Председатель <Д.В.> Философов.

Объявляю заседание открытым.

С нынешней осени мы поставили перед обществом вопрос о церковной реформе в России. Внешним поводом для доклада К.М. Аггеева послужила известная записка депутатов, думских священников. Записка эта была подана, как известно, на имя обер–прокурора Самарина[217]. Существенным выводом доклада К<онстантина> М<арковича> было утверждение, что реформе русской Церкви препятствует ее связь с самодержавием. Предполагая, что так или иначе связь эта будет наконец разорвана, докладчик считает, что наступило время подумать, как должна быть устроена русская Церковь, какой она должна быть освобожденная от современного самодержавия, как определить взаимоотношение Церкви и государства в будущем, т. е. тогда, когда Церковь будет свободна и свободно будет государство. Второй докладчик, В.П. Соколов, сделал шаг дальше и рассказал нам о том, что он лично подразумевает под понятием Церкви. Если ничтожная по своему содержанию записка думского духовенства могла служить только поводом для собеседования о реформах Церкви и естественно требовала расширения рамок вопроса, то доклад В.П. Соколова до такой степени расширил тему, что реформа русской Церкви решительно в ней потонула. И надо откровенно признать, что наше прошлое заседание отклонилось от сути задачи и перешло в область церковного максимализма, забыв историю, а главное забывая сегодняшний день.

Между тем, если когда–нибудь «довлеет дневи злоба его»[218], то именно в сегодняшний день, полный всемирной исторической злобы… Читает.

Объявляется перерыв.

После перерыва.

Председатель.

Результаты баллотировки: 28 голосов за В.В. Гиппиус и один голос за К.М. Аггеева. Таким образом, выбранным в члены Совета является В.В. Гиппиус. Теперь обратимся к обсуждению доклада.

В.И. Тестин[219].

Когда я выслушал доклад Д<митрия> В<ладимировича>, то я сам себе задал вопрос, для чего Д<митрий> В<ладимирович> нас предупреждал о том, что никакие реформы в Церкви невозможны до тех пор, пока существует современный политический строй. Вопрос этот более–менее всем нам понятен, что ни о каких реформах и толковать нельзя именно в настоящее время. Но Д<митрий> В<ладимирович> дальше предупреждает, что сейчас не годится мечтать. Я с этим положением Д<митрия> В<ладимировича> не могу согласиться и вот почему. В церковной области, как и в области политической, нет никаких традиций, здесь все нужно пересматривать сначала. Поэтам в конце концов остается действительно одно: мечтать, и в этих мечтах, может быть, в конце концов и выявится та идея будущего строя, которая всем нам внутренно как–то желательна и необходима. Но руководящих идей для осуществления этого будущего строя мы не имеем. Предсказать их, видимо, еще никто не может, и мне кажется, что их предсказать и нельзя. Д<митрий> В<ладимирович> призывает русскую Церковь, священников, русскую иерархию к борьбе за свое освобождение. Мне кажется, что этого делать не надо и что будет вредно для Церкви, если в этой борьбе будут участвовать представители иерархии, потому что священник это есть исполнитель скорее стороны чисто религиозной, обрядовой, но никак не участник в житейской борьбе. Поэтому в этой борьбе будет и должен участвовать кто–то другой. Потом мне кажется, что сейчас говорить о какой–нибудь реформе действительно не приходится, так как трудно сказать, во что выльется время, которое наступит после войны. Но я все–таки буду опять настаивать на той же своей мысли или мечте, о которой я говорил прошлый раз. Когда прекратится эта война, без сомнения, придется пересмотреть всю русскую жизнь. Но я главного боюсь. Как–никак, у нас есть два рода интеллигенции: первый западноевропейского образца. Я считаю, что представителями такой интеллигенции являются представители кадетов. Но с другой стороны, все–таки есть у нас интеллигенция какого–то восточного образца, который находит, что все принципы, выработанные Западной Европой, к России не подходят, что Россия должна в области государственного и политического строительства создавать что–то свое новое, не по политическим образцам Западной Европы, тем более, что мы в настоящий момент видим, что все эти принципы потерпели крушение, так как они не могли предотвратить этой войны. Все–таки я принужден перейти в область мечтаний и боюсь, что когда начнутся разговоры о том, как устроить будущую русскую жизнь, что начнется борьба между этими двумя течениями и что теперь же необходимо вырабатывать те основы жизни, чтобы эти два начала русской церковной жизни, восточное и западное, не вступили в смертельную борьбу, так как по примеру Западной Европы мы знаем, к каким результатам приводит борьба между светской и духовной властью в стране. Мне кажется, что к этой будущей борьбе надо уже подготовиться, так как явятся люди, которые, разделавшись с внешним врагом, захотят кое с кем разделаться и здесь. И чтобы это не вылилось в какую–нибудь пугачевщину, необходимо приготовить пути к этим желанным мечтам. Пока этих путей не видно, но сегодня как будто совсем закрыли дорогу, когда Д<митрий> В<ладимирович> сказал, что он не рекомендует об этом говорить и мечтать. Мне кажется, что здесь остались только одни мечты.

Н.А. Иванов.

По поводу этого доклада я хотел бы сказать несколько добавлений. Относительно событий, которые происходят в России, можно указать две стороны, сторону, которая идет от людей, живущих мирными условиями, мирными заботами и мыслями и потому видящих центр тяжести этих вопросов во внутреннем враге. И этот доклад для меня явился как бы объяснением вот этой стороны. Действительно, Церковь только может развиваться дальше, находить дальнейшие пути развития, поборов, одолев этого внутреннего врага. Но для меня рисуется еще и другая область, область внешнего врага. И мне кажется, что эта сторона страшнее нам области внутреннего врага. Вот тут мне представляется, что просто рассуждать, только рассуждать невозможно. Приходится прислушиваться, приходится интуитивно думать. И никто не может влить своих переживаний по этому поводу в какие–нибудь конкретные, логические выражения. Я думаю, что сейчас борьба между западноевропейскими государствами идет по другому пути, чем обычно она принимается народной массой. Если рассматривать эту борьбу с чисто внешней стороны, с чисто политической точки зрения, то упускается из виду чисто психологическая сторона этой борьбы. А между тем тут надо принимать во внимание натуру и психику, личность русского человека. Русский человек очень двойственен, чего мы не наблюдаем в германской натуре. Потому наша армия сплошь и рядом и терпит большие неудачи, что она не представляет собою сплоченной, однообразной массы, ибо она заключает в себе двойственное начало. Я думаю, что если обратить внимание на внешнего врага, преодолеть его прежде всего, этим самым можно раскрыть двери и для более сильного движения внутренней жизни. Только после преодоления внешнего врага возможно говорить о преодолении внутреннего врага. Когда прошлый раз мне приходилось возбудить вопрос о том, как думают солдаты относительно русской Церкви и о ее будущности, мне, конечно, приходилось думать чисто субъективно или давать свои чисто субъективные переживания. Но эти переживания все–таки в конце концов выливаются в известную веру. И в данном случае если доказывать сейчас что–нибудь о будущем русской Церкви, то ничего доказательного никто не может сказать, ибо ничего нельзя предположить, нельзя мыслить, нельзя представить себе того, что произойдет в будущем. Между тем веровать в то, что произойдет, может только тот человек, который, побывав в известной обстановке, где происходят сильные душевные переживания, чувствует, прозревает это будущее. И вот данный доклад, он, мне кажется, грешит этой стороной. Он не мог уловить тех движений внутренних, которые происходят далеко отсюда и которые чужды этой жизни. Здесь жизнь совершенно другая. Работа тоже, может быть, глубокая, но совершенно другого характера. Данный доклад не мог затронуть этой стороны, и поэтому он не касался области верований. А между тем только в глубине души у каждого человека остается сейчас особая область веры в будущее, которое произойдет после войны. Говорить об этом мало, ибо слов не находится, но все же веровать каждому не только нужно, но и естественно требуется. И вот эта вера прошлый раз у меня вылилась в форме необходимости ждать от действующей армии новых людей, которые видели жизнь совершенно в другом свете, которые уже своим взглядом увидели смерть. Это люди другие, у которых произошла громадная перемена в психике. Когда эта полоса вернется обратно в условия мирной обстановки, она встретится с другой полосой, и очень многое для нас будет непонятно. Здесь будет сталкивание громаднейшее. Люди, прожившие в продолжении войны в мирной обстановке, не поймут тех людей, которые были на войне. Но сила душевных переживаний будет, конечно, на стороне тех, которые участвовали в этой войне. И вот почему я утверждал, что если приходится ждать обновления церковной жизни, то только можно ждать от людей, переживших сильную душевную драму, которую каждому приходится переживать на войне. А ждать обновления от естественного развития внешних форм церковной жизни не приходится. Следовательно, с точки зрения влияния героического элемента в развитии церковной реформы оно тесно связано с влиянием героизма вообще в жизни. И ждать приходится не сейчас. Сейчас можно говорить только об очень немногом. Только после войны можно ждать действования и тех новых форм, которые явятся результатом суммарных действий людей, более сильных и переживших другие моменты, и которые чужды и непонятны тем, которые находятся здесь.

А.В. Карташев.

Я не собираюсь говорить какого–либо большого слова, я хочу сделать одно неотложное замечание или возражение по поводу слова В.И. Тестина, так как я совершенно согласен с целесообразностью этого доклада и с той постановкой, которую принимает в нем вопрос, хотя я и не считаю его всеисчерпывающим этот громадный вопрос. Сам докладчик говорит, что это преддверие к тому, о чем мы будем говорить. Поэтому я не имею охоты полемизировать, я согласен со всем. Но я не согласен с тем потоком возражений, которые ставятся докладу, и с мыслью признать его не живым, мертвым, далеким от центра, в такой форме раздается возражение со стороны первого возражателя, что нужно удалить примат, мечты о духовной борьбе и отвергнуть примат за этой, выдвигаемой докладчиком борьбой с чисто внешним насилием, мешающим Церкви зажить свободной жизнью. Вот именно очень скороспелые порывы всех участников предшествующих заседаний в область мечты, в область религиозных воздушных планов и заставили Совет выдвинуть в виде противоядия и противодействия земной, грубый по своим выводам доклад о том, что необходимо не забывать и даже сейчас, в настоящие минуты, дни и годы, поставить вопрос именно об этой внешней борьбе. Возражение против доклада идет от неощущения и непонимания ценности и практичности такой постановки. Но тут дальше говорят, что самая борьба, внешняя, от лица церковных сердец не уместна, так как она в корне противоречит задачам Церкви. И потому, что это борьба житейская, в ней должны участвовать какие–то иные силы. Я думаю, что докладчик настолько грамотен в догматике и мистике, что нисколько не отождествляет политического чувства с религиозным. Он говорит только, что религиозное чувство сейчас достойно и праведно должно погрузиться и слиться с этой сферой борьбы, нисколько с нею не отождествляясь ни по своим конечным целям, ни по существу, и что эта борьба стала особенно в некоторые моменты себя обессиливать тем, что она отрывается от земли и идет в воздухе. Это есть бесплодное монофизитство с полным забвением космической истории. Я бы сказал, что это апеллирование к основам православной Церкви в защиту борьбы Церкви не к лицу нашей православной Церкви. Зачем закрывать глаза на то, что эта борьба происходит за оплотнение. Над Церковью настолько отяготело роковое иго государственности, что этот отказавшийся от земного дух Церкви государство заставило служить себе рабски. И Церковь несет это иго, как раб, холоп. Надо это сознавать и не говорить, что природе Церкви это не к лицу. Нет Церкви, которая бы в этой борьбе не участвовала. Мы видим каждый час, что Церковь, восставая против желания начать борьбу, ведет борьбу, но в другую сторону. И надо спросить, как спрашивал докладчик, каково отношение Церкви по отношению к тому лагерю этой черной житейской борьбы, в которой неизбежно придется быть. Этот вопрос факта и принципа. И нельзя здесь какими–нибудь туманными мечтаниями затушевывать действительное положение дела. Я, идя сюда, в собрание, зашел на несколько минут в костел св. Екатерины[220]. Там пелись какие–то кантаты. И 5 минут, проведенные мною там, оставили во мне более сильное впечатление, чем те три минуты, которые я провел в Казанском соборе, услышав там: «Утверди, Боже, Благочестивейшаго… Самодержавнейшаго…»[221]и потом, через две минуты, опять: «Благочестивейшаго… Самодержавнейшаго…» Я ушел угнетенный. Я вошел, чтобы что–то получить, но зачерпнул полной горстью чью–то житейскую борьбу, хотя и возведенную в гармонию ритма. Мы, напирая на эту точку зрения в лице Совета, почувствовали потребность протестовать против бесчувственного мечтательства. Я совершенно отделяю это мечтательство от тех принципиальных возражений, которые выдвигает д–р Иванов. Он говорит, что его сердце на стороне мечтаний, как каких–то сил, которые ведут вверх от угнетающей действительности. Он видит эти силы в силах героических, назревающих в глубинах народа. Если говорить о них, реально их учитывать и к ним прислушиваться, то я признаю это не мечтательством, а реальными силами, которые можно поставить рядом и отождествить с тем руслом борьбы за лучшее положение Церкви, которые предлагал докладчик. Богословские выкладки, которые делаются в тылу, в литературных и богословских кругах, эту силу в настоящий момент возбуждают. Здесь все проекты, лучшие проекты реформы Церкви… той классической попытки, которые делались нашими депутатами. Там есть некоторая надежда, там была какая–то парламентская борьба, и казалось, что что–то достигается. Когда докладчик призывал к борьбе, он не говорил об высоком влечении к идеалу, он призывал реализовать это стремление, посмотреть, в каком положении дело на укрепленном фронте противника. Внутреннее обновление Церкви есть существо вопроса. Если нет энергии, никто не будет и добиваться. Но если она есть, а в процессе осуществления она обязательно придет, и процесс внешней реальной борьбы, если эту науку обратно осмыслить, она пойдет по этому руслу[222]. Докладчик об этом напоминает и призывает сказать, по какому пути он пойдет. Я отстаиваю высокую практичность и поучительность постановки вопроса и подхода к нему докладчика.

В.И. Тестин.

А<нтон> В<ладимирович>, когда Вы говорите, Вы в такой постановке ведете вопрос, как будто что–то можно сделать. Сейчас фактически никто ничего ни за Церковь, ни против ее сделать не может. Страшен этот внутренний враг, но я мыслю, что после окончания войны, как говорил правильно доктор Иванов, явится героическая сила, которая эту связь сметет. Она настолько ослабнет, что будет момент, когда Церкви придется отказаться от своих верований: «благочестивейшаго, самодержавнейшаго». И что бы ни случилось, мы должны сейчас мыслить не до войны, а после войны, так как до окончания войны мыслить не о чем, нельзя мыслить, что так останется, как было. Ничего не останется.

Д.С. Мережковский.

Я не знаю, сумею ли я связно говорить: я не умею. Мне хотелось бы прежде всего возразить, что очень трудно, я знаю, и чего я не сумею, но попытаюсь доктору Иванову, ибо речь его очень содержательна. Он ставил тезис, в сущности нам знакомый, прозвучавший новым содержанием и незнакомым голосом, благородным, но звучавший голосами не благородными. Это меня поразило, что сначала нам требуется преодоление внешнего врага, а затем уже внутренняя реформа. Мы знаем, с какого фронта звучал этот голос: «Забудьте все реформы, забудьте все внутреннее, думайте только о войне! Все для войны, для победы!» Трудно возражать на голос доктора Иванова, потому что в голосе его действительно звучит голос войны, т. е. кровавый, ощущающий реальность. Все наши голоса кажутся пустыми, ибо что такое человек, не видевший смерти в глаза? Я бы в одном возразил. Пусть будут убеждены люди, уходящие на фронт и в окопах переносящие весь ужас смерти, что в некоторых случаях мы, может быть, переносим здесь неменьший ужас, ибо безумие так же страшно, как и смерть. Может быть, безумие даже страшнее смерти, а ведь мы все именно в этом состоянии находимся. И потому наш голос должен иногда звучать полновесно для тех, кто находится лицом к лицу со смертью физической. Мы духовно погибаем. И пусть этого не забывают погибающие физически. Надеюсь, что мой голос будет признан и услышан. Черта слишком глубокая, но все–таки отвечу для моих братьев по безумию. Нет, мы уже поняли, что это ложь и обман: сначала преодолеть врага внешнего, а потом внутреннего. В словах самого доктора Иванова я могу указать на это противоречие. Он говорит: «Есть у русского народа роковое свойство, обессиливающее его. Это двойственность». Германия и не одна Германия, Англия, Италия, Сербия, даже Турция, какую угодно возьмите страну, всякий народ один, так как он имеет в себе одну душу. Он чувствует, что у него не два врага, а один враг, внешний. А у нас действительно два врага, и не потому, что мы какие–то мерзавцы особенные, двойственные, какие–то оборотни. Нет, мы потому, может быть, и мерзавцы, и оборотни, что мы историей раздвоены и расколоты, потому что у нас всегда было два врага, и только теперь войной это выяснилось. Зачем так глубоко ходить и обвинять русский народ в демоническом проклятии, двойственности, как делал Достоевский? Это скверная болезнь, оставленная им и проевшая все до фронта. И там как будто чувствуются двойные люди. Но действительно, у нас два врага. Ужасное положение. Говорить о победе, о серьезной победе, о борьбе с внешним врагом можно, но если хотите поднять дух, дайте единственную возможность для этой борьбы. Единство сильнее всех снарядов, ибо снарядами, полученными из Америки и из Японии, мы не победим. Мы победим только своими снарядами. А чтобы иметь свои снаряды, чтобы иметь это реальное единство, эту силу, мы должны подумать об одновременной борьбе, окончательно сознать, что это проклятый соблазн, что эта провокация со стороны власть имущих, гнусная провокация: «сначала победить внешнего, а потом внутреннего врага». Очень может быть, что придется так сказать. Если перегибают на ту сторону палку, придется перегибать и на эту. Парадоксально скажу: нет, надо сначала внутреннего врага победить, а потом внешнего. Это, так сказать, реальная часть. Жалко уходить из той прекрасной, благородной религиозно–нравственной области, в которую вовлек нас доклад Д.В. Философова. Разумеется, там отдыхаешь, ибо нам все–таки не приходится нечисто мечтать. Все эти мечтания, конечно, нечисты, бесплодны, кощунственны. Но есть не мечтания, есть все–таки некоторая необходимость, логическая схема, как бы даже религиозная, но которая может оказаться полезной. И только об этой деловой логической схеме я хотел бы сказать несколько кратчайших слов, ибо для того, чтобы это развить, для этого надо много заседаний и нужна огромная работа. Я себе представляю, что в Церкви могут быть отдельные личности, глубоко христианские в смысле благочестия и которые, не теряя своего благочестия христианского и своей святости, войдут в ту борьбу, которая сейчас совершается и которая есть дело божие. Конечно, это можно предвидеть, что можно их оттуда извлечь, но огнь зажжен и действительно неверный огонь. Но больше желателен был бы раскол в Церкви, о чем говорил К<онстантин> М<аркович>, т. е. чтобы не только отдельные личности, но и цельные группы людей, целые церковные соединения, как бы образование новой Церкви произошло, а не только отдельные индивидуальные движения. И для такого церковного образования, для раскола, для реформационного движения надо нечто большее, чем просто доброе сердце, верование, чутье, хотя бы чисто эмпирическое, позитивное. Для этого надо некоторое догматическое сознание. При наличности такого догматического сознания возможно вхождение в Церковь целого, образование церковного. Когда возможно расколоть Церковь? Это есть вопрос, поставленный рефератом К<онстантина> М<арковича> и всеми дальнейшими прениями. Тут приходится говорить страшно коротко, поверхностно, схематично. Но, может быть, кто–нибудь дальше разовьет. Ведь возможно в православии движение, как бы реформационное в сторону реставрации. Как с этой подменой реформы, реставрацией, бороться? Возникает вопрос, почему самодержавие — единодержавие, вернее сказать, монархия? Потому что оно выражается не только в самодержавии, в царизме, но и в католическом папстве. Эти два явления прямо противоположны, но они тоже связаны. Почему всякое самодержавие, царство и папство, власть одного на земле, не соединима с христианством? Почему? Почему Достоевский думал, что при царе возможна такая свобода, какая не осуществилась ни в какой республике? А Достоевский был человек, живший глубокой религиозной жизнью, имевший пророческий опыт. Почему это совершенно безжизненные мечтания? Почему при царе никакая свобода не возможна? Прежде всего тут надо ответить на другой вопрос: почему христианство выдвинуло из себя монархический принцип и оживило его такой необычайной силой? Целые тысячелетия были потрачены на то, чтобы возносить единодержавие. Вся западная культура, папство было возношением монархического принципа и единодержавия. Почему так? Почему христианство пошло именно на этот соблазн? Очень ясно, почему. Потому что самое христианство есть не что иное, как откровение и утверждение абсолютной личности Христа. Христос есть самодержавный, единодержавный, абсолютный, единственный человек. Один над всеми, т. е. Царь. Христос, мы все это забываем, значит помазанник. Христос филологически значит Царь–Помазанник. Но вот Христа, Царя, Помазанника не оказалось. Это совершенно понятно, почему. Потому что он вознесся, ушел с земли, исчез из плоти благодаря аскетическому идеалу Церкви. Он ушел из мира. Он сделался идеальным отвлеченным Царем, как бы не существующим Царем. Заметьте, что последние слова Евангелия: «Мне дана всякая власть на земле и небе»[223](это рассказывается о вознесении), действительно, эти последние слова, сказанные на земле Христом, эти слова, самые нужные и полезные, они, конечно, наиболее ничтожны в христианстве. Христос сделался как бы самозванцем, как бы не существующим, каким–то докритическим привидением. Нет Христа для реальных целей, он существует, когда мы умираем, когда мы одиноки. Но в общении людей, где сходятся люди, они становятся абсолютно не христианами. Это мы видим в наибольшем чудовищном общении людей в войне. Как сошлись люди, так наиболее озверели, наиболее отреклись от Христа. Получилась бойня. А в отдельности все хорошие люди. И немец, который убивает, для него отдельно Христос существует, а в общении никакого Христа не существует. Явились два наместника: царь и Папа. Но в христианстве есть другое начало, начало соборное, ибо, повторяю, Христос один, но в христианстве все не уничтожаются, как в самодержавии. В самодержавии, где один над всеми, все проваливаются, уничтожаются, убиваются единым царем. А тут совершенно обратно: все живут во Христе, все возносятся к нему. Есть во Христе иное начало: вседержавия, народодержавия. Можно сказать в этом смысле, что и все революционное движение совершенно так же началось в христианстве. Я бы мог это совершенно ясно, исторически это доказать, что идея революции не существовала в античном мире, она началась в христианское время, как и реакция. Только реакция у всех на виду, реакция началась с христианством, но и революция тоже. Это две силы, борющиеся в самом христианстве. Какое же откровение революционное? Если мы признаем, что революционное начало неразрывно связано со Христом, Царем, оживляющим всех, то такое же начало подлинного откровения в революционном начале? Свобода, равенство и братство? Свобода в пределе своем некий дуализм, анархизм, крайняя точка, то же единодержавие. Равенство — социализм, коллективизм, вседержавие, но в эмпирической плоскости. Эти два начала, анархизм и социализм, не соединимы. Они вечно борются. Братства не выходит. Синтез свободы — равенство. Эти два революционные откровения возможны только в одной плоскости, религиозной, не братство человека, а богочеловеческое братство любви. Я думаю, что если бы люди, входящие в Церковь, признали этот вовсе не новый догмат, а некоторое раскрытие нового догмата, то они могли бы действительно объединиться, уже не теряя своей благодатной силы. Соединиться не как Гапон, ибо тут величайшая опасность, что если образуем свою Церковь, то могут прийти люди, лишившиеся своей благодатной силы, просто позитивные революционеры. Но признав этот догмат, раскрытие того догмата, о котором я говорю, им вовсе незачем снимать с себя благодать, ибо подлинным образом это все заключается в христианстве. Что же им надо будет сделать? Им нужно будет снять помазание Св. Духа, благословение подлинное и понятное всем, с главы, на которую оно кощунственно нисходит, и перенести его туда, где ему действительно подобает быть, т. е. на народ. Признать народовластие, подлинное и действительное, христовым делом. Мне представляется это возможным, но, к сожалению, последнее из духовных лиц от нас ушло. Мне бы важно было услышать опытный ответ, возможно ли это. Я сам не имею этого опыта. Может быть, это совсем невозможно. Мне хотелось бы, чтобы хотя и ушло последнее духовное лицо, но чтобы духовные лица услышали наш вопрос: возможно ли это для них, или то, что я говорю, для них «темна вода во облацех» и «сапоги всмятку».

Б.Н. Демчинский.

Я не рассчитывал выступать сегодня, так как по существу доклада возражений у меня не было. Но так как я узнал, что Совет решил выдвинуть этот доклад, как противоположение мечтателям, то тут другие принципы и другие разговоры. Сегодня я услышал, что для того, чтобы отрезвить тех, кто залетал в заоблачные сферы, Совет дал очень трезвенный тон. Я должен ответить, что единственный голос армии, донесшийся сюда, говорит, что мы не знаем, с чем мы оперируем, что те люди, которые вернутся сюда, будут другими и прежде всего для нас неожиданными, что их духовное перерождение будет так велико, что если мы, собравшиеся здесь и составляющие какую–то коллегию с определенными признаками, прибавим нечто соответственно с этими признаками, то это не доказательство, что наша формула будет приложима к пришедшим обновленным людям. Поэтому большой вопрос, являются ли представители трезвенной мысли представителями мысли, необходимыми для обновленного человека. Я считаю, что действительно выжидательная тактика была бы наиболее целесообразной, ибо нового типа грядущего человека мы не знаем. Что баланс истории не ошибается, что история что–то творит и глубоко перерождает личность, в этом нет сомнения. Предшествующие примеры истории могут подтвердить, что чрезвычайное одичание влечет за собою высшее возвеличение духа. Приведу один случай перед первым Крестовым походом, в 1030 г.[224]Это был общий голод, так как дожди заливали поля и они не могли быть засеяны. Время одичания дошло до таких пределов, как никогда. Что человеческое мясо выносилось на базар и котировалось на рынке, это факт. Некоторые семьи держали пищевые продукты, например, яблоки, и не съедали их, хотя пухли от голода. Объяснялось это тем, что на эти яблоки они ходили ловить малолетних детей, чтобы иметь молодое человеческое мясо. После этого взрыв духовности и великолепное шествие в Перузу. Я не знаю страницы, более светлой. Люди ели глину, смешанную с мукой, и умирали, а после этого наступило духовное возрождение. И как спутник этого духовного возрождения, появилась особенность: выдающиеся люди уходили, искали одиночества. Даже очень религиозные люди не слушали внушений святых и почитаемых ими руководителей и уходили в леса и там ожидали увидеть Иисуса. Они среди голода наслаждались видениями. А известен случай, когда жители одного города так искали поклониться мощам святого, что когда прославленный святитель хотел выехать из города, то жители собрались и убили его, что мощи его не были потеряны для города. Получался невероятный парадокс, но это шло из духовного возрождения. Я считаю, что личность будет окапываться после войны, не будет стремиться в общественную среду, не будет идти на бульвары и площади, а задумчиво останется особняком, может быть, чтобы увидеть Христа, чтобы искать формулу нового верования. Словом, что–то будет твориться. И вот мы сегодня говорим о том, чтобы реформировать Церковь, и о том, по какому руслу это вести, о том, что надо внести больше трезвости, ибо все остальные мечтатели, а только в пределах размеренной мысли можно найти выход. Но расходимость мыслей трезвых мыслителей и ме…[225]что после войны начнется половодье, а трезвые мыслители полагают, что будет журчать тот же ручеек и что будет идти государственная закономерность тем же ритмом. Если согласиться с этим и считать, что все будет идти так же размеренно, то сегодняшний доклад является верхом совершенства. Но весь доклад в его целом не вкладывается во мне, потому что я жду половодья. И если меня упрекали в мечтательности, а сами идут, как решил Совет, в пределах трезвой и размеренной мысли, то я не знаю, кто счастливее. Как будто мы нужнее государству, так как мы стремимся разорвать то, что стискивало человека и что привело его к той бойне, которая разыгрывается в настоящее время. Люди же трезвой мысли полагают, что вот завершилась война, вернулись войска, и вновь этот унылый ритм отмены одного параграфа основных законов и утверждения другого, вновь начинается качание того же маятника, унылое и чрезвычайно безнадежное. С этой точки зрения доклад для меня непонятен. Я его не понимаю, так как я, может быть, делаю перелет и разрешаю себе роскошь мечтания, между тем, как уже не время для мечтаний. Но тогда я не понимаю представителей трезвой мысли, почему они не приходят в исступление от безумия и чем они оправдывают кровь, если после войны пойдет тот же ритм, если не возродится новый человек, если не совершится мировой переворот и не повернется земля около оси так, как не поворачивалась никогда. Разве тогда можно жить и не сойти с ума? Типично, что от этого стола мы услышали два противоположных призыва. Из этого следует, что и в пределах сплоченных людей, как Совет, как будто нет единения. С одной стороны, укоряли мечтателей, а с другой стороны, произнесено было: «Мы все безумцы». Если бы были безумцами, не держались бы закономерности. И вот общая формула: оперируем с тем, чего не знаем. Вернется новый человек, а если не вернется, я приду сюда, чтобы перед вами каяться, но я заявлю, как К<арамазов> И<ван>: «Я Бога не принимаю, а… почтительнейше возвращаю»[226]. Но только если возможна эта война, как сплошное ушкуйничество, как мировой дебош, не оправдываемый этическими мировыми ценностями, тогда жить нельзя. Единственно возможное, поддерживающее жизнь, что будут новые утвержденные ценности. Если мы не знаем нового человека, не знаем, как вернется армия, как глубоко будет произведено потрясение в человеке и в самом государстве, если мы не знаем, как изменятся основные законы мира, то как мы будем говорить о том, чтобы изменить параграфы основных законов Российской Империи, и то применительно к церковной реформе. Я не хотел никого обвинять и, если у меня вырвалась резкость, я извиняюсь, но хочу сказать, что если бы было побольше мечтателей, то, может быть, сдвинулся бы мир. Одному это сделать нельзя. Но только в мечтателях зародыш какого–то обновления. А трезвая мысль в этой унылой эволюции медленно развивающихся парламентов, ответственных и безответственных министерств, — это не стоит проливаемой крови.

Если я буду рассуждать в пределах реальной политики и говорить о том, что надо реставрировать в России, то выйдет курьез вроде того, как на одну чашу весов бросить миллионы людей, пролитую кровь, стоны и мучения, которые сейчас происходят, а на другую отмену одного закона Российской Империи или ответственное министерство. Позвольте одну последнюю дерзкую мысль. Дерзость в том, что я буду говорить о себе или о вас. Я считаю, что армия занимает в государстве особое положение, так как она действует. Мы — тыл этой армии, тыл, как будто трезвый, как будто рассуждающий. Я вам скажу, что в первую пору войны нам эта кровь, этот ужас казались так невыносимы, что мы не спали по ночам. Но у всякого человека есть какой–то подлый регулятор. Чем больше внешних впечатлений, тем меньше восприимчивости у человека. Он обрастает толстой кожей. Этот регулятор мы испытывали в личной жизни, потеряв дорогие существа, а потом вдруг возрождаясь и оживая. В первую пору войны в нас этот регулятор дал новую отметку на нечувствительность. Мы принимаем эти ужасы и или вздыхаем и стонем, или лицемерим, так как мы привыкли. Но в первую пору войны отделялись чуткие люди, которые не могли вынести огромности катастрофы. Ищите их среди сумасшедших и самоубийц. И то, что присутствует здесь, это естественный отбор людей, не умеющих сопротивляться впечатлениям. Может быть, эти кресла были бы заполнены еще десятком лиц, но они или покончили с собою, или сошли с ума. Честь и слава им, что они не вынесли огромности катастрофы. Но если мы стали так невосприимчивы, что отходим к реформе будничной Церкви, то не напоминает ли это так называемую предсоборную церковную комиссию, которая работала так вне жизни, вне людей, что ее труды, по свидетельству докладчика, так и остались лежать под спудом. Мы оперируем с негодными величинами, так как не прозреваем нового человека, потому что внутренний наш регулятор дал отметку на нечувствительность. Мы обрастаем толстой кожей. Если это так, тогда мы имеем право обсуждать реформу Церкви вне военных мировых событий и видоизменять основные законы Российской Империи, когда изменяются законы всего мира. Об этом я и хотел сказать, так как доклад был выдвинут Советом, как противовес мечтателям. Если бы этого не было, я бы молчал, так как доклад с юридической точки зрения и в смысле увлекательности очень интересен.

А.В. Карташев.

Прекрасному, образцовому оратору Б.Н. Демчинскому очень трудно возражать, сопротивляясь впечатлению от искусства его речи. Но тем не менее я чувствую долг не столько возразить, сколько думаю пояснить ему нечто. Вообще оперирование какими–либо принципами или приемами, право, так сказать, этого оперирования весьма относительно. Одному нужно клонить в одну сторону, другому в другую. Один против так вредоносных последствий употребления одного приема, другой другого. Б. Демчинский представил нас в виде… и этим упрекнул нас в незаконном понимании или употреблении этого метода позитивных, очень трезвых выкладок о ближайшем пути неизбежной реформы Церкви. Не укрылось от его наблюдательности и такое противоречие между членами Совета, из которого один говорил в явно мечтательном тоне. Это открытый взгляд, и мы настолько иммунизированы против церковности, что имеем вполне законное и безопасное право этот метод в самой безвредной и целесообразной форме взять в руки и употребить его. Мы имеем в этом отношении духовное и логическое право, ибо, действительно, не будучи ни капельки эволюционистами в области религии и Церкви, мы считаем в настоящий момент ввиду трагизма его необходимым прибегнуть к этому методу, как бы нам по существу чуждому, для установления некоторого равновесия практического. Именно мы называем мечтательством только то мечтательство, которое никак не считается с позитивными косными условиями процесса освобождения России, и в частности русской Церкви, несомненно, не зная, как согласить свои мечты с этим, ибо это мечты в пространстве и воздухе. Конечно, индивидуальные духовные усилия могут быть для нас неожиданны. Но это ничуть не социальное свойство. Это, несомненно, не практическое, коллективистическое свойство. Когда же мы прикасаемся к вопросу о Церкви, то в связи с историей России прикасаемся совсем не к субъективному, духовному, а к весьма материальному, конкретизированному, сплавленному до неразрывности с народной массой.

Мы знаем, и я боюсь, не хуже других, что после войны не будет катастроф космических, может быть, не будет того духовного переворота, который должен был бы наступить именно потому, что человечество толстокожее, но во всяком случае наступит русская революция.

Я не знаю, как другие руководители общества, но я думаю, что докладчик, поставивший так тему, и в частности я, примыкающий к нему, я думаю, что косности процесса таковы, что старые формы останутся, несмотря на все порывы. И горе тем мечтателям, которые думают о своей мечте, не считаясь с косностью, с консервативностью, с живучестью этих форм. Я думаю, что не только в нашей предстоящей религиозной идейной борьбе, но и в нашей общественной и политической борьбе с яркостью обрисовался тот дефект, что одно мечтательство без приспособления к тому, чтобы дать этой лавине, половодью народной стесненной энергии какие–нибудь формы, чтобы они привели к чему–нибудь целесообразному, это наша болезнь, поскольку она приводила к самоизысканию этой энергии, к тому, что это половодье убегало и скрывалось в песках. Посему мы сдерживаем свою психику, свой мечтающий разум, свои порывы плотиной этих трезвых позитивных подготовок. Мы хотим подготовиться к практической войне, очень материальной и позитивной, дабы эта энергия могла действительно пойти по каким–то практическим и плодотворным путям. Эти же пути страшно живучи и осязательны. Мы видели в 1905 году момент громадного подъема и напряжения энергии, что же: теперь мы опять стоим у разбитого корыта. Все эти формы остались. Неужели они не останутся потом? Но если абсолютно пренебречь и никаких других форм не приготовить, то, конечно, вода протечет, никуда не пойманная. И в духовной культуре, в духовных судьбах человечества останется след. Но второй раз стоять перед разбитым корытом и не вооружиться хотя бы и чуждым нашему духу, но применительным внешним оружием борьбы непредусмотрительно. Мы хотим организоваться технически. А то иначе выйдет, как теперь, что со всем нашим славянофильским, святорусским духом и при всем подъеме патриотизма мы не можем победить технически оборудованной германской армии. Мы так буднично и трезво вооружимся и здесь. Есть косная масса людей, которая мыслит обязательно Церковь и церковный процесс в этих формах. Она в них и останется. Другие, возбуждаемые впечатлениями войны, может быть, к этой форме и не вернуться. Но к каким несуществующим алтарям и пророкам они пойдут? Их тогда уловят готовые формы. Сколько времени обвиняли папство, католицизм, а он множится, и в Америке мы насчитываем десятки миллионов католиков за последние 10 лет. Человечество консервативно, оно, если хотите, толстокоже и обязательно придет к своим старым толстым коркам. Если мы хотим управлять массами, мы должны браться за два рычага. Все страшно дуалистично, и беда тому, кто становится монофизитом.

Керенский[227].

Я хотел сказать несколько слов в защиту людей тыла. Нам сказали здесь, что все, здесь присутствующие, являются представителями людей, переключившихся на бесчувственность, что мы все, здесь присутствующие, — толстокожи. Нам говорили, что все, кто чувствовал, ушли, что это или сумасшедшие, или самоубийцы. Я спрошу этих говоривших: что же бы делали те люди, которые на фронте переживают ужас борьбы с внешним врагом, если бы все остальные, оставшиеся в тылу, были такие же мечтатели, как сумасшедшие или самоубийцы. Они вернулись бы и боролись бы за мертвых, покинувших добровольно землю? Разве ужас, который мы видим там, ужас смерти измеряется количеством смертей? Разве смерть невинно осужденного и казненного сознательно во имя торжества враждебных идей, разве эта одинокая смерть не приводила к великим народным движениям, а среди мечтателей к самоубийствам и безумию? Несправедливы те, кто нас, оставшихся в тылу, превращает в толстокожих и тем самым как бы говорит тем, кто на фронте: «вас оставили, вас бросили, о вас забыли!» Это не мечтания о фронте, а величайшее недоразумение и клевета на тыл. Мы, оставшиеся, мы, здесь находящиеся, мы думаем, что не народ есть армия, а армия есть народ. Связь между армией и тылом неразрывна, как была между нами неразрывна связь и в мирное время. Как и в мирное время все были на разных позициях и разное делали дело, так и теперь мы должны быть на разных позициях и делать разное дело во имя одной цели. Эта цель — спасение страны.

Разве можно назвать нас бесчувственными и толстокожими, если мы не только чувствуем и предвидим будущую катастрофу мира и пришествие нового человека через кровь, но если мы реально видим, что наши братья потому проливают потоки крови, что наши правители и наши начальники создают не опору фронта, а губят фронт и наносят армии предательские удары с тыла. Разве это будет бесчувствие, толстокожесть, если говорят, что мы живем в безумии, так как видим, как гибнет наша страна от безумия и беспомощности властвующих? И мы безумцы, потому что и мы, может быть, понимаем, что это не гипербола, а факт. Действительно, господа, здесь поставлена проблема, которую хотели разрешить две противоположные стороны? необходимо ли сначала победить, а потом реформировать страну или наоборот? Здесь нет противоположности, так как мое глубочайшее убеждение, основанное не на мечтаниях, а на фактах жизни, что невозможно победить, не создав новой жизни и новой формы в стране. И совершенно правильно Религиознофилософское общество именно в настоящий момент поставило предлагаемую русским религиозно–мыслящим людям проблему Церкви так, как сегодня здесь говорили. Ведь мы видели и видим, что здесь происходит величайший заговор на русскую будущность и на благополучный исход нашей великой борьбы. В этом заговоре участвуют величайшие представители нашей русской Церкви! Ведь это, господа, не мелочь, что–то последнее движение на основы русской общественности, которое учинило союз с иноземным врагом и вышло в момент войны совершать чуть ли не переворот и объявило войну всей организованной русской общественности, до сих пор работавшей не только для тыла, но и для фронта. Думе, союзам городским и земским, всем общественным организациям, — что этот поход, возвещенный светскими представителями, освящен духовными владыками. Мы видим этот заговор против народа, который есть вместе с тем и заговор против армии. Если мы здесь, в тылу, не хотим только мечтать и не мечтаем о будущем величии, о новых переворотах и новой жизни всего мира, который будто бы родится в крови настоящего, то мы потому это делаем, что мы чувствуем на себе великий долг настоящего. Как бы мы ни хотели мечтать о чем–либо в будущем, и хотя я должен сказать, что многие из моих единомышленников думают, что эта война даст много нового и перевернет если не мир, то многое в Европе и создаст новые начала жизни, где равенство, свобода и братство, о которых говорил представитель Религиозно–философского общества и которые проповедуют не только христианские мыслители, но и мыслители социалистические, что эти идеи создадут новый мир, так как человечество убедится в величайшем безумии, в котором мы жили, когда счастье немногих охраняется кровью бесчисленных масс населения, — но эти наши мечты не дадут нам забыть настоящее. И во имя этого настоящего, во имя этого спасения новых миллионов убиваемых и новых миллионов здесь всячески уничтожаемых, эта основная задача заставляет нас не быть бесчувственными, а, сжав свои зубы и стиснув свои кулаки, заставив замолчать свое сердце, подавив в себе крик негодования, оставаться неспокойными, а всячески стремиться к одному: создать сейчас, немедленно те условия, которые сделали бы то, что делается на фронте, не заведомо безнадежным. В настоящих условиях те, кто знает действительность, знает действительное положение фронта и тыла, те могут не предсказать, а сказать, как факт…[228]в котором находится русская общественность… лозунг — все для войны — будем понимать… Иначе мы будем убийцы своей родины!

Б.Н. Демчинский.

По личному вопросу.

Председатель.

У нас исчерпано время. Пожалуйста, по личному.

Б.Н. Демчинский.

Я хотел выяснить, что на разобщение здесь присутствующих и армии в моей речи указано не было, а потому эти слова я возвращаю, как неправильные и не по адресу. Затем я хотел сказать, что это не есть толстокожесть в прямом смысле, а по простой теории Дарвина, что наиболее чуткие не в состоянии вынести и погибают. А мы явились более прочными и приспособляемыми не потому, что мы закостенели, а так как у нас счастливый характер. Мы потому и дожили до сегодняшнего дня.

Д.В. Философов.

Время такое позднее, и тема такая обширная, и кроме того, я нашел таких блестящих защитников своей мысли, что мне говорить долго неудобно. Я хочу сказать, что, может быть, мой доклад оказался неудачным в том смысле, что в плоскости доклада никто не возражал и не говорил ни минуты о том, как действительно практически вывезти застрявший в луже воз Церкви. Но это происходит потому, что на устах представителей Церкви наложена печать молчания, и нам обсуждать эту тему не под силу совместно с представителями Церкви, к сожалению.

Председатель.

Заседание закрывается.