Председатель.

Тогда мы, значит, теперь переходим к слушанию докладов отцов Свирского и Колпинского. Я должен сказать, что, к великому нашему сожалению, А.В. Карташев сегодня присутствовать не может, так как он опять заболел. Вчера перед нами встал опять трагический вопрос, откладывать собрание или нет, но так как уже раз за его болезнью собрание было отложено, мы не считали себя вправе отложить его во второй раз. А потому А<нтон> В<ладимирович> очень просил меня извиниться за него перед собранием. Нам придется его заключительное слово заслушать в следующем собрании, так как по плану Совета мы хотели в сегодняшнем собрании закончить вопрос о реформе Церкви, как он был поставлен со стороны некоторых членов общества, и перейти уже к освещению его с точки зрения лиц, стоящих во главе общества. Предполагалось, что сегодня А<нтон> В<ладимирович> должен был сделать свой доклад, а в следующем заседании Д.С. Мережковский. Д.С. Мережковский тоже болен и сегодня быть не может. Мы рассчитываем, что следующее собрание будет состоять из двух докладов А<нтона> В<ладимировича> и Д<митрия> С<ергеевича>. Что касается третьего содокладчика, г. Аксенова, то он тоже сегодня заявил, что, к сожалению, своего доклада сделать не может. Поэтому слово принадлежит о. И. Свирскому.

о. И. Свирский.

Господа, мы выслушали много интересных докладов, коснулись многих трудных проблем религиозноцерковного характера. Но после всех обсуждений мы получили лишь хаотическое представление о том, что прежде не одному из нас казалось ясным. Послышались голоса, что термины… (Читает.)

о. Д. Колпинский.

Прежде, чем начать изложение тех нескольких моих мыслей, которые у меня явились в то время, когда я слушал трезвый и в то же время, если можно так выразиться, полный внутренней, скрытой, сокровенной сердечной боли за судьбы страдальческой России доклад Д.В. Философова, мне представляется необходимым сделать маленькое заявление, не совсем, может быть, обычное. Дело в том, что во избежание недоразумений и неправильного понимания моих слов я прошу вас, господа, смотреть на меня, как на русского по национальности, каким я являюсь, несмотря на мое звание католического священника. Раньше такое сочетание, в России по крайней мере, было парадоксально, но 1905 г. принес если не самую свободу совести, то, по крайней мере, зарю ее. Я вполне согласен, несмотря на слышанные мною возражения многих, что пора бросить излишнюю мечтательность и приняться за дело, поскольку это возможно теперь. Мы промечтали добрую половину нашей истории, прозевали собственное счастье и теперь, сожалея о том, что мечтали, мечтаем о будущем. О каком будущем? Может быть, о том, что мы будем мечтать, как и раньше мечтали. Нет, мечтами мы не докажем нашей любви к России. Не здесь ли лежит причина того, что, как говорит Д<митрий> С<ергеевич>, когда долго не видишь России, то каждый раз удивляешься, как она несчастна. Хуже мы или лучше других, но, наверное, несчастнее всех. И тем не менее кажется мне, что не следует слишком суживать горизонт. Д.В. Философов хотя сам утверждает, что всего он не договаривает, тем не менее, именно этим своим умолчанием он останавливается на полдороге, суживая горизонт до минимума, лишает возможности развернуться не только для того, чтобы показать …[238], но и для того, чтобы вообще что–нибудь сделать. Мы должны знать цель, к которой мы идем, потому что цель определяет характер деятельности. Если же мы останавливаемся на полпути, не видя цели или видя ее только в туманной дали, то мы не можем точно определить, как к ней подойти. Кого бы мы ни спрашивали, никто нам не будет в состоянии это сказать. Здесь роковым образом повторяется эзоповская басня о пешеходе[239]. Мы говорим, правда, что хотим подойти к реформе русской Церкви, но, господа, ведь это еще ничего не определяет. Прежде, чем избрать путь к реформе, следует хоть в общих чертах, большего пока и не надо, может быть, даже и нельзя сделать, надо ответить на вопрос, какова должна быть эта реформа. Ведь если мы говорим о реформе русской Церкви, то это значит, что есть какой–то церковный идеал, пока еще в ней не выявляющийся. Какой же это идеал? Чтобы объяснить его, нужно себе отчетливо представить, что такое Церковь, как таковая? Другими словами, надо найти определение сущности Церкви, приняв во внимание, что сущность может быть воспринимаема по–разному, болееменее правильно или неправильно. Пусть мы будем не согласны в деталях определения, даже, может быть, по значительным деталям нам следует прийти к соглашению в самых крупных чертах. Поясню это примером. При обсуждении доклада Д.В. Философова, Д<митрий> С<ергеевич> высказал ту мысль, что самодержавие, не только светское, но и духовное, папизм, уничтожает самый смысл христианства. Я, как католик, конечно, согласен только с первой частью этого утверждения и, не отрицая соборного начала в церкви, считаю, что духовный монархизм не только не разрушает, но даже укрепляет это начало, как единовластие и полновластие невидимой Главы Церкви, Христа, коего видимым органом на земле, по нашему убеждению, является римский первосвятитель, преемник Петра. Вот уже и точка соприкосновения: как Д.С. Мережковский, так и я согласно утверждаем, что Церковь должна быть, по крайней мере в известном смысле, свободна, и расходимся лишь в том, какими средствами эта свобода может быть достигнута. Я не имею намерения излагать здесь, почему именно я убежден в том, что свобода Церкви осуществима лишь при монархическом ее направлении. Замечу лишь мимоходом, что на практике оказывается вполне свободной лишь Церковь духовная, монархическая. Таким образом, сопоставляя различные мнения и приведя их к общему знаменателю, мы могли бы ближе подойти к истинному искомому определению Церкви и создать почву для дальнейшей взаимной разработки интересующего нас вопроса. Но догматическое определение Церкви, само по себе взятое, есть лишь необходимая отвлеченность. Церковь же действительная, та Церковь, о которой тоскует наш народ, лишь постольку может быть реальным объектом этой тоски, поскольку она является живым, животворящим воплощением абстрактной истины, содержащейся в ее идейном определении, если можно так выразиться. Вот почему не только недостаточно дать одно догматическое определение Церкви, как известной сущности, но невозможно к нему и подойти, не отдав себе отчета в смысле существования Церкви, заключающемся в ее богочеловеческой действительности и проявляющейся в ее животворном действии на отдельные личности, на народные единицы, на все, растерзанное звериной, антихристовой ненавистью человечества. Если так подойти к вопросу о том, какова идея Церкви, то легко будет избежать абстракции в ее определении и найти ее живой идеал. Тогда только проясняется истинный смысл того различия, какое делают многие между христианством и градом Божиим — христианством историческим[240]. Для них покажется новым откровением та истина, что христианство историческое тождественно по своим делам и что не историческое христианство стало на ложный путь, а, наоборот, история людей во многом расходилась с историческим, живым христианством, которое благодаря этому для многих получило значение лишь какой–то отвлеченной, догматической истины, а иногда и просто догматической лжи. Ведь если христианство — живая истина, живая идея, то оно осуществляется не только в грядущем, не только в воскресении, но и в настоящем, на Голгофе. Иначе говоря, Церковь мы можем найти только в истории. Ее можно лишь понять, отделив человеческое в ней от богочеловеческого, от христианства. Если Христос для нас объективная истина, то и христианство должно быть объективной исторической истиной, которую человечество осуществляет постепенно, переходя к исторической Церкви Христовой. При таком понимании уже легко найти истинный смысл Церкви, как исторически прошедшего, но не совсем еще принятого Царства Божия. Итак, определение сущности Церкви in abstractum и определение смысла ее существования in concretum —вот две задачи, которые нужно совместно решить, чтобы найти путь к реформе нашей национальной Церкви. В частности же надо решить иную, третью задачу, найти смысл Церкви для России, как единицы национальной, государственной, как великой части всего человечества, имеющей свое призвание в жизни всего мира. Надо христианизировать нашу естественную любовь в самих себе, а это возможно лишь при условии ясного определения отношения живой, страдающей России со всеми ее особенностями ее национального духа, живому христианству. Я говорю: надо христианизировать, ибо уже самая возможность, а тем более необходимость какой–нибудь национальной церковной реформы предполагает недостаточное осуществление у нас христианства, не говоря уже о нашей национальной жизни, но и в других, не церковных ее проявлениях. И вот здесь–то и заключается наш первый национальный долг: осуществление церковного единства христианского мира, воссоединение Востока с Западом на почве христианства, наше национальное призвание, о котором мы недавно только начали думать. Опыт нас учит этому. Опыт доказал нам уже с достаточной точностью, что осуществление политического единства мира практически, может быть, даже совершенно невозможно. Таким образом, если невозможно это политическое осуществление единства народов, единства всего, то остается другое, остается религиозное, которое не может быть отделено от политического осуществления единства, но которое должно побороть те страсти, тот национализм, который разжигается именно стремлением к политическому осуществлению единства человечества. Крах этого политического единства — теперешняя война. Этому нас учит также опыт нашей истории. Мы уже обожглись на славянофильстве старого типа, с презрением отворачивавшемся от Запада, мы обожглись на восточном позитивизме, на антихристианстве и идолопоклонстве западничества, на новом славянофильстве, на слепом византизме, утверждающем словами Леонтьева богонасилие вместо боголюбви, абсурд Антихриста вместо Христа. Уничтожение лжехристианства — вот задача русской национальной реформы, прямо вытекающая из нашего национального призвания. Русский народ имеет, как и всякая великая нация, мировое значение. И горе нам, если, поняв это, мы будем, тем не менее, обособляться. Впрочем, кажется, этого бояться теперь уже нечего. Хотя еще мы и не доросли до общехристианского идеала, тяготение к нему в нас живет и со дня на день растет. Не здесь ли и та причина страдания России, о которой так метко выразился Д.С. Мережковский? Вот те вопросы, над которыми надо подумать теперь же. Новые люди, которые придут, как говорил доктор Иванов, из окопов, должны застать нас погруженными в делание христианской и уже святой России, а не в мечты о невидимом брате, и это будет дело победы внутреннего врага, о котором во время обсуждения доклада Д.В. Философова говорил Д.С. Мережковский, возражая доктору Иванову. Как не видать этого ужасного, того губительного разлада, который должен наступить после войны между ними и нами, если мы будем лишь мечтать? И что за смысл преодолеть внешнего врага, не преодолев внутреннего, таящегося в нас самих, двуликого, со своим скрытым индивидуализмом и актерским космополитизмом? Этих вопросов Д. В. Философов не хотел затрагивать и лишь намекнул о конечном идеале реформы, о вселенском церковном единстве, приобретенном хотя бы ценой принесенного в жертву национального духа. Но до этой жертвы, будем верить, что еще далеко, ибо единство не наше призвание, а высшее откровение, еще не всеми осознанное, еще не исполненное русского духа. Но любовь к России, не мечтательная, не эгоистическая, а живая, слезная, кровная, действенная и деятельная, всетаки должна быть готова на всякую жертву, если это окажется необходимо. Тут мне припоминается один факт, о котором мне недавно случилось прочитать в одной из газет. Россия находится в опасности не потому, что внешний враг на нее нападает, а потому, что внутри у нее есть нечто страшное, что–то жуткое совершается. В газете этой я прочитал только статистические данные о том, что со времени войны преступность среди детей увеличилась вдвое. Это факт жуткий и который не может быть никакими политическими или религиозными мечтаниями уничтожен. Здесь надо действовать, и это именно и подтверждает, что мы обязаны отбросить нашу мечтательность, которая является, мне кажется, нашим национальным недостатком. И вот здесь я вижу, господа, заслугу г. Философова в сделанном им шаге по пути решения церковного вопроса в России, в трезвости мысли, в принесении в жертву утешающей мечты ради христианской Христовой любви к живой России, ради любви к человечеству, ради любви ко всем, населенным в России, и уже грядущей к нам вселенской зари христианства.

Председатель.

Мы сделаем теперь перерыв, во время которого я прошу лиц, желающих принять участие в прениях, мне заявить об этом. Но перед перерывом я считаю долгом напомнить о следующем, не касающемся только что выслушанных докладов. Вы выслушали в отчете казначея, что 300 с чем–то рублей мы в прошлом году пожертвовали на лазарет Вольно–экономического общества[241]. С тех пор мы ничего не жертвовали. Теперь Вольно–экономическое общество обратилось к нам с запросом о том, как мы намерены поступить дальше. С своей стороны оно сократило свой лазарет и просит поддержать одну кровать нашего имени. Это сводится к пожертвованию 30 руб. в месяц. Я считаю все же, что такое пожертвование по силам нашему обществу, и думаю, что 1) мы должны поддержать Вольно–экономическое общество, которое не отказывается от работы по лазарету, несмотря на то, что официально оно закрыто[242], и 2) нам нужно проявить эту минимальную долю упорства. Когда началась война, все радостно всюду жертвовали, и у нас столы были завалены чаями, кофеями и газетами, а теперь ничего не слышно, и пожертвований нет. Поэтому проявить такое минимальное упорство мы должны. Я рассчитываю, что вы окажете поддержку этими добровольными пожертвованиями, сколько можете, казначею нашего общества. А впредь мы выставим кружку, и каждый может жертвовать, сколько хочет. Я убежден, что мы соберем хотя бы эти 30 рублей в месяц.

Объявляется перерыв.

<Председатель>.

Объявляю заседание открытым.

Прот. Феодорович.

Я, господа, с огромным интересом всюду ищу того, чем болит сердце верующего человека и пастыря, я рад всякому обществу. И в этом обществе приходилось мне, не местному совершенно жителю Петрограда и не этих мест, и сюда я приходил и слышал самые разнообразные мысли относительно нашей Церкви. Я верую и чувствую, что во всех этих, часто очень далеких от нашего идеала, мыслях все–таки есть стремление к чему–то лучшему и вера в возможность лучшего. Сегодня мне пришлось выслушать два доклада отца Свирского и отца Колпинского. С величайшим интересом… и именно могу сказать совершенно откровенно, что эти лица желанием посодействовать в этом нашем общем деле привлекли мое внимание именно сегодня, в не совсем удобное время, после вечернего и накануне завтрашнего богослужения. Но когда чем–нибудь интересуешься и что–нибудь болит, то многим пренебрегаешь. Я с величайшим интересом выслушал серьезные доклады отцов, но скажу откровенно, что сердце мое пастырское большой прониклось скорбью, как общим впечатлением, которое я вынес после этих докладов. И это потому, что мне показалось — не так уже у нас плохо и безнадежно, как почувствовалось мне в этих докладах. Мне казалось, что тут есть некоторая просто непонятливость. Мне думается, что здесь понято таким образом, что больной совершенно безнадежен и что люди сомневаются в возможности его выздоровления. С принятия своего пастырства я отлично сознавал все или, по крайней мере, то, что мне представлялось недостаточным в Церкви, как обществе, объединенном одной верой, одним учением христовым, одним Небесным Главой, таинствами и всем тем, что действительно создает Церковь. Но я себе представлял, что при всех недостатках существующих или даже при больших недостатках Церковь существует, и, господа, я думаю, что если кто–нибудь из вас сомневался в этом, то если только поглубже спросить себя, понимая ее, как Церковь по глубине ее верований и чувств, то никто не скажет, что русская Церковь не существует. Здесь же чувствуется, как будто представляется уже какое–то пустое место, которое надо заполнить. Говорилось об интеллигенции, которая почему–то представляется часто безнадежной для Церкви. Я никогда не представлял себе ее такой. Живя далеко отсюда, в иной сфере, где было больше интеллигенции, чем простого народа, я утешался интеллигенцией, например, в своем приходе, в своей Церкви. Я представлял себе, что она составляет вместе со мной ту маленькую Церковь, которая представляет из себя православный приход. Я видел у них содружество и все то, что объединяет людей, стремящихся к благу, к вечному спасению и к добру. Что есть всевозможные течения, то иначе себе и представить нельзя. Разве возможно сковать свою религиозную мысль настолько, что она должна идти по одной только проторенной дорожке? Ведь мы знаем, что перед нами стоит огромная масса, которая оставалась для нас авторитетом в известных предметах веры. И почему в этой массе смущение и недоумение? мне думается, что здесь именно как будто что–то не так представлено, как оно есть на самом деле. Быть может, если бы человек, пришедший сюда и не имевший понятия о русской Церкви, услышал, что сегодня сказали высокопочтенные отцы и о русской Церкви, он мог бы подумать, что действительно «врата адовы ее одолели»[243]. Но я твердо верю, как пастырь, что «врата адовы ее не одолели и никогда не одолеют», потому что у нее есть та высокая живая христова сила, которую одолеть нельзя. А что мы знаем, что в ней есть известные человеческие недостатки и т. д., то это прекрасно, что мы не заблуждаемся, что знаем и видим, что это есть греза и зло. Мы болеем всей душой, но не считаем свое дело погибшим настолько, чтобы надо было искать спасения вовне, настолько, что мы сами с собой не разберемся, что не найдем в своих религиозных началах, в своем завете, в своих церковных исторических и современных принципах наших, что не найдем выхода из своего, как будто, кажется, безнадежного положения.

Неужели мы все заблуждаемся, неужели мы все одни только мечтатели? Неужели и интеллигенция, и мы, пастыри, и все другие, неужели мы все в полном заблуждении и в безумных мечтах только? Нет, мы не в безумных мечтах. Это нас заставляет заключать и сознавать глубокая вера в жизнь и в силу нашей Церкви. Мы верим и в тот народ, который я себе представляю на огромной позиции, наше русское войско, о котором вспоминалось представителем его, хотя, когда он говорил, я не был свидетелем. Если бы мы представили себе эту позицию и спросили бы там, есть ли Церковь и в таком ли она состоянии находится, как это представляется сейчас, то мы встретили бы один единогласный ответ, что мы Церковью сейчас живем, мы забываем, что там у вас случаются нелады или непорядки, и т. д. Они бы сказали, что Церковь есть, что мы живем ею. Кто нам дает бодрость и силу, как не Церковь, как не те скромные пастыри, которые уверены в своей Церкви и в силе своей Церкви, уверены и знают, что есть высокий авторитет, небесный, Христов. И этот небесный Христов авторитет так для нас высок и велик, что мы не требуем другого еще такого авторитета, который бы, быть может, сковал нас такой властью, которая была бы для нас тяжелыми оковами. У нас есть законы, и мы ими живем. Русская восточная Церковь живет тысячелетие своими законами, и мы верим в эти законы. Мы верим, что есть такие законы, которые имеют свое вечное значение. Мы верим, что Церковь есть общество людей, в котором есть сторона божественная и человеческая. Незыблемой и вечной мы представляем сторону божественную, а человеческую мы представляем, как человеческую, которая способна меняться настолько, как меняется, развивается и совершенствуется человечество. И вот мы видим эту человеческую сторону на недостаточной высоте настоящей религии. Мы стремимся и найдем средства, чтобы эту человеческую сторону, несколько поколебленную, поднять на должную высоту. Быть может, это будет в то время, когда интеллигенция и простой народ сольются. Мы твердо верим, что они сольются. Мы не отвергаем того, о чем упоминалось сейчас, вселенского единства. Как можно его отвергнуть, если вспомнить слова Спасителя об единстве стада и об едином пастыре[244]. Но эта вера для нас далека, как высокий идеал. Если сейчас и говорились и вспоминались слова одного из греческих… то мне представляется, что мечтали, как может мечтать каждый христианин, чтобы пришло то благодатное время, когда бы все объединились и когда было бы единое стадо и един пастырь. Об этом говорилось, об этом надо мечтать каждому сейчас и в этих мечтах стремиться к сглаживанию той раздельности, той пропасти, которая составляет боль христианского сердца и которая выражается в различных вероисповеданиях и религиозных единениях. Этот последний идеал и устраивает все жизненные современные неустройства.

Л.М. Добронравов.

Мне хочется спросить два слова по поводу доклада о. Свирского, по поводу его ссылки на 10–ю главу[245], которую он стремится представить в виде неприступной крепости. Он понимает ее в смысле полноты власти, данной ап. Петру и распространенной на Папу, а я думаю, и православная Церковь так учит, что это не полнота власти, а полнота веры Петровой. Это существует и в нашей Церкви, и в этом отношении никакого преимущества католическая Церковь не имеет. Что касается утверждения о том, что Церковь католическая не вмешивается в светскую власть и занимается только церковными делами, то вся история доказывает, и мы все это знаем, что вся история католицизма состояла во вмешательстве в светские дела, которые закончилось известным инцидентом во Франции[246]. Это все, что я хотел сказать.

Г. Солосин.

Господа, я простой православный русский человек, пришел сюда, чтобы послушать докладчиков, людей со стороны, которым, говорят, виднее и от которых можно было ожидать беспристрастного, объективного обзора неустройств нашей Церкви. Но, к сожалению, я уйду, совершенно неудовлетворенный, с крайне возмущенным духом. Мы услышали не доклад, научный, объективный, а совершенно неуместную здесь пропаганду католичества.

Председатель.

Виноват, о неуместности или уместности судит Совет, так что, пожалуйста, таких выражений не употребляйте.

Голос.

Свобода слова!

Председатель.

Прошу с мест не говорить.Шум.

Г. Солосин.

То, что мне казалось удобным сказать, то я и сказал. Я считаю неуместным такое приглашение к католичеству. Меня удивила смелость ксендза: «Русская Церковь нуждается в устроении, ей нужна другая власть, хотя бы папская». Чтобы сказать это перед собранием, где заведомо большинство православных, не атеистов, для этого нужна не только смелость, а дерзость. Я не буду говорить по существу, так как и это не было по существу. Это было уместно в миссионерском обществе, а не в Религиозно–философском. Я скажу, что таким позором можно потерять, ожесточить русский народ. Интеллигенция ищет формального устройства, она мечтает об идеале, как сказал мой предшественник, почтенный протоиерей, но остается искони верующей в православную греко–российскую Церковь, как верили предки при св. Владимире. Церковь эта имеет такие сокровища, какие ей никакие Церкви, ни католическая, ни протестантская, не дадут: таинства, благодатную иерархию. Народ понимает не столько умом, сколько сердцем всю красоту и необычайную радость пребывания в православной Церкви. Он сердцем, чутьем чувствует красоту нашего богослужения, удивительного по величию поэзии. Когда мы присутствуем на богослужении в Страстную Седмицу и в величайший день, в Святую Заутреню, когда мы слушаем песнь: «…земля же да радуется»…[247](Читает.), когда я это слушаю, я говорю: как я рад, что я могу слышать и понимать эти величайшие создания поэтического гения! Вот какой красотой обладает наш русский народ, и его никто не прельстит никакими приманками католичества!

Председатель.

Желает еще кто–нибудь спросить слова? Тогда слово принадлежит докладчику.

о. И. Свирский.

Господа, я извиняюсь, если я кого–нибудь обидел, но, как я заметил в начале доклада, я русской души или русской психики никогда не намеревался обидеть. Я в самом начале это замечал. И потом, я еще в начале моего доклада заметил, что я не в силах предложить русской публике разрешение этих вопросов, а тем паче предлагать ей папскую власть. Я только одно хотел: господа, поставьте вы иначе вопрос, касающийся реформы Церкви. Если последний возражатель радуется в душе, что он родился в православной Церкви, то да будет ему известно, что я рад за него, что у него есть такое убеждение. Этим я закончил свой доклад, что один сказал, что он не стыдится наготы Церкви, ибо она его мать. Я противопоставляю мнение католического богослова мнению православного богослова. Если я ошибся, поправьте меня, и я вас поблагодарю. Что касается папской власти, то в докладе было сказано: кредо русского народа не вмещает в себе никакой власти, ни синодальной, ни патриаршей. Это кредо содержит тайны, обряды, драгоценные сокровища, но эти сокровища останутся при русском народе, хотя бы ему была дана и папская власть. Я указываю на то, что власть не разрушит это драгоценное кредо и его обряды и таинства, так как она туда не входит. Ни один православный не заявляет: «Я верю в Синод, находящийся в Петрограде, в Прокурора Синода», как говорят католики, что они верят в единую католическую Церковь и в то, что папа непогрешим. Я не слыхал, чтобы православный сказал: «верую, что патриаршая власть неотделима от Церкви». Я сделал философическое заключение, насколько оно верно, я не знаю. Если это кредо не содержит власти, ему можно придать и ту власть, и другую, и это кредо останется. Только это я и хотел сказать. Православный народ верит и понимает (здесь я себе заметил, но не помню, относительно какого пункта.) Я хочу еще ответить отцу прот. Феодоровичу. Он указывает, что интеллигенция православная, она верит, что символ веры или кредо интеллигенции однообразны. Но я бы спросил отца протоиерея, что, по всем новым, но вечным вопросам дала ли Церковь ответы, определение формулы, какие дала католическая Церковь? И все ли интеллигенты обобщали это? Это был бы ответ по крайней мере положительный. А в католической Церкви это существует. В последние годы был дан ответ, что такое учение и понимание не совместимы с католическим учением[248]. И потому всякий, кто желает считать себя католиком, должен это подписать. И все интеллигентные люди католического мира подписали. Потребовалось от всех профессоров и ученых, чтобы они принесли присягу против Им был дан новый символ веры, не по существу, а по своей формуле. Они подписали, и весь католический мир убедился в этом единстве. Между тем такой проверки в православной Церкви не существует. А когда станешь разговаривать и скажешь, что это несовместимо с православным учением, говорят: «Что мне православие, я верую в заоблачную Церковь». Я с прискорбием спросил: «Где же ваше единство?» Единство я заметил у простого народа, который получил тысячелетнюю традицию о том, как надо молиться и совершать поклоны, как читать Евангелие. В нем есть громадное единство. А интеллигенция… я говорю не от себя, может быть, я и ошибаюсь, но мне пришлось слышать такие вопросы в этом же Религиознофилософском обществе. Вообще здесь говорили такие слова о Церкви, которые я не позволил бы себе сказать, как католик: «Церковь в параличе», я этого нигде, возвратясь из–за границы, не слышал. Я прошел курс богословия, но нигде такого выражения и термина не находил. «Церковь обезглавлена». Такое выражение в богословии значит, что человек обезглавлен. «Церковь поругана». В богословии я этого не слышал. И можно ли так говорить о Церкви? А потом мне пришлось слышать об ереси какого–то Григория много чудных вещей. Два месяца тому назад я не имел понятия о том, что в России существует какой–то Григорий. И если я за границей встречал интеллигентов и даже в духовной рясе воспитанников Академии, мне пришлось услышать от них такие вещи, которые я ожидал от протестантских богословов. Когда я замечал, что это протестантские идеи, они отвечали: «Пусть и протестантские. Какое вам дело? Я могу придерживаться». Тогда ты не можешь носить рясу, ибо она указывает, что ты принадлежишь к русской православной Церкви, которая отличается от протестантизма. Тогда они ссылаются на религиозную свободу.

Председатель.

Может быть, Вы или назовете тех, о ком вы говорите, или не будете этого касаться, так как такие безличные обвинения тягостны.

о. И. Свирский.

Я еще раз извиняюсь, что поставил интеллигенцию в такое положение, что их кредо не единообразно. Я возьму свои слова обратно. Я не говорю об интеллигенции, а говорю о тех православных, которые в рясе высказывали протестантские взгляды. Но лучше этой темы не касаться.

Председатель.

О. Диодор, Вы желаете воспользоваться последним словом?

о. Д. Колпинским.

Я хотел сказать два слова по поводу того, что слышал от первого возражателя, уважаемого отца–протоиерея Феодоровича, именно по поводу того, что только идеалом, о котором можно мечтать, является единство вселенское всех христиан. По–моему, это взгляд неправильный, с точки зрения сколько–нибудь верующего христианина, ибо если Христос основал Церковь, то, безусловно, должен был установить Церковь реальную и Церковь единую. Христос не сказал: «Я созижду Церкви», а сказал: «Церковь»[249]. По этому поводу я хотел напомнить о. прот. Феодоровичу, что в славянском богослужении он сам в каждой Великой ектении молился «о благосостоянии Святых Божиих Церквей и единении всех». Было бы странно допустить, что Церковь молится о каком–то неосуществимом идеале. Если Церковь молится об единстве, значит, она жаждет этого единства. Если Церковь молится: «Да приидет Царствие Твое»[250], то она жаждет, чтобы оно пришло скорее. И к какому бы вероисповеданию ни пришли христиане, они должны стремиться, чтобы это единство всех тех, которые считают себя христианами, было осуществлено. И поэтому одними мечтами ограничиваться, мне кажется, нельзя, но следует работать и действовать. Я не хочу, чтобы понимали эти мои слова, вообще доклад, те несколько слов, несколько мыслей, которые я высказал, как какую–то пропаганду католицизма. Никакой пропаганды католичества я не думал делать и здесь в обществе не намеревался учить, а хотел высказать только несколько своих мыслей перед людьми интеллигентными, которые беспристрастно посмотрят на убежденного человека и не поставят ему этого в вину. Тем более я считал себя вправе это высказать, что, как я сказал, я себя от русского народа не отделяю и принадлежу к нему по происхождению. Вот все, что я хотел сказать.

Председатель.

Я попрошу еще пять минут внимания. Дело в том, что сегодня должен был говорить А<нтон> В<ладимирович>, и я совершенно не подготовился к сегодняшнему вечеру, а потому считаю невозможным говорить на такую серьезную тему. Но я не могу оставить без некоторого возражения те речи, которые были здесь сказаны. Прежде всего искренно благодарю оо. Свирского и Колпинского, что они сделали нам радость и пришли к нам поделиться своими мыслями. Особенно потому, что я сам был, хотя я и человек светский, был в таком положении за границей, когда пользовался радушным приемом со стороны таких уважаемых представителей французской Церкви, как аббат.., книга которого: «Догмат и критика»[251]только что вышла в русском переводе. Тут я напомню о. Игнатию о том, что происходило на моих глазах, как эти светочи католичества должны были подписывать те требования, которые предъявлял к ним покойный Папа Пий X.[252]Они были в числе гонимых. Но тем не менее должен сказать про речи оо. Свирского и Колпинского, что вовсе они не были миссионерами католичества. Наоборот, я, выслушав их речи, почувствовал себя православнейшим из православных. В сущности, о. Свирский дал классическую формулу католического понимания Церкви. Спорить на эту тему трудно, так как надо спорить со времени разделения Церкви. Все эти доводы за и против бесполезны, и спор решается не в области формальной логики. Но если в русском народе живет любовь ко Христу, то сказать, что Христос есть организатор, что это законодательная власть, значит идти против психологии русского народа. И это спасение наше в том, что мы страдаем и о том религиозном неустройстве, а не только о церковном. Нас заботит не только то, что приход плох и что заводы свечные плохи, но мы страдаем и о том религиозном неустройстве, тесно связанном с будущим России, с ее социальным неустройством. Это скорбь, это вечное искание, это то бремя, которое у нас есть. Действительно, если нам предложить современное состояние русской Церкви со всеми неустройствами и со всеми ужасами или великолепие, великолепный твердый камень католичества, то я почти убежден, что переход в католичество есть дело единиц. Я по крайней мере твердо верю в это и думаю, что, к сожалению, может быть, вы и хотели что–нибудь сказать в защиту католической Церкви, хотя я думаю, что вы говорили объективно, но вряд ли вы были тут миссионерами. Поэтому я думаю, что беспокойство г. Солосина ни на чем не основано и возражение его шло мимо. Если он стоит на великолепии русских обрядов, то о. Диодор мог ему возразить, что есть выход — униатство. Оно сохраняет все великолепие обрядов, но принимает Папу. Я говорю не богословски, а попросту. Вообще нам нужно было бы закончить прения о вере в том смысле, как было при Владимире Святом, когда приходили представители разных Церквей и все говорили, где лучше. Наши задачи глубже и шире. К попытке разрешения этих задач мы в следующем заседании и перейдем.