В чем торжество

Приступая к описанию и этого праздника, я опять должен смиренно сознаться, что до исследования богослужения и это церковное торжество мне было далеко не ясно; и именно не ясно с самых существенных сторон (как потом вскрылось мне) смысла события.

Вот зададимся сами вопросами: понимали мы доселе сущность этого праздника? как понимали? что, собственно, праздновали? чему радовались в этот праздник? Какие особенные, специальные, исключительно связанные с праздником чувства переживали? Или же не отдавали себе отчета? Задумаемся…

А ведь праздник двунадесятый — великий по церковному сознанию. Да и самое слово — «торжественный» вход говорит об особой торжественности, «праздничности» этого дня. Конечно, всякий христианин в этот день торжествует. Но вопрос: чему? Да и нужно ли радоваться? Ведь Сам Виновник торжества Господь Спаситель, когда приближался к Иерусалиму, не только по видимому не торжествовал, но даже скорбел.

И скорбел так сильно, как это бывало с Ним исключительно редко: всего лишь три случая отмечает Евангелие. Иисус прослезился над гробом друга Лазаря, при виде плачущей Марии и пришедших с нею удеев плачущих (Ин. 11, 33 — 35). Капли кровавого пота падали на землю в саду Гефсиманском (Лк. 22, 44) пред страданиями. И вот теперь рассказывается о слезах и плаче: И когда приблизился к городу, то, смотря на него, заплакал о нем. Следовательно, событие было связано с скорбию. И сказал: о, если бы и ты хотя в сей твой день узнай, что служит к миру твоему! Но это сокрыто ныне от глаз твоих: ибо придут на тебя дни, когда враги твои обложат тебя окопами, и окружат тебя, и стеснят тебя отвсюду. И разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне, за то, что ты не узнал времени посещения твоего (Лк. 19, 41—44).

А в то же время вокруг было общее ликование. Тысячи народа шли возбужденно за Ним, крича «осанна!». И дети, — всегда они первые в таких случаях, — выделялись из толпы своими звонкими голосами, бежа впереди процессии, бросая ветки пальмовые и крича то же радостное: «осанна!», «благословен!» Даже «фарисеи из среды народа» (значит и они шли, только не кричали) с негодованием стали просить «Учителя» «запретить» это торжество «ученикам», а после и детям, продолжавшим кричать уже в храме (Мф. 21, 15; Лк. 19, 39). Но Господь отклонил это, сказав: если они умолкнут, то камни возопиют (Лк. 19, 40), — это об учениках. А про детей в Церкви даже сослался на пророчество об этом торжестве: Да разве вы никогда не читали: из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу (Пс. 8, 3; Мф. 21, 16).

Значит, Сам Господь принимая это торжество, благословляя его. Следовательно, оно в полном смысле торжеством было. И таковым, значит, должно быть и для нас.

Плач же был не по поводу торжества, а, наоборот, от того, что Иерусалим, руководимый вот этими «негодующими» фарисеями, не принимает участия в торжестве, как бы подобало это. И об этом, — и о последствиях этого уклонения от торжества, — плачет Господь, жалея народ. Следовательно, слезы Входящею только еще полнее подтверждают торжество, его уместность, его смысл.

В чем же оно?

Вот этого прежде я и не уразумевал ясно. Даже думал, что не было никакого торжества, то есть для Церкви и для христианства; что торжествовали иудеи, и притом ложно, а Сам Господь будто былишь плакал. Значит, думалось, нужно и нам плакать.

Но тут вставало общеустановившееся во всей Церкви, что это — праздник, да еще и двунадесятый; следовательно, какое–то великое торжество в Церкви, когда люди празднуют и радуются.

Чему же, однако?

И радуются не обычно даже и для двунадесятых праздников: приходят с «вербами», то есть начинающими распускаться (на севере) ветками, а на юге — с пальмами или даже цветами, почему и самый день этот называется «неделею Цветоносною», или неделею Ваий (пальмовых ветвей), или по–сербски кратко: «Цвети» (цветы). Так люди торжествуют в особых случаях, исключительных торжествах, при встрече высоких посетителей. И доселе остался у людей обычай подносить цветы им.

В чем же смысл торжества?

А еще казалось мне, что этот праздник является совсем не связанный с надвигающимися страшными днями страданий Господа, коими завтра (в понедельник) душа будет захвачена всецело. Какое уж тут место торжеству! И зачем вход устроен был Господом как раз накануне седмицы Своих страданий? Раз он не связан с ними существенно, можно было бы отнести его на другое время, когда тоже много бывает в Иерусалиме народу, если уж и это нужно было. Но зачем народ, что хотел этим показать ему Господь?

Вот сколько вопросов было у меня, когда я приступая к рассмотрению этого праздника и открывая богослужебные книги… Были лишь одни почти вопросы и никаких глубоких ответов о самом главной — смысле события в деле домостроительства спасения.

Стал читать богослужение; и вдруг, точно лепесток за лепестком, снимались покровы праздника; стал развертываться смысл… И очень скоро я понял все… Открылась и глубина события, и теснейшая связь его с непосредственно следующими днями страданий Искупителя, Спасителя мира, Который действительно вступал в этот день в торжественнейшее свое дело… Я уловил смысл торжественного рода. Обрадовался, как всегда, этому («нашел»). И после только удивлялся: да как же это все так просто! Почему же я не понимал этого ранее? А может быть, вот другие понимали и понимают? Если да, то они счастливы и разумны.

А мне открылось все только из богослужения. Да я еще не читая поучений на этот праздник святых отцов. Может быть, там еще много откроется. Впрочем, большею частью богослужение дает исчерпывающий материал, хотя и в кратких, сжатых формулах, без объяснения их.

Но уже довольно предисловия… Впрочем, и самые вопросы — не бесполезны; они помогают больше заинтересоваться событием; подготовили немного душу к восприятию смысла его; устранили уже отчасти неправильные представления о некоторых сторонах события (о слезах, например); и несомненно уже утвердили нас в убеждении, что некий торжественный смысл в «торжественной входе» есть, должен быть: Сам Господь такое значение ему придавая, следовательно, что же сомневаться?

Нужно только понять его, уяснить себе.

Кто ты?

Но прежде чем вскрыть истинный смысл праздника, по богослужению, я расскажу сначала о том, что я лично думая до углубления в службу.

Не понимая глубокой сущности праздника, я, однако, старался хотя что–либо понять… И вот какие мысли приходили мне (отчасти они после нашли подтверждение и в службах). Сейчас я только подробнее разовью те мысли…

1. В течение трех с половиной лет служения Господа избранный народ еврейский до такой степени был возбужден и напряжен, что уже было не под силу и терпеть дальше.

Что вы думаете о Христе? (Мф. 22, 42). Этот вопрос, поставленный Самим Христом пред сознанием фарисеев, был, собственно, их вопросом: они в душах своих ставили его, но не смели спросить прямо, не желая показать себя даже сомневающимися.

Еще более боялись они признаться в том, что Он есть истинный Мессия: это означало бы перейти в Его ученики. Но вопрос стоял неотвязно: «Кто Он?» И совсем незадолго до входа в Иерусалим однажды иудеи обступили Его в храме, в притворе Соломоновом… и говорили Ему: долго ли Тебе держать нас в недоумении? Если Ты — Христос, скажи нам прямо! (Ин. 10, 23–24). Спаситель сказал им прямо, что Он Сын Отца Небесного, и больше того: сказал «прямо», что Они одно: Аз и Отец едино есма (Ин. 10, 30). Иудеи хотели убить Его за это, по их мнению, «богохульство», и уже схватили каменья… А Он после кратких слов о выражении царя Давида: вы — боги (Пс. 81, 6), приведших их в недоумение, и повторив, и утвердив совершенно ясно, что Я — Сын Божий (Ин. 10, 36), уклонился из толпы, ибо нудей опять раздражились и хотели схватить Его (Ин. 10, 39).

Еще более раздражены были «начальники» народа: они давно уже поняли, что Он — не то, чего они ищут в Нем. Он не вождь восстания против римлян за свободу Израиля… Он о Небесном Царстве учит.

Это расслабляет руки национальных борцов за еврейское царство, которому Сам Бог через настоящих, истинных, пророков обетовал всемирное господство. Это совершенно противоречит делу их, фарисеев: или — мы, или — Он! Среднею быть неможно…

А если — Он, то… конец всем мечтам о «славе Израиля». Он учит смирению, какому–то «непротивленчеству» (говоря современный языком)… Что нам делать?

Этот вопрос давно стоял у них в душе. И Господь уже знал, что назрел почти и ответ на него, ответ страшный: вы ищете убить Меня (Ин. 8, 37). И это повторил дважды (ст. 40); а их назвал детьми диавола — человеко-убийцы (ст. 44)…

Но вот совершилось последнее громовое чудо: смердевший Лазарь на глазах людей вышел из гроба… Множество людей уверовали… Первосвященники и фарисеи немедленно созывают экстренный чрезвычайный совет и задают себе последний вопрос:

— Итак, что нам делать?

— Этот Человек много чудес творит. Если оставим Его так, то все уверуют в Него.

Ну и что же худого в том?

— Придут римляне и овладеют местом нашим и народом.

О, лукавство! Да римляне уже давно овладели вашим и царством, и городом, и народом. Ведь лишь один призрак власти оставался у вас в «царях»

Иродах, ставленниках Рима. Всем правил высший чиновник римский — Пилат. О какой же самостоятельности говорите или мечтаете?

Душа человеческая — очень лукавое создание (после падения)… Лжет… А себя убеждает в правде… Других обманывает… Прикрывает истинные побуждения пышными фразами… А иногда прорывается и говорит правду, хотя и не совсем прямо…

И нет ни желания, ни особой важности долго останавливаться на подлинных замыслах и чувствах «старейшин» народа, ибо нам сейчас важно знать лишь о их крайней напряженности. Но, чтобы понять ход событий, кратко остановимся на причинах такого страшною беспокойства и экстренною совета. Может быть, и в самом деле — боялись римлян? Да, по–видимому, и это: все–таки у них оставалась тень самостоятельности; все–таки они в тайниках души мечтали о свержении иноземной власти, были революционерами в сердце; и придет время, они не удержатся, поднимут восстание, но будут окончательно раздавлены при Тите и Веспасиане. А этим мечтам препятствует Спаситель, ибо Он равнодушно относится к римскому господству, учит о свободе, но иной, свободе от грехов, свободе познания истины, а не о политической свободе. И беда в том, что народ начинает уже идти за Ним, а не за ними (фарисеями). Скоро «все уверуют в Него». А тогда кто же может восстать против римлян, кто пойдет за ними? Тогда «наше» дело кончено… Придут римляне, отнимут последние остатки тени свободы; а они… они будут устранены как лишние, ненужные люди… А с ними погибнут все чаяния Израиля!

Да, могли и так размышлять вожди. А народ все более отходил от них к Нему… И они чувствовали это… Видели… Посылают своих слуг, ближайших исполнителей своих планов, схватить и привести Его к себе, а те возвращаются умиленные: никогда не говоры человек так, как этот Человек (Ин. 7, 31—32; 45—46).

Так выявлялась и другая причина, уже не национально–политическая, а лично–эгоистическая: «или — Он, или — мы; народ или к нему уйдет, или же мы должны оставить Его при себе во что бы то ни стало»… А народ «всегда темный (Ин. 7, 49), мы его поведем куда захотим, куда нужно: не будет же нас, и народ погибнет как нация».

Что же делать?

Ответ навязывался единственный: необходимо устранить Его! Это подсказывают (казалось им) не только национальные, но и личные соображения… И Каиафа, исполнявший обязанности первосвященника в тот год (их часто меняли), встает и торжественно заявляет то, что, в сущности, назрело у всех в душах, хотя он говорит, будто они «ничего не понимают»: ЛУЧШЕ ОДНОМУ ЧЕЛОВЕКУ УМЕРЕТЬ ЗА ЛЮДЕЙ!

Он понимал это в своем националистическом и личном смысле; а Воля Небесная устроит так, что эти слова окажутся в пророческой смысле спасительными для всего мира: Он Своею смертию искупит весь мир.

Так разрешилось давно назревавшее напряжение. Начальники больше не выдержали и решили: убить!

А народ? Народ, действительно, часто идет как темный, как слепец за вождями, хотя сам склонен бы думать и иначе. Народ тоже был в возбуждении. Уже и раньше спрашивали: «скажи нам прямо: кто Ты?»

А теперь, после воскрешения Лазаря, все были приподняты до крайности. И потому, сошедшись отовсюду на праздник Пасхи в Иерусалим, возбужденно спрашивали друг друга все о Нем же. Тогда искали Иисуса и, стоя в храме, говорили друг другу: как вы думаете? не придет ли Он на праздник? (Ин. 11, 47 — 57).

Многие… уверовали в Него (ст. 45). Еще больше готовы были веровать, если бы пошли сначала вожди за Ним… Но именно они–то и положили убить Его (ст. 53). Снидеся иудеев от Иерусалима в Вифанию множество и с сродницами Лазаревыми днесь страждут. Наутрие же разумевше сего из гроба скачуща, движутся на убиение Христово (2–й тропарь 5–й песни 2–го канона на утрене в пяти.). Послезавтра будут кричать: «осанна!» А через семь дней ровно: «распни Его». Но и народ был нетверд. Вот какое напряжение было около имени Его! Если уж решили убить, то дальше идти некуда… Время приспело. Жатва созрела… Нужно было ожидать серпа смерти.

И Господь явно шел на это. Когда Он решил идти в Иудею воскресить друга Лазаря, ученики сказали Ему: Равви! давно ли иудеи искали побить Тебя камнями; и Ты опять идешь туда?.. Но Господь сказал: «пойдем». Тогда Фома Близнец сказал ученикам: пойдем и мы, умрем с Ним (Ин. 11, 7 — 16).

Вот какова была сгущенная атмосфера: уже не только Он, но ученики готовились на смерть… Но и они считали Его лишь «Равви», Учителем, Мессией земным. В такой обстановке приближается день «торжественною входа».

Как видите: торжество «Грядущего» совсем не мирится с злобой вождей… Народ был много больше предрасположен к этому, но и для него все это было весьма неожиданно, равно как и для учеников. Вместо смерти — ликование входа и «осанна!».

И, однако же, несмотря на неожиданность такого именно исхода из накопившеюся напряжения, Господь Сам устрояет все: повелевает заранее найти осленка и ослицу… и шествует. Ясно, что Господь находил это по Своим планам нужным. Почему же? — Увидим дальше.

Два царства

Уже из сказанного мы видим, как разошлись пути Господа и вождей Израиля. Но это еще более станет ясным, если мы присмотримся к духовный мировоззрениям сторон. Здесь — полная непримиримость.

Фарисеи и первосвященники были люди земного склада души: корысть, плотоугодие, гордыня, вообще земные идеалы, — вот была их жизнь.

Господь же учит отречению от земли и — любви к Небесному.

Иудеи зло видят в политической несвободе. Господь же — во грехе и отце греха — диаволе.

Иудеи духовно окаменелый народ, ожесточившийся, нелюбовный, эгоистичный. Господь же хочет человека сделать богоподобным по любви, милосердию, состраданию.

Иудеи, особенно же фарисеи, будучи внутри закоренелыми трешниками, нередко лицемерами, хранят, однако, строго обряды, законы, успокаивая себя сознанием «избранною народа», любимцев Божиих, «семени Авраама». А Господь хочет переменить сердца их, переродить вновь (беседа с Никодимом; Ин. 3 гл.). Это требовало чрезвычайной ломки души: второй раз войти в утробу матери? — спрашивает «учитель израильский» (Ин. 3, 4).

Иудеи — буква. Христос — дух.

Не говорю уже о том, что все воззрение иудейское на Бога решительно шло вразрез со Спасителем. По их воззрению, Бог — «далекий», Бог— Судья, Бог — грозный: Его имя даже нельзя произносить… А не только видеть во плоти.

А здесь? — Сама любовь… И притом воплощенная… Как, Бог — видимо? На земле? Как и мы? Нет, это невозможно! Это «богохульство» (Ин. 10, 33): будучи человеком, «Он делал Себя Богом». Камнями побить! Сейчас же! Тут же.

Это всего невыносимей было Израилю: «Бог во плоти»… «Соблазн» (σκάνδαλον — скандал) (1 Кор. 1, 23)… Да еще учит о Своем распятии! Но и без этого — решительно неприемлемо Его Божество…

И если мы посмотрим на суд над Господом, то увидим, что, собственно, этот факт решил Его смерть. Когда выдуманные показания лжесвидетелей оказались совершенно недостаточными для осуждения Господа, то Каиафа поставил главный вопрос, заклиная Его Богом Живым: Ты ли Христос, Сын Божий? Иисус говорит ту: ты сказал, то есть: да! Даже сказываю вам отныне узрите Сына Человеческого, сидящею одесную Силы, то есть БОГА, и грядущею на облаках небесныя (Мф. 26, 63–64).

«Человек», «Сын Человеческий» — рядом с Богом… Для иудеев невместимо… «Богохульство!» И не выдержал Каиафа: разодрал одежды свои… Какой гнев! Возмущение! (Сердце не выдерживает.) И сказал: Он богохульствует! На что нам еще свидетелей? Вот теперь вы слышали богохульство Его! Как вам кажется?

— Повинен смерти! — конечно, был ответ (ст. 65 — 66).

И архидиакон Стефан был побит после подобного же исповедания: воззрев на небо, увидел Славу Божию и Иисуса, стоящею одесную Бога (ср. выше: «одесную Силы»), и сказал: вот я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога.

Евреи не могли этого вынести: закричав громким голосам, они затыкали уши свои и единодушно устремились на Него; и, выведши за город, стали побивать его камнями (Деян. 7, 55 — 58).

Так столкнулись два царства.

Языческий мир будто бы стоял еще в стороне и не показывал такой вражды к Господу Спасителю. Но это пока — скрытый враг. Как бы сонный еще. Он религиозными вопросами интересуется очень мало, следя лишь за политикой и за миром внешним. Потому он, как видно из Евангелия, равнодушно относился к религиозной манифестации «торжественного входа», не видя в ней ничего политически опасной): иначе Пилат не преминул бы принять меры ареста. Между тем римская власть остается в стороне. И крики «осанна» не пугают ее, так как Тот, Кому кричат, едет на осле мирно, кротко и спокойно, не думая ни о какой революции.

Но наступит время — и языческий мир восстанет на «Грядущею». И причины будут, в сущности, те же: земные идеалы, жизнь в страстях, гордыне, сребролюбии, неверие при лицемерном почитании «богов»; все это столкнется с христианством — и вступит в борьбу.

Но главный враг Христа Господа — не иудеи и не язычники, а тот, кто владел всем миром до Него, «миродержец» (Еф. 6, 12), «князь мира» — по определению Самого же Господа (Ин. 12, 31; 14, 30; 16, 11): тот, кто сам себя считает «владыкою мира»; он показывает Господу, еще в пустыне искушения, все царства мира и славу их; и говорит Ему: все это дам Тебе, если, падши, поклонишься мне (Мф. 4, 8 — 9). «Дать» имеет право лишь держащий власть.

И иудеи, и язычники, — подданные его царства, — будут им подняты на войну со Христом Спасителем, прикрываясь всякими другими мотивами. Но этого никто еще не сознает. Даже ученики, коим Господь много раз говорил об этом «князе мира», не могут еще понять, что борьба будет вестись не внешняя, а внутренняя, не к плоти и крови, но… к духовом злобы поднебесным (Еф. 6, 12). Но — здесь главное…

Потому и мы пока опустим еще завесу над этим тайным миром «князя века» и воротимся к так называемым «естественный» условиям…

Итак, мы увидели, что столкнулись два мировоззрения, два мира, два царства: царство мира и «Царство не от мира сего» (Ин. 18, 36). Борьба между ними была неизбежна. И момент этот пришел.

Зачем же?

Зачем же Спаситель устраивает такой необычайный вход в такое торжественное, предпасхальное время, но для Него опасное смертельно? Он же все знал. И шел…

Пока скажу о мыслях «своих», которые были еще до чтения богослужения… После увидим — они не исчерпывали самого существенного смысла события… А все же напишу и о них, хотя они и не столь важны.

а) Господь все делал согласно ПРОРОЧЕСТВАМ. А о Мессии предсказано было, что Он придет в Иерусалим торжественно, но на осленке…

Пророчество это подобало исполнить; чтобы и таким путем показать евреям, что Он есть истинный Мессия, Спаситель мира, и Слава Израиля. И это было показано.

б) Спаситель, однако, хотел тогда же показать, что представления их о Мессии как земном царе ложны; что Он — Царь духовный.

Это достигалось самым образом входа: «Пророк» мирно едет на осленке… Без воинов, без орудий… Так завоеватели и вожди восстаний не едут добывать царства. И этим Господь как бы говорил: «Царство Мое не отсюда» (Ин. 19, 36).

Поняли ли это иудеи? Народ, полутемный, не понял, хотя искренно кричал «осанна». Но фарисеи «негодовали» и молчали злобно: они видели, что Господь таким «торжественный входом» окончательно разбивает все надежды на Него как вождя, земного, как на Мессию иудейского. Хуже того: им казалось это полный издевательством над националистическими затаенными революционными чаяниями и мечтами их. Это подрывало серьезность их восстанческих планов: «царь» евреев — «на осле»… Что может быть смешнее? Что может больше унизить идею «вождя народа»?

И Пилат без труда усчитал это антиполитическое значение «входа» в пользу римской власти, а не бунтовщических планов националистов. Потому и не препятствовал.

в) Последующие события всех убедили в религиозном, а не политическом характере манифестации. А именно:

Революционеры обычно бросаются к дворцам земных владык и казначействам; выгоняют прежних правителей и первым делом захватывают сокровища… Власть и деньги… А Господь прежде всего направляется к храму и его очищает от торжников (Лк. 19, 45—46), от торговли… Совсем противоположное.

Дал ее, революционеры тотчас начинают устраивать новые порядки политические. А Господь учил каждый день в храме (Лк. 19, 47). Я весь народ неотступно слушая Его (ст. 48).

Революционеры стараются укреплять свои позиции и углубить новые идеи различными манифестами, газетами и объявлениями. Господь говорит последние дни. Говорит много. А о чем?

Я никогда прежде не задумывался над сим. А это очень замечательно (и важно для выяснения смысла праздника входа, с коим связаны последующие события и дни теснейшим образом). Откройте Евангелие и бегло, хоть по заголовкам зачал, просмотрите: о чем Он говорит?

Не может быть, чтобы беседы в такие важнейшие дни, после такого торжественного входа, когда все возбуждены и этим самым событием, с коим они связывали мессианские земные чаяния, — не может быть, чтобы беседы Спасителя были «случайны» по темам… Ясно.

О чем же беседует «Царь кроткий»?

Проклятие бесплодной смоковницы… Отнятие виноградника от арендаторов… Какою властию это все (особенно изгнание торгующих из храма) делаешь, то есть Кто Ты? О Царстве Небесном как брачном пире, на который отказываются [прийти] званные… О подати римской власти… Чьей женою будет по воскресении бывшая за семью мужами? Какая большая заповедь? — Любовь… Что выдумаете о Христе? Обличение Им вождей народа, фарисеев и книжников: горе вам! — Пророчество о Своей смерти. — О разрушении Иерусалима и конце мира. — О Царстве Небесном в притчах: о десяти девах, о талантах. Наконец, о Страшной суде (Мф. гл. 21, 26).

Связь теперь становится очевидной. Мы уже видим, что все возбуждены вопросом: кто Он? — и Господь Сам ставит этот вопрос, чтобы углубить его и еще сильнее привести вождей народа к безвыходности, если они не хотят признать Его своим Спасителей.

— И сказали в ответ: не знаем (Мф. 21, 27). Никто не мог отвечать Ему ни слова (22, 46). Итак, кто же Он?

Господь открывал и углублял истину о Себе как о Господе (Мф. 22, 43 — 44), чтобы исправить ложный взгляд на Него как на Царя земного.

Далее ряд притчей — о Царстве, и именно ЦАРСТВЕ НЕБЕСНОМ. Следовательно, опять–таки не земном: связь со входом тесная. Обличение фарисеев, как повинных в искажении истинного образа Мессии в народе: сами не входите и других не впущаете (Мф. 23, 13).

Царство же земное и все царства рушатся, ибо будет конец мира. Неужели следует думать об устроении их прежде всего? И именно — Ему, Сыну Божию? Нужно готовиться к Царству Божию, к вечной жизни: вот где цель стремлений. Нужно духовно себя подготовить, и особенно в любви. Будет страшный последний суд на вечность.

Кратко говоря, все сводится к одному вопросу: КТО ОН? ЧТО OH НЕСЕТ? Ответ: Он Царь духовный, Он — Бог; и ведет мир к Царству Небесному. И в заключение этого у Его ног сталкиваются два воззрения, две души: грешница в рыданиях льет миро на Его голову и получает прощение грехов; а ученики «негодуют» (Мф. 26, 7—8) на трату денег… грехи и… деньги.

Два мировоззрения… Опять два царства. Господь стал, конечно, на сторону «целомудренной блудницы», ублажил ее навеки, а негодовавших обличил. И предсказывает о Своей смерти.

Иуда не выдерживает: все его надежды на «земного Мессию» рухнули. «Ему, — думает он, — кающаяся блудница дороже, чем мы, ближайшие ученики! Любовь и прощение грехов дороже денег? Нет, довольно!» — и в злобе, желая хоть тридцать сребреников взять, он идет на предательство: мечта о земном царстве рухнула… Еврейство, в лице Иуды, умерло: на его смену придет «Царство не от мира сего».

И все это ранее бесед показано было образно — входом на осле. Беседы лишь разъясняли словесно то, что показано было делом.

г) Далее. Господу нужно было сделать все как можно более ЯВНЫМ. Зачем? — Он пришел огонь возжечь в сердцах (Лк. 12, 49). И все уже было подготовлено ранее более чем трехлетним служением Его… Сердца напряглись… Нужно было «запалить» их, вывести из того тупого равнодушия, которое более неугодно Господу (Апок. 3, 15—16). Нужно было обострить сознание людей, особенно перед концом Своего дела.

Одни — уверуют; другие — распнут!

А это обострение достигается разными путями, больше всего распятием: когда Я вознесен буду от земли, всех привлеку к Себе (Ин. 12, 32). Но началом такого обострения был торжественный вход, как бы ВЫЗЫВАЮЩИЙ людей на окончательное решение их о Нем: итак, за кого же вы? За Меня? или против Меня? За какое вы царство? от мира или не от мира?

А когда придут дни распятая, то этот вопрос обострится неимоверно у всех: только что недавно мы встречали Его, кричали «осанна!». И тоже искренно. А теперь мы же распяли Того же… Мы теми же устами кричали «распни!». Так когда же мы были правы? Доброе ли дело сделали мы теперь?

И кто же Он? И многие пойдут от креста, «бия себя в грудь»… Иуда же удавится… Ученики в разочаровании спрячутся, готовые разойтись. И тоже, вместе с Лукою и Клеопою, будут и думать, и разговаривать о всех сих событиях «печально»: а мы надеялись было, что Он есть Tom, Который должен избавить Израиля (Лк. 24, 14 — 23).

Контраст, противоположность двух входов, в Иерусалим и на Голгофу, — двух настроений, двух кликов, любви и злобы, торжества и кровавой смерти, — должны были глубоко врезаться в души участников.

Вот какие были мои мысли… Но самого главного-то я не усмотрел. И только богослужение открыло мне все. Тогда озарились более глубоко мои мысли и вошли в связь с основный смыслом…

Но не вполне ясно: зачем же нужно было устраивать столь торжественный вход? Или лучше: КАКОЕ ТОРЖЕСТВО здесь было?