Племя Авраамово возросло в Египте в целый народ. Как сам Авраам некогда удалился от своих родных, чтобы среди чуждого народа приготовиться к своей высокой миссии, так и его потомкам суждено было образовать целый народ под чужим владычеством, и его племя не только не смешалось со своими властителями, но в чужой стране еще больше обособилось, еще резче выказало свою самобытность. Мы встречаем уже тысячи потомков двенадцати сыновей Иакова. Мы не видим, чтобы они вступали в браки с туземцами. Та осторожность, какую выказал Авраам, — не брать жен между туземцами Ханаана, но скорее посылать за ними в далекую страну к своим родным, вероятно, строго сохранялась и здесь.

…На берегах Нила чего–то, по–видимому, ждала еврейская девица. Ее глаза были прикованы к тростнику реки, среди которого плавала корзина из папируса.

Группа женщин сходила к Нилу. Это была знатная молодая женщина из египтянок со своей свитой. Купаясь в реке, она заметила корзину. Тотчас же одна из ее служанок вынула корзину из воды и принесла госпоже. Молодая женщина открыла эту плавающую колыбель, и ее глазам представился прекрасный трехмесячный мальчик. Он плакал. Глядя на малютку, она сказала: «Это из еврейских детей» (Исх 2:6). Молодая женщина была дочь царя египетского, Рамзеса, известного у греков под именем Сезостриса[35]. Она знала, что ее отец, опасаясь семьи того самого Иосифа, которого египтяне некогда считали и почитали как своего спасителя, страхом был доведен до варварства, чуждого великой душе.

Рамзес помнил, что во время царей–пастырей дети Иакова поселились в земле Гесем; он хотел потушить в их потомках стремление к свободе, к которой их приучала независимость патриархального управления. Для достижения этой цели он подверг их изнурительным работам. Свободный труд развивает силы человека; труд насильный, лишающий его права на собственные способности, отнимает у него чувство собственного достоинства.

Евреи, не привыкшие к оседлой жизни и презиравшие искусство строить, царствовали в своих шатрах и на лугах, где паслись их стада. И вот их принуждают под надзором воздвигать те громадные постройки, которые до наших дней продолжают рассказывать нам историю их притеснителей. Руками евреев были воздвигнуты две сильные крепости: Пифон и Рамзес. Пирамиды, каналы и другие громаднейшие постройки произведены, конечно, не без участия евреев.

Рамзес успел стеснить евреев нравственно; но число их непрерывно умножалось. И вот жреческое пророчество дает знать царю, что между евреями родится человек, который вдохнет им народный дух, и они отмстят своим притеснителям[36]. Рамзес приказал умерщвлять всех детей мужеского пола, которые отныне будут рождаться у евреев. Поэтому–то дочь Рамзеса, смотря с участием на дитя, найденное в тростниках Нила, сказала: «Это из еврейских детей». Все заботы матери пробудились в душе царевны. Она хотела бы воспитать малютку, но едва ли какая–либо египетская кормилица взяла бы его.

Девица, которая, до прихода царевны, казалось, наблюдала за плавающей колыбелью, подошла к дочери царя:

— Не сходить ли мне и не позвать ли к тебе кормилицу из евреянок, чтоб она вскормила тебе младенца?

— Сходи, — отвечала ей царевна.

Девица удалилась. По ее зову явилась евреянка.

— Возьми младенца сего и вскорми его мне; я дам тебе плату, — сказала ей царевна (Исх 2:7–9).

Еврейская кормилица взяла малютку, и он начал сосать молоко, которое ему предложили: он питался от груди матери. Никто и не подозревал ни того, что молодая посланница царевны была Мариамна, сестра малютки, брошенного в воду, ни того, что кормилица, приведенная ею, была Иохаведа, мать их обоих. В продолжении трех месяцев Иохаведа скрывала новорожденного малютку в своем доме, пока, наконец, доверила его Провидению, пустив в реку.

По вскормлении малютка был принесен Иохаведой к царевне. Она привязалась к нему как к сыну[37]. Мы любим дитя, потому что его душа свежая, как бы только вышедшая из рук Творца, еще не думала ни об одном из наших несчастий и еще не знает ни о чем, кроме любви. Мы любим дитя, потому что оно слабо и нуждается в нашей защите, чтобы противостоять первому дуновению, которое может унести его к небесному отечеству. Мы любим дитя, потому что, воплощенная и живая надежда, оно будет одним из борцов за дело Божие. Царевна следовала влечению своего сердца. Приемыша она назвала своим сыном. Правда, она не дала ему жизни, но она его спасла от верной смерти, — а это почти то же значило для нее, что быть его матерью. В память дня и обстоятельства, при которых была найдена эта отрасль отверженного племени, она назвала малютку Моисеем — спасенным от воды.

Со свободою, свойственною египтянкам того времени, для которых были доступны даже почести трона, равно как уважение и власть в семействе, царевна со своим сыном на руках приходит к своему отцу и передает на руки царя этот приятный подарок Нила[38]. Рамзес был еще не стар и на вершине славы после своих побед над ефиоплянами и хеттеями. В Луврском музее есть сфинкс, который изображает этого великого египетского завоевателя: прекрасная и величественная голова с отпечатком ума, откровенности и энергии, соединенной с кротостью, говорит нам о величии и красоте египетского царя. Именно таким мы представляем Рамзеса, когда он впервые обращает свой взор на малютку Моисея.

Однажды Рамзес, как свидетельствует предание, захотел померить свою диадему на чело Моисея, но тот бросил корону и затоптал ее ногами. Жрец, предсказавший, что между потомками Иакова родится дитя к славе Израиля и к стыду Египта, был тут же. При таком дерзком поступке приемного сына царевны, прилагая свое пророчество к Моисею, жрец начал настаивать, чтобы Рамзес тотчас же погубил маленького еврея. Но испуганная царевна, схватив дитя, бежала с ним. Уступая нуждам политики, Рамзес мог продиктовать смертный приговор невинным, которые были ему неизвестны; но мог ли он дозволить принести в жертву приемного сына своей дочери, дитя, которое играло на его коленах, которое он сам осыпал своими ласками?

Царевна сама направляла воспитание Моисея; она ввела его в жреческую коллегию Гелиополя, где он познакомился с философскими знаниями, хранителями которых были египетские жрецы (Деян 7:22). Таким образом еврейский законодатель вырос под двойным влиянием: религиозного верования, которым он был обязан своей матери, Иохаведе, и философских идей, которым он был обязан дочери Рамзеса. Избранник Божий делается сильным в слове и деле (Деян 7:22). Своей миссии он служит и своею душою, и своею рукою.

Ефиопляне в то время напали на Египет; их полчища доходили до пирамид Мемфиса и колоссального сфинкса, высеченного из Ливийских гор. Между тем таинственный голос возвестил, что только один иудей может спасти Египет. Внимание Рамзеса остановилось на приемном сыне дочери, и царь упросил царевну дать ему Моисея в предводители армии. Царевна уступила своего сына отечеству, но взяла со своего отца клятву, что ее сын не подвергнется другим опасностям, кроме опасности сраженья. Теперь она гордилась тем, что, спасая Моисея от верной смерти, сохранила в нем последнюю надежду своей страны. Обращаясь к жрецам, она сурово припоминала им время, когда они хотели погубить как врага Египта того человека, который был предназначен отмстить за их отечество.

Таково последнее появление дочери Рамзеса в преданиях иудейских. Она является в какой–то таинственной прелести. Библия не сохранила нам даже ее имени[39]. Принимая во внимание влияние, какое она имела на Рамзеса с самого начала его царствования, мы невольно припоминаем Атирту, ту дочь Сезостриса, которая, по словам Диодора Сицилийского, вдохнула в своего отца мысль сделать из Египта царство мира и указала ему даже средства осуществить этот план, исполненный фараоном только наполовину. Героиню Диодора, которая с силою воображения соединяла твердость характера, можно вполне отождествить с библейской дочерью фараона[40], в которой мы находим тот же благородный порыв, то же постоянство в добре, тот же великодушный и гордый характер, который греческий историк приписывает первой. Мы находим даже больше: в нареченной матери Моисея мы находим женскую чувствительность, которая так хорошо идет мужественной смелости, какую Диодор приписывает дочери Сезостриса. Соединяя в одном лице черты этих двух портретов, мы получим один из самых величественных образов, которые когда–либо имели значение в судьбе израильского народа. Благородные и высокие черты ее показывают, что женщина, пытавшаяся поработить мир египетскому владычеству, спасая и воспитывая основателя и законодателя народа Иеговы, была орудием в руках Промысла, уготовлявшего спасение целого человечества. Не в этом ли должна была осуществиться та мечта о покорении вселенной, которую лелеяла дочь Сезостриса?..

Между тем Моисей, отбивши ефиоплян, перенес войну в их собственную страну. Осаждая город Сава, положение которого между тремя реками делало его неприступным, он досадовал на продолжительность войны. Однажды во время сражения с высоты стен его заметила Тарбис, дочь царя ефиопского. Тарбис, конечно, была восприимчива к прелести воинской славы. Ефиопских женщин одушевлял тот воинский дух, которым отличалось все их племя; они сами участвовали в битвах и были знакомы со всеми суровостями войны. Тарбис полюбила молодого начальника вражеской армии и выразила ему свое желание соединиться с ним браком. Сдача осажденной крепости — вот условие, на котором вождь египетской армии принял протягивавшуюся к нему руку. Ефиопская царевна вышла замуж за сына Израиля[41]. Торжествующий Моисей привел в Египет войска Рамзеса.

Но в то самое время, когда Моисей в палатах своей нареченной матери наслаждался своей зачинающеюся славой, он видел, что его братья находятся под игом того самого царя, которого он защитил. Однажды он увидел, что один египтянин бил израильтянина; в нем закипела благородная кровь сына Авраамова: чтобы спасти жертву, он убил обидчика. Рамзес узнал об убийстве и хотел наказать убийцу. Но Моисей по своей воле разорвал узы своего блестящего рабства: он бежал в пустыню. Он дошел до глубины Аравии, до той области, где жили мадианитяне, потомки четвертого сына Авраама от Хеттуры. Он остановился отдохнуть близь колодезя, и вот семь дочерей одного мадиамского патриарха[42]пригнали туда стадо своего отца, чтобы напоить его; прибывшие другие пастухи начали их отгонять. Моисей, воспитанный между египтянами, которые окружали женщину должным уважением, не могший без негодования видеть унижение и страдание угнетенного, отогнал трусов, чувствовавших себя сильными только пред слабостью нескольких молодых девиц, и сам напоил их стадо. Благодаря такому вмешательству иностранца дочери патриарха пришли к своему отцу ранее обыкновенного.

— Что вы так скоро пришли сегодня? — спрашивал их отец.

— Какой–то египтянин защитил нас от пастухов, и даже начерпал нам воды и напоил овец наших, — отвечали они.

— Где же он? Зачем вы его оставили? Позовите его, и пусть он ест хлеб (Исх 2:18–21).

Моисею понравилась жизнь в доме мадиамского патриарха Иофора. Он женился на его дочери Сепфоре, одной из тех, которым он оказал покровительство. Дитя Израиля, он нашел у мадианитян пастушескую жизнь израильских патриархов. Он стал жить пастухом и этим восполнил свой опыт. Высотою своего ума он был обязан созерцательным наукам Гелиополя, своею храбростью и смелостью — воинским упражнениям; а его жизнь при дворе дала ему понимание людей и вещей. Уединение пустыни очистило, возвысило его мысль. И когда Иегова повелел ему освободить братьев и вывести их в землю, где покоился прах Авраама, Исаака, Иакова, он, несмотря на свое самоуничижение, на свои недостатки, оказался достойным сделаться посланником Господа, избавителем народа Иеговы.

Сопутствуемый женою и двумя сыновьями, Моисей направился к Египту (Исх 4:20)[43]. Аарон, брат его, встретил его в пустыне. По одному талмудическому преданию, указывая на Сепфору и детей, Аарон спросил Моисея:

— А это кто?

— Это моя жена, которую я взял в Мадиаме, а это мои дети, — отвечал Моисей.

— Куда ты ведешь их?

— В Египет[44].

Аарон заметил, что и без того велики их скорби о несчастии их братьев в Египте, что его дети только увеличат число несчастных, а следовательно, и скорби двух братьев. Моисей понял своего брата. Он не хотел подвергать заразе языческого рабства свободное существование детей пустыни. Жертвуя своими семейными радостями спокойствию самого семейства, Моисей отослал свою жену и детей назад в шатер Иофора.

Моисей и Аарон пришли вместе в землю фараонов. Рамзес умер, ему наследовал сын его Менефта. Это именно тот фараон, который говорил одно, а делал другое, ныне говорил да, а завтра нет, тот ожесточенный эгоист и обманщик, с которым пришлось бороться освободителю Израиля. Во имя Иеговы Моисей и Аарон просили царя отпустить евреев в пустыню для принесения жертвы их Богу. Менефта отказал. Но рука Иеговы поразила притеснителей его народа.

Потомки Иакова направились к Красному морю. Господь их сопровождал днем столпом облачным, ночью столпом огненным. Евреи остановились станом при Пигахирофе. Шестьсот военных колесниц неслись в погоню за ними. Менефта понял, что путешествие его рабов в пустыню для жертвоприношения было только поводом к бегству; он сам бросился за ними в погоню. Запертые впереди морем, по сторонам горами, сзади египетской армией, евреи предались отчаянию; они воспылали гневом не против своих тиранов, но против своего освободителя. Моисей обратился к Господу. Наступила ночь. Огненный столп освещал путь израильтянам, но столп облачный скрыл их от египтян. По повелению Иеговы Моисей простер руку на море, и сильный ветер подул с востока; воды разделились, показалось морское дно, и евреи прошли по суше между двумя водяными стенами. Колесницы фараона устремились по этому новому пути. Моисей снова простер руку свою на море, и море погребло под своими водами египтян.

С наступлением дня евреи, находясь на другой стороне моря, не видя более врагов за собою, вздохнули дыханием свободы. Свои благодарственные клики они выразили в торжественнейшей песне Богу:

Пою Господу,

Ибо Он высоко превознесся;

Коня и всадника его ввергнул в море.

Господь крепость моя и слава моя,

Он был мне спасением.

Он Бог мой, и прославлю Его;

Бог отца моего, и превознесу Его.

Господь муж брани, Иегова имя Ему… (Исх 15:1–3).

Вся песнь дышит религиозным восторгом человека, из мучительной тесноты вырвавшегося на свет Божий, в котором ожили все лучшие надежды, все благородные порывы, который чувствует себя уже не боязливым рабом чужеземцев, но сыном Божиим и владыкою мира. Мужскому хору отвечал более кроткий, но не менее вдохновенный хор женщин. Сестра Моисея, пророчица Мариамна, а вслед за нею все женщины Израиля, ударяя в тимпаны с ликованием, напоминали своим отцам, мужьям, братьям первую строфу благодарственной песни.

Пойте Господу,

Ибо высоко превознесся Он,

Коня и всадника его ввергнул в море (Исх 15:21).

Впрочем, этот восторг был делом только скоропреходящего возбуждения. Продолжительное рабство ослабило в израильтянах мужественную силу, которая одна преодолевает все невзгоды; в препятствиях, которые воздвигла против них пустыня, они тратили остаток энергии не для того, чтобы побеждать трудности пути, но чтобы возмущаться против Моисея, своего великого вождя. Моисей дал им независимость, отдал им самого себя; и эти люди, сотолстевшей шеейрабов, плакали, вспоминая хлеб притеснителя. Даже при подошве Синая они дерзнули преклониться пред Аписом, для отлития которого послужили женские драгоценности.

Но Моисея ждали и другие скорби. Если народ сомневался в его миссии, то его родные, которые его понимали, ему завидовали. Мариамна также чувствовала себя одушевленной Божественным Духом. Она была пророчица. Пророк Михей считает ее вместе с Моисеем и Аароном освободительницей Израиля (Мих 6:4). Будучи старше Аарона и Моисея, Мариамна захотела быть равною спасителю Израиля. Дело было в Асирофе. Моисей был женат на ефиоплянке. Этим браком была недовольна Мариамна вместе с братом своим Аароном; даже больше, она упрекала за него Моисея. В разговоре с братом она сказала: «Одному ли Моисею говорил Господь? не говорил ли Он и нам?» (Чис 12:2).

Эти речи гордости услышал Господь и призвал к скинии всех троих. Он явился при входе и позвал к себе Аарона и Мариамну. Он дал им понять все различие между вдохновениями, которые Он сообщает им, и откровениями, которые Он доверяет Моисею. Высшая Истина открывается Мариамне и Аарону во сне; но Моисею она является в действительности. Мариамна побледнела. Аарон обратился к ней: она была в проказе. В словах, полных грусти и раскаяния, обратился Аарон к великодушию Моисея. Забывая оскорбление Мариамны и думая только о ее страданиях, Моисей считал ее уже достаточно наказанною. Мольба, с которой он обращается к Господу о спасении своей сестры, сама по себе уже говорит о его любви к той сестре, которая бодрствовала над его колыбелью и разделяла с ним опасности освобождения: «Боже, исцели ее!» (Чис 12:13). Мариамна на семь дней была удалена из стана. Народ оставался в Асирофе для того только, чтобы снова принять в свою среду свою пророчицу.

Евреи достигли Кадеса вблизи Мертвого моря. Пред ними было их отечество, прекрасное, плодоносное; правда жили там люди страшные. Но страшны ли опасности народу Иеговы? В глазах тех, кто был уверен в защите Бога, это отечество, которое им нужно было завоевать, должно было быть вдвойне привлекательным и своими красотами, и своими опасностями. Израильтяне должны были идти вперед и с торжеством приветствовать эту землю, где им нужно было бороться, победить и приобрести права гражданства. Но нет; они испугались за своих жен, за детей, которых не надеялись защитить, — и удалились растерянные с порога страны, которую им указывал перст Божий; они хотели опять в Египет, в цепи рабства (Чис 14:3–5). Это поколение, отупевшее и развращенное в рабстве, не было способно выполнить намерений Господа. Моисей в продолжение сорока лет странствования должен был воспитать новое поколение, которое сумело бы дать делу Иеговы людей вполне достойных и способных (Чис 14:26–34).

Почти до конца странствования евреев в пустыне Мариамна сопутствовала Моисею; без сомнения, она участвовала в воспитании нового поколения. Этим она, конечно, искупила свою слабость. По иудейскому преданию, она была женою Урия и бабушкой художника Веселиила, который был исполнен «Духом Божиим, мудростью, разумением, ведением и всяким искусством, работать из золота, серебра и меди<…> резать камни для вставливания и резать дерево для всякого дела» (Исх 31:3–5). Не может быть, чтобы воспитание этого великого строителя скинии прошло без влияния его великой бабушки. Но Мариамна не вступила в землю Ханаанскую. Своим ропотом против Моисея она показала слабость, общую всему старому поколению, вышедшему из Египта, и подверглась общей участи. Она умерла, когда новое поколение евреев готово было вступить в Обетованную землю и находилось в Кадесе (Чис 20:1). Умереть в ту минуту, когда дело, поддерживаемое ею всю жизнь, должно было, наконец, восторжествовать, — это было самое чувствительное наказание для восторженной и гордой натуры, которая сознавала свою миссию и даже превозносилась ею. Впрочем, Мариамна своею смертью упредила Аарона только четырьмя месяцами, а Моисея одиннадцатью. Во времена блаженного Иеронима еще помнили могилу Мариамны: ее указывали близь Петры, на восточной стороне от Мертвого моря.