XX–ый век с его масштабными событиями оставил нам не только свидетельства о человеческих судьбах, вовлеченных в круговорот истории, но и поставил целый ряд новых вопросов, касающихся человеческой личности. Что происходит с человеком в условиях тоталитаризма? Как меняется его этическая система? Почему так трудно бывает обрести самого себя и начать "жить не по лжи"? Тоталитарное общество — это общество конформистов? В нем невозможно жить без компромиссов с совестью или можно сохранить целостность жизни и в таких условиях? Эти и другие вопросы возникают при чтении произведений Юрия Нагибина.

Конформизм — это не только стремление человека быть таким, каким его хотят видеть другие: родители, окружение, работодатель, государство, не только желание подстроиться под кого–то, но это еще и отказ от себя, своего призвания, таланта, любви, в том числе к своим родителям, от своей веры. В XX–ом веке в России, с человеком что–то случилось: он изменился, приобрел новые черты, сформировался новый тип — "советский человек", который утратил способность к самостоятельному экзистенциальному выбору… Дневник Юрия Нагибина, его автобиографические произведения, искренность которых не вызывает сомнения, являются важными документами эпохи, которые могут помочь нам понять, что произошло с нашим народом…

Для Нагибина тема конформизма звучит, прежде всего, в двух аспектах: в его отношении с отцом, который был репрессирован, и в творческом аспекте.

Так получилось, что мое знакомство с творчеством Ю.М. Нагибина началось со статьи А.И. Солженицына "Двоение Юрия Нагибина". Хотя позже из памяти всплыли "Рассказы о Гагарине", фильмы "Председатель" и "Красная палатка", снятые по сценарию писателя.

Статья Солженицына о Нагибине вышла в четвертом номере журнала "Новый мир" за 2003г. К тому времени Нагибин уже более восьми лет, как умер. Надо сказать, что статья эта разгромная[181]. В ней автор говорит, что от произведений Нагибина испытываешь пустоту. Слышится упрек в карьеризме и сексуальной распущенности. "Двоенье" Юрия Нагибина, как сказано в статье, проходит по нескольким разломам. Во–первых, это еврейская тема (Нагибин долгое время считал, что его отец еврей, а выяснилось, что нет, поэтому в его жизни выбор между еврейскостью и русскостью — один из центральных). Во–вторых, это отношение к народу. По матери Нагибин — потомственный аристократ, отсюда, по мнению Александра Исаевича, и народ видится не иначе как холуи, масса, охлос, быдло, стадо идиотов… При этом в советское время народ, вроде как, было принято воспевать. И, в–третьих, это общественная позиция. Молчание Нагибина в советское время и контрастное распрямление "в могучую высоту" с "Перестройки", когда было дозволено. В этих двоениях, по мнению Солженицына, Нагибин так и остался до конца дней. В общем, образ Нагибина Солженицын рисует нам в беспощадно мрачных тонах…

Что же побудило Александра Исаевича столь пристально обратить свой взор на жизнь и творчество писателя, который у многих прочно ассоциируется с эпитетом советский?

Вряд ли это были какие–то личные мотивы. Известно, что Нагибин с восторгом принял знаменитое противостояние Солженицына с советской атеистической системой. В 1974 году в своем дневнике он писал:

История — да еще какая! — библейского величия и накала творится на наших глазах. Последние дни значительны и нетленны, как дни Голгофы. Только Христос другой. Современный. Христос–74. Он не просил Отца небесного "чашу эту мимо пронести", а смело, даже грубо рвался к кресту, отшвырнув по дороге Пилата, растолкав саддукеев и фарисеев, всех ратников и лучников, отшвырнув прочь разбойников и прочую сволочь. Он рвался к кресту, как олимпиец к финишной черте. Бог да простит мне эту любовную насмешку. Он сейчас в безопасности, и я до слез рад за него.

Не охладело теплое чувство у Нагибина к Солженицыну и в девяностые. В статье "Без духовности нации не спасти нам Россию" он прозорливо опасается за судьбу вермонтского изгнанника по его возвращении на родину, верно предполагая, что в России его ждет непонимание и травля.

Скорее всего, Александр Исаевич увидел в Нагибине некоторые типичные черты той "образованщины", какую он яростно изобличал в советской интеллигенции.

Важно заметить, что сам Солженицын своей жизнью и творчеством являет нам потрясающий пример целостности: целостности слова и дела, духа и смысла, личности, жизни. Он, спустившийся в ад ГУЛага и вышедший оттуда без озлобленности, восставший от смертельной болезни, бросивший вызов людоедской системе и, словно могучий богатырь, одержавший духовную победу над ней, — он, Солженицын, чужд всякого двоения и поэтому в каком–то высшем смысле имеет моральное право обличать. Он осознал свое призвание и исполнил его. Это призвание было очень высоким. "Его путь, — как говорил кто–то, — под куполом". Поэтому неудивительно, что рядом с ним очень горячо. Вспомним, что среди единомышленников и одновременно оппонентов писателя есть такие авторитетные люди как А.Д. Сахаров, о. А. Шмеман, А.Т. Твардовский, о.А. Мень, А какое количество представителей писательской братии, эмигрантской прессы, демократических сил обновленной России, церковных кругов, еврейства… не понявших и не принявших жизненный и творческий путь Александра Исаевича! И со всеми ними, если не идейно, то бытийно Солженицын был в разногласиях.

Стоит ли удивляться, что в этот ряд встал и Нагибин?

Конечно, рядом со "христом" всякий грешник, и для каждого своя духовная планка. Поэтому мы постараемся взглянуть на жизнь и творчество Ю.М. Нагибина несколько с другой стороны.

Вскормленный советской властью, легко и рано получивший доступ к возможности публиковаться и этим неплохо зарабатывать, любитель женщин и выпивки, не сидевший… У него не было той мощной протестной пружины, какая вознесла Солженицына. Но у него, на мой взгляд, был свой путь, поиск своего, пусть и не сопоставимого с солженицынским призвания. Глаза его открывались постепенно. Как человек наблюдательный и к тому же имеющий возможность выезжать за границу, Нагибин не мог не видеть происходящего. Может быть, поэтому общественной, социальной и политической жизни он, как говорил, сторонился "из соображений гигиены". Можно ли назвать такую позицию конформизмом? Не знаю. Может быть, это трезвое понимание своих сил? Всегда ли, везде ли и во всем ли мы сами готовы стоять прямо, не пригибаясь? Нагибину, в этом плане, тоже досталось: "прогрессивные" литературно–художественные кланы Евтушенко и Михалкова его отторгали от себя. В друзьях у Нагибина был дисседенствующий Галич. В знакомых — Окуджава, Высоцкий… Он был рядом с ними, но не совсем что ли из их породы… У Нагибина, кстати, в этом плане моральным авторитетом и примером прямохождения был проведший много времени в лагерях и ссылках его собственный отец (отчим), до которого он не дотягивал:

Благодаря ему(отцу (А.Д.))я узнал столько боли всех оттенков и родов, сколько мне не причинили все остальные люди, вместе взятые.Это единственная основа моего душевного опыта. Всё остальное во мне — дрянь, мелочь". "Сам он был как алмаз, который можно надрезать только алмазом, но перед которым бессильны все самые мощные и грубые орудия из железа и стали. А я не был алмазом, я принадлежал к несчастному и нечистому поколению, родившемуся после революции: порядочный в меру сил, стойкий в меру сил, добрый в меру сил, иными словами, на самом краю способный к выбору между гибелью и предательством. Для отца такого выбора не существовало, он знал только гибель. Вот почему был он так целен и душевно необорим ("Встань и иди").

Можно ли считать Нагибина, как говорили, литературным халтурщиком? Конечно, мы привыкли, что в России "поэт больше, чем поэт" и занятие литературой — это что–то сакральное. Но есть в писательстве и сугубо прагматическо–профессиональный аспект: в газетах в советское время, хоть и вынуждено, работали Михаил Булгаков и Сергей Довлатов… Можно писать на заданную тему, на заказ. Когда твое творчество востребовано, это ли не радость для пишущего человека? Или же с любым, кто заигрывает с властью и деньгами происходит то, что произошло с персонажем гоголевской повести "Портрет", когда художник утратил талант? Пожалуй, выход из профессии, молчальничество (в смысле прекращение творчества) и недопустимые этические компромиссы одинаково опасны для творческого человека.

Нагибин, на мой взгляд, сначала находит для себя отдушину — дневник (не так ли же ведет дневник и его современник, о. А. Шмеман, не имея возможности сказать всё начистоту?). В дневнике он пишет сокровенную правду, а потом, уже через эту ниточку с предельной откровенностью вносит эту правду и в свое творчество. Поздние его рассказы пронзают читателя точностью экзистенциальных оценок, подлинностью образов и желанием удержать это, что–то большее, что открывается уже за литературой…

Юрий Нагибин — человек сложный и писатель сложный. О его жизни и творчестве нельзя говорить в черно–белых красках. Понятно, что он балансирует где–то на грани. Но что это? Компромисс или терпимость? Это ведь не одно и тоже. Можно осознавать силовое превосходство зла и лжи, но терпеть это, не выходя из пространства действия этих сил — и тогда это терпимость. А можно впустить эти силы внутрь себя и в чем–то соединиться с ними — и тогда это компромисс. Но грань часто очень тонка.

Все мы находимся в такой смешенной реальности. И в творческом отношении, и в социальном плане, и в бытовых ситуациях. Жизнь и творчество Юрия Нагибина дают нам повод задуматься о своей жизни, о своих недопустимых компромиссах, о своем поиске правды…

Ноябрь 2011 г