а) Участие женщины в законодательстве Моисея, ее положение пред законом и ее религиозные верования

Когда израильтяне проходили к Египту через Аравийскую пустыню, Бог приказал Моисею приготовить весь народ к выслушанию Его Завета. После трехдневного очищения мужчины иженщиныИзраиля, дрожа от ужаса, выступили из своих палаток. По приказанию Моисея, весь народ столпился в долине. Над вершинами господствует одна скала, перпендикулярно поднимающая свое чело — эта–то скала и есть собственно Синай. При подошве этой скалы струились воды потока. И из этой грозной скалы должно низойти Божественное слово, имеющее питать душу народа! Среди этой грозной природы глас Бога говорящего должен был произвести потрясающее впечатление на упрямые натуры евреев, испорченных долголетним египетским рабством. Чтобы человек сделался достойным свободы, нужно научить его склониться под игом долга. Израильтяне и израильтянки выслушали из уст Господа Десять заповедей; но больше они не могли оставаться при Синае: они бросились к своим палаткам. «Говори ты с нами, — сказали они Моисею, — и мы будем тебя слушать: но чтобы не говорил с нами Бог, дабы нам не умереть» (Исх 20:19 —[54]). Так велик был их страх! Не знаем, какое особое впечатление произвели слова Господа на женщин, которые, руководимые пророчицей Мариамной, следовали за своими отцами, братьями, супругами, разделяли их опасности, воспевали их торжества. Действовало ли это впечатление более глубоко на женщин, чем на мужчин, неизвестно. Но мы знаем, что вскоре народ израильский нарушил свой Завет с Богом: когда Моисей замедлил на горе, Аарон, по требованию народа, слил золотого тельца, материалом для которого послужили женские серьги (Исх 32:2). Матери, жены могли поддержать своих сыновей и своих мужей в исполнении Закона Божия, могли и увлечь их к уклонению от него. Женщина так же ответственна за нарушение закона, как и мужчина; если она уклоняется в идолопоклонство, ей грозит смерть, как и всякому мужчине, даже больше: жене, дочери грозит смерть рукой любящего их мужа и отца (Втор 13:6–9). За нарушение Завета, за уклонение к чуждым богам мужчине и женщине грозили одинаковые бедствия: только эти угрозы ближе касались сердца матери, потому что они направлялись против ее сынов — против материнской утробы. А что может быть для женщины горше несчастья ее детей? В той торжественной песне, которой Моисей, умирая, научил израильский народ, которая должна была навсегда остаться в его устах (Втор 31:19–22), которую женщины пели своим детям, а дети пели для своих матерей, женщина повторяла и слышала грозные слова:

«Богами чуждыми они раздражили Его,

И мерзостями разгневали Его.

Приносили жертвы бесам, а не Богу,

Богам, которых они не знали,

Новым, которые пришли от соседей

И которых не боялись отцы ваши.

А Заступника, родившего тебя, ты забыл,

И не помнил Бога, произведшего тебя.

Господь увидел, пренебрег в негодовании

Сынов Своих и дочерей Своих,

И сказал: сокрою лице Мое от них;

Увижу, какой будет конец их» (Втор 32:16–20 — М).

И вот конец, какой песнь рисовала любящей матери участь ее детей, изменивших истинному Богу:

«Будут истощены голодом,

Истреблены хищными птицами и лютою заразою,

И пошлю на них зубы зверей

И яд ползающих по земле.

Отвне будет губить детей их меч,

А в домах ужас,

И юношу, и девицу, и грудного младенца,

И покрытого сединами старца».

Песнь продолжает:

«О, если бы они сделались мудрыми, подумали о сем,

Уразумели, что с ними будет!» (Втор 32:24,25,29 — М).

Мать, которой так близка судьба ее детей, конечно, употребляла все средства для внушения детям этого спасительного ведения и разумения.

Закон у евреев был доступен каждому. Всякой женщине было открыто Божественное законодательство, которое видело в ней дочь Божию[55], почитало девицу в ее целомудрии и чистоте, супругу — в ее чести, мать — в ее власти, вдову — в ее беззащитности (Втор 27:16,19). В книге законоположений и священных сказаний, в этой книге жизни женщина научалась знанию и соблюдению истины, бывшей основанием закона, и исполнению правды, часто неумолимой, но не исключающей и мудрой любви. Молитва Моисея, как мы знаем, могла призвать милосердие Божие на преступную Мариамну. Внимая слову Божию, вдыхая с ним дыхание истинной свободы, согреваемая и оживляемая им, женщина питается здесь двумя чувствами, которые не оставляют ее никогда: страхом перед Богом и любовью к отечеству. Единение этих двух чувств заставляет ее видеть в независимости своей страны независимость веры; припомним Девору, Иудифь, мать Маккавеев.

Но особенно важно, что еврейская женщина подзаконного периода принимает участие в высокой миссии пророков. Замечательно, что Священное Писание впервые дает имя пророка Мариамне, сестре Моисея (Исх 15:20)[56], как будто восприимчивая и восторженная женщина первая открыто и явно для всех делается орудием Божественного вдохновения; и пророк Михей не поколебался поместить Мариамну в числе трех освободителей, которых Бог послал Своему народу, порабощенному в Египте (Мих 6:4). Нося ли звание пророчиц, или только будучи причастными духу пророков, бывшему жизнью целого народа, женщины должны были помогать развитию и укреплению веры в грядущего Мессию, Которым имел исполниться Моисеев закон: они должны были помогать неприкосновенности сокровища, доверенного Иеговой Своему народу, и приготовить минуту, когда любовь должна будет на целый мир распространить сокровище, которое страхом было помещено под охранение только одного народа.

Первые пророчицы, Мариамна и Девора, воспитанные в правилах Моисеева закона, более характеризуют собой Ветхий Завет, чем предчувствуют Новый Завет любви. Явившись в минуту, когда Израиль направлял все усилия, чтобы создать свое отечество и утвердить свою национальность, Мариамна и Девора были скорее строгими хранителями настоящего, чем апостолами будущего: они прославляют в своих песнях Бога ревнителя и мстителя; их воображение рисует Его в Его грозном величии, в Его молнийном блеске, именно Таким, Каким Он явился Моисею в купине хоривской и Своему народу на Синае. С течением времени представление о Боге начинает рисоваться с неменьшим величием, но вместе и с кротостью, с неменьшей правдою, но правдою, растворенной милостью. Хватающая за сердце нежная дума Анны, матери Самуила, прославляет Бога милосердного, Опору слабого и Судию человечества, которое будет возрождено Христом (см. 1 Цар 2). Во времена бедствий при царе Иосии, пророчица Гульда сумела показать в Иегове Бога, Который наказывает человека в его преступлениях, щадит и помогает ему в его несчастиях.

Как и в народных скорбях и надеждах, так и в своих личных страданиях и радостях женщины твердо помнили, что есть Провидение, которое испытует и милует, наказует и спасает (1 Цар 2:5–8; Пс 148:12,13; Иоил 2:16). В общественных несчастиях они умоляли милосердие Божие и голоса их молитв переходили в стенания (Иез 32:16). При народных торжествах они приносили благодарение Богу воинств, Господу Саваофу и своими нежными голосами выражали все упоение победами народных вождей над врагами народа Божия (Суд 11:34; 1 Цар 18:6,7).

Но пророки, особенно Исаия, в своих вдохновенных видениях выходили из тесных пределов национальности: их мысль обнимала все человечество. Когда они, читая в будущем наказание, угрожающее врагам Израиля, возвещают его им, их взор блещет святым негодованием, их голос звучит как труба последнего суда. Но когда они созерцают опустошения тех, кому они угрожали, этот молниеносный взор обливается слезами. Все пророки согласно делают иностранцев гражданами нового Иерусалима, в котором Господь будет управлять всеми народами (Ис 2; Иер 31:6; 50:5).

Женщина разделяла эти воззрения. Но она и сама выразила их задолго до того времени, когда они сделались преимущественным предметом речей пророков. Анна, мать Самуила, в своей песни ясно высказала, что некогда все народы земли соединятся в одной вере. Женщина ясно выражала веру в бессмертие души и в вознаграждающую правду Божию. Вечный для нее не есть Бог смерти, но Бог жизни. «Господь умерщвляет и оживляет», — говорила мать Самуила (1 Цар 2:6). «Хотя и восстал человек преследовать тебя и искать души твоей, но душа господина моего хранится в хранилище у Господа Бога твоего» (1 Цар 25:29 — М), говорила Давиду Авигаиль, прежде жена жестокосердого Навала, а потом супруга царственного пророка.

б) Содействие женщины учреждению богослужения и ее участие внем

Постоянное и видимое участие Иеговы в жизни еврейского народа налагало на него обязанность служить Ему не только духовно, но и внешним богослужением. Во времена патриархальные предки могли воздавать Творцу поклонение с высоты холмов, среди рощ, там, где ставился жертвенник. Но когда племя Авраамово развилось в народ, множество священных рощ нередко делалось для него источниками идолослужения. Отныне богослужение, посвященное Единому Богу, должно происходить в одном месте и должно сделаться связующим союзом, религиозным и политическим центром всего племени Израиля.

Прежде чем евреи могли утвердиться в Земле Обетованной и посвятить Господу постоянный храм, Моисей собирал все племена Израиля вокруг подвижного святилища. Это святилище, известное под именем скинии, послужило образцом для постройки впоследствии храма в Иерусалиме. Во время странствования израильтян по Аравийской пустыне, когда они располагались на стоянку, скиния ставилась среди стана. Этому храму женщины посвящали свои труды и богатства. Своими руками они пряли шерсть, лен, козлиный пух для покрывал и завес (Исх 35:25–26). Медный таз для омовений был сделан из тех женских круглых с рукоятками зеркал, любопытные образцы которых земля фараонов сохранила нам доселе (Исх 38:8). Разные предметы, нужные при богослужении, были отчасти обязаны своим происхождением женским украшениям. Дочери Израиля жертвовали Иегове драгоценности, которые они вынесли из дома рабства и которые, без сомнения, носили все отпечатки египетского искусства (Исх 35:22; 12:35).

Пред кучею золота и драгоценностей, принесенных для святилища дочерьми Израиля, законодатель должен был остановить благородную ревность этих жен (Исх 36:5–6), которые, лишаясь самых дорогих из своих украшений, может быть, нередко вручали для храма Иеговы даже материальные воспоминания их брачных торжеств — самой великой минуты в жизни женщины[57]. Они еще помнили, что так недавно, тут же, во время стоянки при Синае, их драгоценности служили на слитие золотого тельца. Не считали ли они теперешние приношения на служение истинному Богу искуплением своей вины?..

Патриархи воздвигали жертвенники в честь Адонаи (Господа) на неопределенных местах и воздавали Ему поклонение во всякое время. Но с учреждением центрального святилища Иегова установил определенные времена, когда дети Израиля, соединенные верою, должны были собираться для богослужения.

Десятисловие освящает только один обрядовый богослужебный закон: это соблюдение субботы[58]. Будучи символом окончания творения, суббота представляла покой Господа, когда сотворенная по Его слову вселенная вышла из хаотического состояния; суббота, таким образом, напоминала евреям, окруженным языческими народами, догмат Верховного Существа, отличного от Его творения. Хранение субботы имело еще другую цель, нравственную: облегчение работника, раба или даже домашнего скота, которые в этот день могли восстановить свои силы покоем после убийственного истощения их целодневным непрерывным трудом. «Помни день субботний, чтобы святить его. Шесть дней работай и делай всякие дела свои: а день седьмой суббота Иеговы, Бога твоего: не делай никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни раба твоя, ни скот твой, ни пришлец твой, который в жилищах твоих». Эти слова слышал весь еврейский народ из уст Самого Господа, когда трепещущий стоял при Синае.

Когда израильтяне утвердились в Земле Обетованной, разные колена народа Божия должны были собираться к центральному святилищу, особенно три раза в году: в праздникПасхи, Пятидесятницы и Кущей. Путешествия на эти три праздника женщинам не вменялись в непременную обязанность: одни не могли вынести труда трех ежегодных путешествий, особенно из мест самых отдаленных от святилища; других могли удерживать дома их обязанности хозяйки дома или матери семьи. Непременно Господь созывал к себе только мужское народонаселение (Исх 23:17; 34:23; Втор 16:16); но Он дозволял женщинам, кому было возможно, сопутствовать на эти народные праздники своим отцам и супругам[59]. На эти торжества приглашались даже вдова и раб, в память того времени, когда евреи, отверженные, без радости и утешения ели хлеб чужеземца (Втор 16:11–14).

Радостным воспоминаниям освобождения от египетского рабства был посвящен самый торжественный праздник:Пасха. Женщины допускались на этот праздник, напоминавший израильтянам их последний ужин в доме рабства: они вкушали пасхального агнца — символ их освобождения, — с горькими травами — символом их поспешного выхода из Египта. Пасха праздновалась весною, она начиналась в 14 день месяца авива, месяца колосьев. К этому времени в Палестине поспевал ячмень.

Спустя шесть недель после жатвы ячменя начинали жать пшеницу. В это время былаПятидесятница —воспоминание годовщины провозглашения закона на Синае. В этот праздник на алтарь приносились два хлеба из пшеничной муки. Соединяя этот обычай с воспоминанием Синайского Законодательства, Моисей хотел, кажется, еще раз научить евреев, что материальный хлеб не составляет единственного питания человека и что закон Божий есть истинная пища души.

Начинаясь религиозными праздниками, жатвы оканчивались самым радостным торжеством: праздникомКущей, или палаток. В пятнадцатый день субботнего месяца (нашего сентября), во время, когда хлеб был уже собран в житницы, виноград был в точилах, мужчины и женщины оставляли свои жилища; на улицах, на террасах крыш устраивали шалаши из листвы олив, мирты и пальм (Неем 8:15–16). В воспоминание пребывания в палатках пустыни евреи должны были провести семь дней в этих прохладных и легких помещениях. В субботний год праздник Кущей имел более важный характер: собравшемуся народу читали Закон, который руководил им во время странствований по Аравийской пустыне и исканий своего отечества. В этом году и женщины были обязаны отправляться к центральному святилищу и слушанием Закона укреплять в себе религиозные верования и надежды и свою нравственную силу (Втор 31:10–13).

Иегова, освящая жертвоприношения, соглашался теперь принимать их только и исключительно в центральном святилище. Он дозволил родившей матери в радости приносить для всесожжения однолетнего агнца и к этому жертвоприношению почитания присоединять еще приношение очищения: молодого голубя или горлицы (Лев 12:6–8). Господь требовал, чтобы женщина, раскаивающаяся в невольном грехе перед Ним или своими ближними, принося жертву за этот грех или преступление, соединяла с этим исповедь и исправление своего заблуждения (Чис 5:5–9; 15:22–29). Господь принимал начатки теста, которое замешивала хозяйка дома (Чис 15:18–21); Ему приятно было жертвоприношение, которое вследствие обещания приносили Ему девицы, супруги или матери. В минуту невольного ужаса или пламенной надежды женщина нередко клялась отдать Иегове или все свое богатство, или свою личность, или даже своего сына, если удалится от нее несчастье и посетит ее счастье. Если отец или супруг узнавали об этой клятве и не высказывали своего неодобрения, клятва женщины имела силу; в противном случае она не имела значения (Чис 30:4–17). Господь услышал молитву Своей рабы, и она, не желая отказаться от своего обета, приносила Иегове все свое богатство или, после соблюдения воздержания назорейства, приносила на алтарь всесожжения даже свои волосы (Чис 6:13–20)[60], считающиеся во все времена лучшим украшением женщины, или, еще более ревностная, подобно матери Самуила, она посвящала Господу своего сына, который был ее гордостью и счастьем ее материнства.

Провозглашение Закона, устройство скинии, установление праздников и жертвоприношений предполагало особый класс людей, на которых лежала бы обязанность хранить святые предания, помогать народу понимать их, отправлять общественное богослужение в скинии и приносить на алтаре жертвы: всесожжения, о грехе и преступлении, и жертвы мира, — все те жертвы, которые должны были продолжиться до времени принесения великой Жертвы Крестной. Дети одного из сыновей Иакова, Левия, были посвящены на служение скинии, и в этом колене семья брата Моисеева, Аарона, получила высшее право священства. Дочери Левия не участвовали в религиозной миссии своих отцов и супругов. Женщины, впрочем, служили при дверях скинии (Исх 38:8)[61]и могли оставаться при ней, как впоследствии и при храме, посвящая время молитвам и посту; так, мы встречаем в храме Анну Пророчицу и знаем по преданию о Пресвятой Богоматери. Жены из семьи Аарона и его рода имели только ту привилегию, что могли вкушать грудинку и бедра животных, приносимых израильтянами для жертвы мира. Вышедши замуж за мужчину не из рода священства, дочь священника теряла это право; но, будучи вдовой или отверженной, она получала его снова, если, не имея детей, возвращалась к своему отцу (Лев 10:14; 22:12–13; Чис 18:11). Но женщины из священнического рода должны были больше, чем другие, беречь свою честь. Бесчестная дочь священника сжигалась (Лев 21:9). Никакое подозрение не должно падать на мать священника; священник мог вступать в брак только с непорочную девицею или вдовой священника (Лев 21:7; Иез 44:22). Первосвященник же мог вступать в брак только с девицей: от нее не требовалось ни богатства, ни положения, от нее требовали только целомудренной печати девства (Лев 21:13–14). Колено Левия у евреев не было подобно жреческим, совершенно замкнутым кастам Египта или Индии: женщины из колена Левиина могли свободно выходить замуж за мужчин из других колен, равно как мужчины колена Левиина могли жениться на дочерях других колен.

Когда позже скинию заменил иерусалимский храм, женщины так же могли участвовать в богослужении. Во времена пророков в субботние праздники и новомесячия женщины отправлялись в религиозные и общественные собрания, которые бывали у пророков, где боговдохновенные проповедники объясняли закон и во имя Иеговы решали участь народов (4 Цар 4:23). Женщины также ходили в Иерусалим издалека, когда три ежегодных торжественных праздника призывали верных в центральное святилище (Лк 2).