий раскол, потому что, мне кажется, нельзя отрицать, что чрезвычайно характерным для нашего православия является неспособность нашей Церкви бороться со светской властью, ее покорность. Я думаю, что эта слабость нашей церкви связана с некоторой сильной стороной. Это то, что является отличительной чертой русского православия, покорность, непротивление, которые так ярко отличают русское православие от католичества, это одновременно и сила и слабость, потому что на почве этой черты православия, этого смирения и кротости, создалось то положение, которое так возмущает всех истинных христиан в настоящее время. Но если с этим согласиться, а не согласиться нельзя, так как связь с самодержавием вытекла из некоторых особенностей православия, и она не случайна, а глубоко заложена в нем, то из этого вытекает, что прогнозом относительно будущего Церкви должно быть другое. С одной стороны, я признаю, что православие заключает в себе очень ценные особенности, оно для меня не устанавливается только его связью с самодержавием, так как сама эта связь возникла на других, более глубоких свойствах православия, исторически совершено не верно, будто православие всегда было связано с самодержавием. Когда православие проникло в Россию, никакого самодержавия еще не существовало, и оно превосходно уживалось с другим политическим порядком. Мало того, можно даже высказать такой парадокс, что только с тех пор, как самодержавие действительно появилось в России, с тех пор и началось гонение русской Церкви. Ведь когда был водворен тот порядок, который мы видим сейчас в России? Когда начал складываться настоящий русский политический строй? С Петра. До него были земские соборы, был элемент народного представительства. С Петра же создается колоссальная бюрократическая Империя, которая существует и сейчас. Весь элемент насилия, который проникает теперешний политический режим, ведет свое начало с петровской эпохи. Что же, русская Церковь мирилась с самодержавием? Наоборот, петровская эпоха знаменовала начало гонения Церкви. Значит, русская Церковь не только не требует неизбежно самодержавия, но она не совместима с самодержавием, так как когда самодержавие окончательно сформировалось в современном историческом виде, оное явилось врагом Церкви. Значит, исторически совершенно не верно, будто существовала такая связь между самодержавием и православной Церковью. Я не буду утверждать обратного. Я признаю, что есть свойства в православной Церкви, которые должны привести к обожествлению одного человека. Но по существу Церковь могла мириться и с другим политическим строем. Для нее характерна неспособность бороться ни с какой существующей мощной политической властью. И, по–видимому, так смотрят на сущность православной Церкви и другие лица, касавшиеся этого вопроса. Если так, то чего же ожидать в будущем? Я думаю, что с исчезновением самодержавия, относительно неизбежности которого двух мнений быть не может, ибо и сейчас уже мы имеем конституционный строй, и ясно, что самодержавие неизбежным ходом исторического развития должно исчезнуть из русской жизни. — К чему оно должно повести? Должно ли оно повести к разложению православной Церкви или к расколу? Ни к тому, ни к другому. Я не могу себе представить картину раскола. Представьте себе, что в России при общем энтузиазме водворяется политическая свобода. Огромное большинство населения приветствует этот новый режим. Можно ли допустить, что в это время является новая черная сила в виде Церкви, которая начинает бороться с русским народом и с новой властью за режим, который уже внутренно пережил сам себя. Это чрезвычайно невероятно. Мы видали примеры того, как наше духовенство откликается на современный политический режим. Оно очень сложный организм, с одной стороны, белое, а с другой стороны, черное духовенство. Гораздо характернее и типичнее для православной русской Церкви облик нашего священника. В нем я вижу ценные черты, которые желательно было бы сохранить. Облик монаха несколько другой, как и епископа. Не подлежит сомнению, что белое духовенство очень тяжело испытывает тот гнет, который оно сейчас испытывает от монашества. Если мы предположим полную перемену политического режима, то, несомненно, значительная часть духовенства, все то, которые непосредственно соприкасается с наследием, т. е. белое, будет с восторгом приветствовать эту эру свободы, ибо оно угнетено. Кто же может составить оппозицию этому новому режиму? Монашество и епископат. Но разве у нас есть элемент… что епископат защищает режим, который себя пережил внутренно. Православной Церкви приписывается роль революционная. Я не имею основания предполагать, что духовенство способно играть такую роль, особенно если мы припомним, как будет приветствуем народом такой переворот. Первая Государственная Дума[187]это было начало русской революции. В то время далеко было до торжества идеалов русского политического движения. В первой и во второй Государственной Думе[188]русское духовенство — депутаты не составили диссонанса с общим настроением нашего парламента. Если мы предположим торжество нового режима, то я не вижу, откуда возьмет силу русская Церковь для того, чтобы защищать самодержавие. Наоборот, при торжестве нового режима происходит внутреннее обновление русской Церкви. Те элементы насилия, которые возмущают в ней религиозное чувство, исчезнут, и на этой почве возможно будет полное обновление русской Церкви. Для раскола же не будет почвы и не будет никакого основания предполагать, что вместе с прежним политическим режимом исчезнет современный церковный строй. Надо ожидать обновления русской православной Церкви на новых началах, и я считаю это очень желательным, так как для меня в русской Церкви есть очень ценные элементы. Если бы не связь с политическим насилием, то весьма возможно, что русская Церковь давала бы больше удовлетворения религиозному чувству современного человека, нежели другие формы вселенских Церквей. Я лично вполне присоединяюсь к той характеристике православной Церкви, которая дана была К<онстантином> М<арковичем>. В<асилий> П<етрович> еще более склонен думать, что она обойдется в церковной области без революции, а путем реформ.

о. Игн<атий> Свирский.

Полный ответ дать на доклад В<асилия> П<етровича> я сейчас не в силах, так как надо непременно знать его собственные слова, чтобы указать, сколько там находится, по моему мнению, противоречий. Я скажу только об общем впечатлении, которое я вынес из этого доклада. Из того количества слов, которое В<асилий> П<етрович> здесь произнес, я удержал всего несколько. И вот какое представление получил из доклада В<асилия> П<етровича> о природе Церкви. Церковь, по его мнению, это не общество в тесном смысле, а это результат внутреннего переживания или имманентная жизнь отдельных личностей. Значит, принадлежать к Церкви это значит стремиться к Иисусу Христу по своему внутреннему убеждению без всяких внешних норм, без всякого режима, без авторитета и т. д. И вот в самой Церкви не должно быть никаких внешних норм, авторитетов и т. п. Значит, Церковь сводится к внутреннему переживанию. Истинный христианин тот, кто озарен христианской жизнью. Он в то же время находится в Церкви. Такое представление о Церкви я вынес из доклада В<асилия> П<етровича>. Понятие это, если я хорошо угадал его мысль, не ново. Оно уже возникло в протестантском учении, которое отвергало все внешние нормы и авторитеты, всякую внешнюю власть. Отсюда и возник девиз: <…по латыни>. Я понимаю, почему В<асилий> П<етрович> непременно хотел сегодня произнести свой доклад. По его мнению, доклад о. Аггеева об отношении Церкви к государству возникал от нехорошего понимания Церкви. Он хотел познакомить публику с природой Церкви. А отсюда вопрос решается легко. Если Церковь сводится к внутреннему переживанию, если она — результат стремления, если она не общество, то отношения Церкви к государству и быть не может. Он хотел этим рассечь Гордиев узел. Если Церковь не общество, тогда и никакого отношения между Церковью и государством и быть не может. А по моему мнению, тогда не только отношения быть не может, но и реформы быть не может. Церковь это внутреннее переживание. Значит, все зло, которое мы видим в Церкви, происходит действительно от внешних норм, от авторитета, от связи с государством. Значит, для того, чтобы устранить это зло, надо вообще попрощаться раз навсегда с авторитетом, предоставив безграничную свободу личности. Но, господа, что же получится из этого? В религиозной области религиозное воспитание уже не получает тогда никакого смысла. Воспитывать религиозно, и, значит, указывать на какой–нибудь авторитет или на свой авторитет, умственный, рациональный или духовный. Здесь же о какой–нибудь ошибочности Церкви и речи быть не может, так как здесь нет авторитета. Докладчик еще указывал на то, что это его мнение не субъективно, а что оно основано на евангельском учении Иисуса Христа, что Иисус Христос предоставлял свободу всякому, что ни одного слова нет в Евангелии о каком–нибудь авторитете. Но посмотрите, что говорит Иисус Христос о подчинении: «Если согрешит твой брат, ты обличай его перед Церковью, а если он и Церкви не послушает, да будет тебе, как язычник»[189]. Что значат эти слова? А еще слова, обращенные к Петру: «Ты Петр и на этом я созижду Церковь»[190]. Он употребил слово: «кагал», а это слово означало синагогу, общество, имеющее свои нормы и свои законы, своих представителей и свою власть. Он говорил, значит, что желает основать общество, имеющее свою власть, свои законы, своих представителей. Если Церковь сводится к религиозной жизни, озаренной евангельским учением, тогда, господа, это евангельское учение должно проникнуть путем учения, путем проповеди, а проповедовать может тот, кто получил власть, кто своею проповедью может утверждать, что он толкует слова Христа не ошибочно. А здесь мы приходим к убеждению, что на Церкви, как на результате стремления ко Христу, по учению Иисуса Христа, не может быть никоим образом[191]. Тогда и реформация Церкви не мыслима. Каких бы внешних форм в связи с государством ни имело переживание, как бы различно ни было понимание евангельского учения, но тот не вправе обличать меня, кто не в Церкви, так как Церковь это результат внутреннего переживания, это имманентная жизнь. Докладчик ответил на упрек о том, что его положения не историчны, заметив: «Укажите, разве исторично то, что можно ожидать от Синода? Разве от него можно ожидать чего–нибудь хорошего?»[192]Такой ответ предполагает, что формы Церкви и управление ее те же, которые существуют сейчас. Но мне кажется, что, предположив, что Церковь — общество и имеет свою власть, свой авторитет, свои канонические нормы и что эти нормы могут получить другую форму, чем какая существует в настоящее время, то для приложения настоящих норм не является нужным непременно прибегать к Церкви, как к имманентной жизни, как к внутреннему переживанию, как к устремлению.

Доктор Н.А. Иванов.

Я хотел сказать два слова, которые шли бы совсем из другой области. Прослушав настоящий доклад и затем из предыдущих собраний я вынес такое впечатление, что здесь разговаривали лица, очень далеко стоящие от того, что сейчас происходит, т. е. от войны. И потому многие вопросы получали освещение чисто мирного характера. Я провел на войне 6 месяцев в полковой жизни, и все те вопросы, которые затрагивались данным вопросом, точно так же затрагивались и там, на передовых позициях. Но только меня поразила та разница, какое отношение встречает этот вопрос здесь и там. Мне кажется, что там этот вопрос разбирается грандиознее, чем здесь. Но между прочим, данное собрание считает аксиомой, что Церковь в будущем должна существовать, а среди разных грозных событий войны все–таки находят время говорить об этих вопросах простые солдаты, офицеры и полковые священники. И вот среди споров там как раз возбуждался этот вопрос: будет ли вообще Церковь, не только русская, не только католическая, а вообще Церковь? Мнения разделились надвое. Меньшинство утверждало, что Церкви не будет, большинство же говорило, что нет. Церковь будет. Основывались на личных, чисто субъективных впечатлениях, которые оставляла в них война, война не тыловая, а передовая, участие в сражениях, перенесение всех ужасов и лишений войны, где приходится видеть все жестокости, несправедливости, гонения и т. д. Меньшинство утверждало, что государство, прежнее государство должно отойти в область преданий, оно отживает свой век. Весь этот пожар уничтожит государство, и на развалинах его создастся новое государство, в которое войдут не только идеалы прежнего государства, но и идеалы Церкви. А другое мнение было прямо обратного характера, что государство имеет свои определенные цели, чисто земные, чисто человеческие, и потому оно не может вмещать в себе всю массу духовных запросов, которые сосредотачиваются в душе у человека в мирное время. Поэтому получается необходимость в другой форме жизни, в той форме жизни, которая являлась бы воплощением иных ценностей. Такой формой жизни до сих пор была Церковь, и поэтому от Церкви приходится ждать дальнейшего развития, дальнейшего усовершенствования своей организации. Все эти вопросы не носили теоретического характера, а чисто практический, психологический, вытекающий из условий чисто боевой жизни. Так, например, всем приходилось переживать внутренний кризис: как так культурные люди должны заниматься таким делом? Среди офицеров и солдат масса была таких, которые отрицательно относились к войне, была масса толстовцев, которые с религиозной точки зрения относились отрицательно к войне. И всем приходилось в конце концов убедиться, что рост государства не совместим с теми взглядами, с теми высшими ценностями, которые так дороги человечеству, что государство в конце концов, развиваясь, должно приходить волей–неволей к таким событиям, которые сейчас развертываются перед нашими глазами. Это есть не случайность, а естественное развитие государственных интересов. А в то же время на войне, среди боевой жизни, появляется громадная уверенность, прямо вера в то, что существует нечто иное, не только человеческое, но существуют высшие ценности и весь этот…. мир становится реальностью. Его приходится ощущать, а не только о нем думать и разговаривать. И поэтому у меня сложилось такое убеждение и вера, что не может быть, чтобы будущая жизнь ограничивалась одной формой, как государство. Если только будет государство, то в конце концов жизнь будет такая же, как и раньше. Тогда прямо не стоит жить. Сейчас же вера, которая вспыхивает среди этой боевой жизни, влекла его в другую сторону и заставляла верить, что должна существовать другая форма, именно Церковь. Массу деталей, чисто психологических, я сейчас опускаю, но они подтвердили бы мою мысль. Затем другой вопрос, который здесь разбирался, это вопрос о том, как реформировать Церковь. Когда она будет реформироваться, как она будет реформироваться, в какой связи она будет находиться с государственными интересами и с государством. Точно так же в большинстве случаев она много дает, может быть, отдельным индивидуумам, но в конце концов в смысле отдельных индивидуумов у меня сложилось громадное впечатление, что масса не только интеллигенции, но и народа, солдат, все они представляют себе будущую Церковь, обязательно связанной с государством, неразрывно, но только не в таком отношении, в каком обыкновенно представляется нашему мышлению эта связь, не связь чисто внешняя, а связь чисто духовная. Пусть связь внешняя будет несовершенна. Да она и всегда будет несовершенна, потому что это дело рук человеческих. Но в Церкви заключается и другая сила, которая именуется благодатью, которую заставляет проверять в условиях жизни и особым образом свои силы, и уже на войне она оказывает свое влияние. Ведь на войне существуют кадры священников не только чисто полковых, которые в мирное время были полковыми, но много там есть священников и из приходов. Вся эта масса священников является представителями Церкви, и, конечно, интересно, какое производит влияние присутствие этих священников там, на войне. И большинство в один голос утверждает, что присутствие священника именно в самый страшный момент, когда становится дико и обидно за самое существование человеческое, когда человек прямо погибает и выявляется животная натура человека, в этот момент присутствие священника всегда ценится. Так, например, перед атакой. Я помню прекрасно первую атаку, это было в самом начале войны. Перед первыми атаками психологическое состояние человека ужасно. Он еще не знает, что его ожидает впереди, когда он будет бежать со штыком и колоть другого. Но уже после первых атак люди освоились и могли дать себе отчет в том, что это за состояние, когда они идут в атаку, есть ли это сверхчеловеческое состояние или нижечеловеческое. Все это вы можете услышать от каждого участника атаки, что в тот самый момент, когда переходят в атаку, он теряет человеческое сознание, он переходит в какую–то особую атмосферу нечеловеческого состояния. Вначале в нем возбуждаются чисто животные инстинкты, которые побивают сознание личности, человеческого достоинства и т. д. Если и есть такие натуры, которые сохраняют это сознание, то они несчастны и среди атаки не могут ничего сделать.

Но большинство все–таки утверждает, что это животное состояние во время атаки сильно действует и что после атаки человек чувствует себя невероятно усталым от этой стороны жизни, чувствует прямо, что все человеческое погибло, что у него осталось что–то другое, осадок невыразимый, который его мучит. Присутствие священника перед атакой… этой сцены нельзя нарисовать, а только можно пережить самому, когда происходит благословение в атаку, когда священник собирается возбудить в этих будущих зверях именно божескую натуру, когда он призывает в них Бога к существованию, когда он призывает к существованию те стороны человеческой натуры, которые именуются любовью, эта сторона удивительно подчеркивается всеми солдатами, она помогает во время атаки быть в особой атмосфере, в атмосфере особой благодати. Они не чувствуют этого животного состояния, которое их влечет на неприятеля. Это делается подсознательно, независимо от их сознания. А в сознании запечатлевалась та речь, то благословение, которое неслось от верующего, талантливого, находящегося в особом состоянии священника, который с крестом в руках благословляет большую толпу. Мне кажется, что в этих самых инстинктах удивительно разрешается этот вопрос. В конце концов наша животная, наша человеческая натура требует своего выявления, она выявляется. Но этого одного мало, требуется нечто другое, более возвышенное, регулирующее ту сторону и заставляющее подчиняться ей. Среди боевых инцидентов как раз и получается это соединение: сторона, которая идет от благословения батюшки, она переходит на ту животную натуру, которая находится в корне у человека, когда он возвращается из атаки, потому что в следующий период боевой жизни солдаты и офицеры в один голос утверждают, что батюшкины слова и его образ так в них запечатлелись, что, идя в атаку, они помнили только его и его слова, которые касались главным образом любви к ближнему. Они помнили этот образ, и таким образом им легче было перенести разлад с животной натурой, сидящей в них. Когда они возвращались с атаки, они были теми же людьми, их лица становились другими. Мои приятели–офицеры делались людьми, но в первый момент войны с ними нельзя было говорить: один в истерике валялся, другой диким зверем выглядел, третий лежал и ничего не говорил. А в этот момент с ними уже можно было говорить. Вот тут есть некоторый намек на то, что отделить Церковь от государства невозможно и что пути действия Христа на человека и на человечество, особенные пути, пути не формальные, а внутренние. В какой бы форме его ни оставлять, все равно это действие скажется. Другой вопрос, который здесь разрешался, тоже имел там место. Это вопрос о том, как будет реформироваться Церковь, как она будет развиваться и кто будет ее развивать. И для меня ясно, что создавать ее будут главным образом герои войны, те, которые побывали в боях, почувствовали психологию в самих себе, увидели то же человеческое воочию. Это солдаты, офицеры и во главе их те герои–батюшки, которых очень много и с которыми мне приходилось встречаться. Они будут создавать новую Церковь, потому что война подчеркивает значение героизма, на войне видно сразу, что большие события зависят от героизма. Ведь вся немецкая техника подчас стушевывалась перед героизмом отдельного человека. У нас, конечно, техника незначительна. Бывали моменты, когда целый корпус бывал в опасности. И тут иногда один человек зарывал прорыв, так как к центру прилегала масса других частей, разрозненных, разбитых, которые закрывали прорыв. Героизм играет огромную роль в жизни. Я уверен, что после войны, когда вся действующая сейчас масса народа вернется в условия мирной действительности, она будет сосредоточиваться около отдельных групп. Ни для кого ни секрет, что революция будет. Это прямо чувствуется, не говорится, но чувствуется. И создаваться она опять–таки будет не старыми людьми мирного порядка, а теми лицами, которые участвовали в войне, у которых героическое вылилось в навык, у которых героизм вошел в привычку. Так и в обновлении Церкви, я уверен, будут участвовать эти герои. Священники полковые, эти носители Церкви, они всегда около себя будут создавать ячейки, и из этих ячеек будет вырастать новая Церковь. И форма в данном случае вряд ли может быть интересна, потому что никто не может предугадать этой формы. Но что она произойдет от героизма отдельных личностей, индивидуумов, я уверен. Этот вопрос как раз затрагивался г. Демчинским. Но в этом отношении мне кажется, что боевая сторона больше доказывает, что не покаянием каких–нибудь прежних деятелей Церкви и даже не общим покаянием (общее покаяние — вещь проблематичная), а именно геройством отдельных личностей, которые придут с боевой службы, создастся почва для обновления Церкви.

О.Д. Форш[193].

Вот уже три заседания говорится о коренном обновлении русской Церкви. Относясь с большим уважением к выслушанному докладу и даже к словам о. Аггеева, который скромно заявляет, что он средний и ниже среднего, и потому мы должны ограничиться мечтами о конкретных, простых вещах, как восстановление прихода и т. д., — я не могу не вспомнить слов Исаака С<ирина>[194]…[195],который говорит: «…»[196]. В то время, как часть русского народа, охваченная религиозным голодом, находит рационалистические факты, которые дают какие–нибудь ответы на эти вопросы, значительная часть русской интеллигенции, охваченная тем же голодом, уходит в антропософию, теософию и просто в оккультизм, думает найти там ответы и находит. Церковь, люди церковные осуждают эти ухождения в сторону. Так, намекнул на это и докладчик. Может быть, они и правы. Церковь осуждает индивидуальную мистику, называя ее иллюзорной и безблагодатной, но в области мистики коллективной и, стало быть, работы общей, мало делаемой до сих пор, — она часто заменяет эти ответы. Не желая входить в большие отвлеченности, скажу хотя бы о последних событиях во внутренней церковной жизни, о так называемой ереси «имяславцев»[197], о движении, возникшем среди монахов на Афоне. Мне пришлось быть в монастыре, где конфисковали по приказанию Антония Волынского[198]книгу старца Иллариона[199], очень религиозную книгу, с большим подъемом, где выделяется Христос, как единственный помощник и говорится о так называемом внутреннем делании. Антоний, не помню где, написал про них очень грубо[200], назвав все сплошь идолопоклонством, и движение это было осуждено. Но вот мне пришлось читать отцов…[201]Там постоянно встречаются те же самые указания, которые есть и у Иллариона. У о. Паисия в предисловии к книге…[202][203]очень подробно говорится об этом внутреннем делании. И тут является очень мучительный вопрос для тех, кто интересуется этой мистической стороной: где же та демаркационная линия, где начинается…[204]для тех, кто не желает уходить из Церкви и думает, как Церковь? Но отхождение опасно для истинной свободы духа. Желательно было бы, чтобы в обновленной Церкви были найдены ответы на такие вопросы.

П.С. Аксенов.

Сейчас проф. Туган–Барановский похвалил духовенство, похвалил наше русское православное духовенство за его уживчивость со всяким режимом. Такова ли действительность? Совсем недавно, 17–го октября 1905 г., когда совершенно переменился наш строй[205], первым праздновали перемену строя духовенство. Нигде не было такого ликования, как среди него. Те самые, которые 16–го октября считали, что существующий строй абсолютный и единый и что другого быть не может, те самые 17–го вечером вели совсем другие речи. Возможно, что перемены эти будут бесконечны, но сколько ни переменится режимов, столько будет перепевов. Уживчивость несомненный факт, но указать или увидеть в ней живучесть — это вопрос другой. Позволю себе отметить по своему пониманию, чем объясняется эта уживчивость духовенства: полной безличностью, тем, что оно нигде, и потому православное духовенство подлежит вычеркиванию из истории. Говоря по этому вопросу, я готов спеть стародавнюю песенку: беда вся в том, что, насколько мы можем теперь видеть, наша православная Церковь насквозь пропитана византийской отрешенностью от жизни. Я позволю себе высказать парадоксальное положение, которое мне многие не простят никогда: расцвет этой отрешенности мы видим ни в ком ином, как в Л.Н. Толстом. Не было со дня Иоанна Дамаскина такого блистательного поэта и философа, православного, византийского, христианского, как Толстой. Когда Толстой говорит: «не противься злу», он понимает это буквенно и понимание это лубочно, при котором надо с блаженной физиономией ходить по рынкам и получать пощечины и пощечины, приятно кланяться и благодарить за всякую пощечину. Я говорю о такой картине, пользуясь словами Христа: «Если кто ударит тебя в одну щеку, подставь ему другую»[206]. Но понимать эти слова Христа буквенно, значит сделаться дурачком. У нас юродивые в ходу, не быть юродивым для того, чтобы быть христианином, едва ли мыслимо. Буквенного понимания слов быть не может. Оно должно быть продуманно и психологически очень взвешенно. И таким пониманием, я полагаю, можно гордиться в лице св. Филиппа, когда он встретился с Грозным в самую кошмарную минуту. Грозный злым шутом врывается в церковь. Филипп святой говорит ему слово на смерть себе. Он говорит ему только: «Царь, на кого ты похож! Твоей души мне жалко, вспомни про свою душу!» Я полагаю, что такая иллюстрация дает мне основание к такому пониманию слов Христа о непротивлении. Непротивление существует в представлении человека и человеческого сердца, существует в психофизическом организме. Извольте воспринять таким внутренним центром, быть настолько героем, чтобы не дать ни одной минуты заразиться вашей крови озлоблением, когда вас оскорбляют. Это высшая активность, которая мыслима только в человеке и в жизни: переломить себя, чтобы себя перестроить; вместо механического рефлекса овладеть собою. И вот быть способным реагировать без малейшего озлобления, быть способным жалеть человека в состоянии озлобления, не броситься на человека, оскорбляющего меня, а говорить о назначении его души, — это задача гигантская. Таких братьев милосердия мы можем видеть редко. Кроме Филиппа святого, говорившего на языке христианского самаритянина[207], еще история, кажется, нам примера не дает. И вот, несколько теряясь в вопросе о судьбах Церкви, я хотел бы только подчеркнуть самым положительным образом, что природа Церкви понимается как–то так, что едва ли всех удовлетворяет. Мы сейчас в этом докладе слышали довольно распространенную точку зрения, что мистическая реальность есть, но она в каждом случае реализуется и всегда бывает неудачна. Реализация христианства никогда не удавалась и, может быть, не удастся и при будущем расколе. Я бы с своей стороны самым решительным образом подчеркнул: природа христианства и Церкви прежде всего социальна. Мистика мистикой пусть остается, но подчеркнуть, что природа христианства социальна, обязуется первым долгом всякий говорящий о Церкви. Я имею текстуальное основание в словах Христа: «Где двое или трое собраны во Имя Мое, там и Я посреди них»[208]. Только там Церковь есть христианская, где двое или трое собраны во Имя Христа. Я скажу, что всякая символизация исторического рассказа об искушении Христа[209]хороша, но только одно стало упускаться из виду. «Где двое или трое собраны во Имя Мое». Эти двое или трое должны быть героями. Будут ли они героями войны, я не берусь разрешать этого вопроса. Я боюсь, что война совершенно не дает того геройства, которое нужно для Христа. Но это может быть вопрос спорный. Я позволю себе сказать: к чему ведет общение двух–трех лиц во имя Христа? Прежде всего мы должны по тем же блестящим, картинным образам, художественным, об искушении Христа сказать: «господа, если есть голод, если хлебом можно было искушать Христа, если только один Христос стал выше искушения хлебом, то позвольте во Имя Христа сказать: "Прочь искушение хлебом с лица земли и с глаз человеческих"». Вот социальная природа христианства тогда только скажется, тогда только осуществиться, когда будет сказано от имени Христа во имя психики христианской: «прочь первое искушение Христа, прочь!» Мы должны, насколько мы можем при наших силах, начиная от грудных младенцев и всех тех, кто составляет кадры безработных, сказать, что этого искушения не должно быть на пути человеческой жизни, так как только один Христос мог выдержать это искушение. Если мы поставим это в программу жизни, если на каждой церкви, на всех входных и выходных дверях ее, на всех книгах будем писать это золотыми буквами и проводить в жизнь, то увидим, что наступят другие времена и судьбы Церкви.

Г. Никаноров[210].

Я сегодня услышал два слова. В одном, как мне казалось, звучала буква, а в другом живое дыхание жизни, то самое, которое теперь так властно захватило русское общество и заставляет его думать, говорить, скорбеть и волноваться о судьбах православной Церкви. Когда я слушал доклад уважаемого г. Соколова, то у меня осталось смутное впечатление о том, о какой Церкви он говорит, ибо, с одной стороны, он рисовал Церковь, как идеал, а с другой стороны, говорил о Церкви, которая вступила в союз с государством. Он отказывался от некоторых исторических перспектив, считая их будто бы излишними в данном случае, говорил, что в Церкви самое главное — народные массы. А в конце своего доклада он сказал, что эта масса представляет собою людей слабых, ничтожных, которые ничего не могут дать. Отсюда получалось впечатление, что трагическая гибель неизбежна, что уже слышится запах тления. Но пришел следующий оратор, г. Добронравов, который заявляет, что во имя Христа Церковь надо разрушить. Это положение отчаянное и безвыходное, так как до сих пор мир не жил без Церкви. Ее только иначе называли, и я не знаю, будет ли он жить без нее потом. Затем во Имя Христа разрушать Церковь по меньшей мере трудно, так как Христос никогда ничего не разрушал. С первого момента своей проповеди и выступления на общественную деятельность Он только создавал, и в этом был весь ужас той вражды, которая шла против него. Эта деятельность является непременно созидательной, и, как таковая, она неизбежно вытесняет все те внешние наросты, всю ту внутреннюю неправду, которая в какой–нибудь форме, личных, семейных, общественных или государственных отношений, вкладывается в человеческую жизнь. Засим мы слышим, что врач, обратите внимание: говорит не священник, говорит не мистик, говорит представитель положительной науки, врач, высказывает свои чисто психологические наблюдения над офицерами и солдатами. Он утверждает, что, как говорят на войне, дальнейшая жизнь непременно должна строиться с Церковью и что первое место будет именно принадлежать Церкви, что без этой Церкви совсем не мыслится государство. Теперь позвольте спросить, о какой Церкви говорят там, на войне. Я не думаю, чтобы там говорили о той Церкви, которой мы искали бы в синодальном представительстве, и не о той Церкви, которой мы искали бы в монашеском представительстве. Я позволю себе поставить чисто исторический вопрос: попробуйте дать себе отчет, когда, в какой момент православная русская Церковь взяла себе за основы начала чисто материальные, какой момент наша православная Церковь вступила в союз с правительством? Было ли это или нет? Я думаю, господа, что ни исторически, ни логических таких моментов и фактов подтвердить не сможете. Вы сможете сказать, что наступил момент, когда русская власть испугалась влияния Церкви и когда она наложила на церковное управление свою руку и задержала развитие и совершенствование церковное именно там, где это является наиболее ценным. Первый докладчик указывал, что самым ценным является народ, а доктор Иванов указал, что этот народ там, на войне, народные массы собственно, так как солдаты и офицеры на позициях не отличаются, т. е. отличается их настроение по форме выражения, но психология идущих в атаку одна и та же, что этот народ говорит о Церкви, так вот движение жизни в православной Церкви и было задавлено. Я позволю себе указать на одно обстоятельство. Совершенно напрасно связывают православную Церковь и то или иное отношение ее к гражданским властям. Это не совсем так. Если бы вы сказали, что Церковь всегда сталкивается, особенно православная, с той властью, которая действует и может действовать только внешним образом, только принудительным образом, а государственная власть, в какой бы форме она ни выражалась, всегда будет действовать принудительно, то она всегда будет Церкви бояться. Возьмите вы недавнее прошлое. Мы знаем свободную Францию, где Церковь далеко не пользуется свободой и где не так давно она подвергалась весьма серьезным, чисто внешним, полицейского характера репрессиям. Такие факты и мы имеем. Я говорю о фактах, которые были приведены М.И. Туган–Барановским, указавшим, что у нас Церковь мирилась с самыми разнообразными формами правления, потому что для православной Церкви и для того искания правды, которое заложено в русскую душу, внешним, грубым образом было воспринято именно с христианством, эти внешние формы не умирают и не умрут. Общественно–социальное государство для нас совершенно не отделимо от церковного уклада. Я думаю, что сейчас наступает момент величайшего перелома и переоценки ценностей, когда действительно мы, русские люди, потребуем, чтобы Церковь стояла на первом плане, не в виде епископско–монашеского владычества, а как устроительница жизни.

Вы спросите, почему? Позвольте вас спросить: что, в настоящей войне столкнулись ли только представители разных форм государственности, т. е. воюют, как в старину, цари против царей? Нет, это не так. Воюют народы против народов. Может быть, это будет не совсем точно, а, может быть, точнее будет сказать, что в нынешней войне, как никогда, резко сказывается проявление новой власти, которая еще полностью своих форм не выявила и которая пользуется старыми формами государственной власти, но весьма сильно себя заявляет и часто оказывается гораздо крепче и властнее этих существующих государственных форм. Это та самодержавная в высшей степени власть, которая находится в руках немногих, но осуществляется тем, что одни являются царями жизни, потому что они являются владыками материальной силы, капитала, а другие являются рабами этого капитала, которые бунтуют, восстают против этой силы или, вернее, стараются бороться, но все–таки бессильно падают, потому что они отдельные, разрозненные единицы и потому что ведь капитал не знает закона совести и не разбирает способов и средств воздействия. Когда германский император объявил, что трактаты и международные договоры это бумажки, которые можно совершенно спокойно рвать, и когда вместе с тем знают, что движение Германии на Россию является прямым стремлением к материальному порабощению и что души, духовной жизни очень мало там, в Германии, то видят в этом проявление этой именно силы и проявление, так для нас внутренне неприемлемое, что мы должны от него отбиться всеми способами. Если мы от нее сейчас отбиваемся силой героизма, если сейчас против этой страшной силы идут в атаку даже священники впереди войска, то в этом не только ничего отвратительного нет, но это один из тех святых моментов, когда священник этим крестом не проливает кровь, а идет, чтобы отстоять мировую возможность верить в правду и в устроение человеческой жизни по совести и в Боге. Совершенно понятно, что те, кто борется сейчас на войне, кто выступает против нашего солдата, они в своей психике не имеют этих переживаний. Наши солдаты встречаются там с таким звериным озлоблением не только в момент атаки, но и после. Все эти воины, воротясь с полей сражений, с позиций, уверяют, что германцы на полях сражений расстреливают и добивают раненых…

Д.В. Философов.

Этот вопрос не касается Религиозно–философского общества.

Голос.

Это неизвестно.

Г. Никифоров.

Позвольте привести, как пример, то психическое настроение, которое указывал доктор Иванов. Он указал, что в момент атаки поднимаются в человеческой психике эти животные страсти, которые захватывают человека так, что его действия становятся бессознательными. А когда он потом приходит в сознание, он мучается тем, что происходило. Я только в этом смысле пример привожу и утверждаю, что если существуют у нас исключительные моменты известного религиозного настроения, которое встречается на войне и представляется там и которое облегчает тяжесть сознания и заставляет возвращать человека к сознанию человеческой совести и Бога, то это глубокая ценность, которая имеется у нас и по всем видимостям не встречается у наших противников. Иначе они бы это почувствовали. Вот то, что я хотел сказать. Когда мы, переживающие эти моменты, будем искать в устроении жизни религиозного момента, мы неизбежно придем к тому, в чем русская жизнь не успела — …в церковном смысле, т. е. к организации общества в самых мелких ячейках на церковных началах. Этой организации, этого момента, который внешним образом может быть назван самопроявлением, проникающим всю толщу народной массы, всегда боялась и всегда боится наша гражданская власть и существующее церковное управление, ибо оно не родило в этом океане религиозной народной жизни, а постановлено над церковной жизнью внешним образом и внешним образом сдерживает ее, не будучи в силах удержать страстных искателей, которые уходят в сектантство, в личную мистику, в оккультизм, на все пути, кроме правильного церковного пути. Это тот внешний нарост, который невозможно будет дольше обойти. Но если этот нарост попробуют сбросить внешним движением, начнется сила сопротивления, которая захватит и не православные элементы и создаст хаотичность. Если же начнется организация жизни в Церкви, в Боге, в низах в ячейках, то этот процесс отслоения верхних частей произойдет наиболее спокойно и плодотворно. А тогда получается то устроение общественной жизни, когда соблазн хлеба, о котором говорил г. Аксенов, отпадает, ибо первое общество, то первое христианство, о котором упоминал г. Добронравов, было обездолено и унижено. С этого, мне кажется, и начнется наша работа, теми, кто вернулся с войны, и кто там это сознание встречал, и кто ведет работу не сверху, а снизу, создавая кругом себя живые христианские ячейки.

Предыдущий оратор совершенно определенно и правильно выдвинул одну из идей, которая по существу очень соблазнительна и является развитием идеи славянофилов и Достоевского. Но интересно мнение проф. Туган–Барановского, который говорил, что наша Церковь настолько по духу своему смиренна, что в случае проведения широкого гражданского прогресса ничего произойти в ней не может. Здесь упущены Гермоген и др. Мы можем себе представить, что с развитием гражданского строя механически произойдет разделение Церкви, она тоже получит свободу. Я позволяю себе сделать известный прогноз. Церковь, предвидя эту свободу, на место имеющегося сейчас Патриарха поставит нового самостоятельного Патриарха, равного по силе и значению на своем месте Папе римскому. Церковь православная, которая сейчас не придерживается особенно канонов, с отделением будет иметь таких, которые захотят организовать государственную жизнь на основах, указанных Никоном[211]. Она захочет реорганизовать русское государство. Но рядом народные представители захотят организовать государство на демократических началах. Получатся две демократические силы, церковная и гражданская, которые должны вступить в борьбу. И надо думать по историческим примерам, что вряд ли это будет борьба мирная. Вместо смирения церковного я предвижу страшную борьбу. Но кто победит? Мне думается, что, конечно, Патриарх, опирающийся на демократический Собор и приход, победит. Развитие русской жизни более медлительно и гражданской свободы западноевропейского образца быть не может, но наступит в конце концов или какое–то соединение при отдельном церковном и гражданском строе, или что–нибудь новое. Те предчувствия, которые были у всех русских гениев, о каком–то новом слове, так ясно представляются теперь, что становится ясно, что жить между Уложением[212]и Евангелием мы не можем.

В.П. Соколов.

Мне приходилось во время возражений в значительной части их вспоминать Тютчева: «Мысль изреченная есть ложь»[213], так как добрая половина возражений основывалась на каком–то странном взаимном непонимании.

Я не буду говорить о мелочах. Слово я применил к Церкви, как известное понимание процесса самой церковной жизни. Вопрос об ереси имяславцев вопрос посторонний. Я буду говорить о центре моих речей и дум. О какой церкви он говорит? — спрашивает один оратор. Я говорю о Церкви растущей, о той Церкви, которая, начавшись с простого зародыша в первые времена христианства, постоянно растет и совершенствуется, развивается и т. д. Вот ответ на слова, что мои речи о реализации мистической Церкви вечно оказываются неудачными.

Цветок — неудача, так как это не есть плод. Когда лепестки цвета осыпаются, это неудача, так как это не тот плод, из–за которого посадили растение. То же совершается и в Церкви. Церковь есть вечно растущий процесс, пока она не достигнет известного завершения, конца, и вместе с этим окончится и мировая история. Для меня это очень важно, потому что этот рост Церкви создает в конце концов в России условия ее жизненности, дает ей возможность иметь абсолютное значение, так как все окаменелое оказывается неспособным к жизни. Я не сомневаюсь, что те, которые жизненны и создали героизм на войне, они будут устроителями живого, религиозного действования, из которого выкинется вопрос о Соборе. Но нельзя не сказать и о нас, простых смертных, которые имеют религиозную жизнь и которые нуждаются в свободе и в Соборе. Вопрос для меня прежде всего сводится к тому, когда же возможно это религиозное действование, эта религиозная жизнь. Вопрос решался ясно: отделением Церкви от государства. Я потому считал свой доклад необходимым, что то понимание Церкви, которое я изложил, которое реально осуществлялось в жизни вселенской Церкви и которое приблизительно около века понемногу начинает опять возрождаться от славянофилов и до нашего времени, что это понимание Церкви было извращено в значительной степени под влиянием римского католицизма, которому так усердно служили русские богословы в течение многих дней. Я вполне понимаю то, что говорил о. Свирский с точки зрения его католического понимания христианства. Но в том–то и дело, что не по простому спору и личному раздору Патриарха и Папы, а в силу известной неустроенности произошло печальное разделение, которое заставляет говорить об отсутствии вселенской Церкви и делить Церковь на две части, западную и восточную. Восточная Церковь всегда жила соборностью и считает своим краеугольным камнем личную свободу христианина. Отсюда получается не отсутствие общественности, а общественность, которая не воспитывает извне и которая не создает внешних форм, а в которой растет светлый дух. О. Свирский забыл, что в начале доклада я указывал на то, что внутреннее религиозное делание христианства есть дело любви к моему брату, соседу, односельчанину, соотечественнику, к своему человеку, к своему миру. Но эта сила общественности, которая объединяет, есть сила… (Не слышно.), и в этом наше различие с о. Свирским. Вы, римско–католики, создаете Церковь сверху, а мы говорим, что она должна идти снизу. Православие в своем содержании глубоко демократично. Но, к великой радости, я услышал со стороны своих до некоторой степени возражателей прошлый раз, что именно с низов из этого религиозного переживания само по себе они встречают руководство к возрождению русской Церкви. Оно растет и издавна началось, хотя проявилось в Суздальском монастыре и в Соловецком, потому что отсюда возникли и выросли первые зародыши и лепестки будущего возрождения Церкви, о которых мы говорим. Я позволю себе сказать одно слово в ответ на слова М<ихаила> И<вановича> по поводу его оптимизма. Мне кажется, что дело не в том, что наше духовенство подвижное. Действительно, может быть, эта подвижность многих ставит на распутье. Но с другой стороны, мне, знакомому с церковной периодической печатью последних дней, с ясностью очевидно, что официальные русские иерархи принципиально стоят на стороне современного режима. Нужно почитать официальные «Церковные ведомости»[214]и просмотреть всю периодическую печать, чтобы понять, что у них проводится известная идеология. А от идеологии отрешиться не так легко. Если они посмели излагать ее теперь, то мне представляется, что они не способны отрешиться от нее и в будущем. Я с вами вполне согласен, что очень скоро умрет эта Церковь. Но в тот момент, когда Церковь почувствует себя свободной, она не сразу еще стряхнет этот налет, мне представляется это неизбежным, потому что вам кажется, что это внешний налет, а я потому и считал нужным свой доклад, что этот налет создавался известным пониманием церковной жизни. И тут в понимании церковной жизни этот православный церковный демократизм окажется неприемлем. Церковь будет свободна, соберется Собор. Неужели вы думаете, что черное и часть белого духовенства, разделяющая его идеологию, окажутся способными в жизнь Церкви внести соборность, когда теперь так настойчиво они отклоняют эту соборность и цепляются за свою власть внутри Церкви. А потому я скажу, что есть самодержавие внешнее и внутреннее для Церкви, и это имманентное самодержавие, я думаю, что оно послужит причиной раскола, но от него не в состоянии будут отказаться те представители иерархии, которых я имею в виду. Сколько их будет, это покажет дальнейшее время.