«Слова Екклесиаста, сына Давидова, царя в Иерусалиме» (Еккл. 1: 1) – так начинается эта книга. Слово «Екклесиаст» греческое, означает «проповедник». Имя Соломона в ней прямо не называется, но в другом месте автор говорит, что он «был царем над Израилем в Иерусалиме» (Еккл. 1: 12). Собственно, царями над Израилем в Иерусалиме были только два человека: Давид и Соломон, в момент воцарения Ровоама уже произошло разделение, поэтому выбор небольшой. Если автор говорит, что он сын Давида, очевидно, что нам остается только Соломон.

Снова напомню о приводившемся выше толковании святителя Григория Нисского по поводу авторства книг Соломоновых. Относительно обсуждаемого стиха он говорит, «что сила и этих слов возводится к Тому, Кто на Евангелии утвердил Церковь, ибо сказано:глаголы Екклесиаста, сына Давидова. А так и Его именует Матфей в начале Евангелия, называя Господа Сыном Давидовым» [19, c. 7].

Книга эта, в отличие от других библейских книг, в советское время пользовалась популярностью даже среди неверующей интеллигенции. И это неудивительно, ведь Екклесиаст удивляет своим безудержным скептицизмом, заметно отличающимся от спокойной уравновешенности Притчей и входящим в противоречие с хвалением Псалтири и восторженностью Песни песней. Поэтому следует разобраться, в чем здесь дело, действительно ли эта книга несет в себе только негативное содержание, или все‑таки она содержит и нечто положительное?

В начале своего толкования святитель Григорий Нисский пишет: «На истолкование нам предлагается Екклесиаст, трудность воззрения на который равняется величию доставляемой им пользы. Ибо после того, как ум обучен уже приточным мыслям, в которых, по сказанному в предисловии к книге Притчей, есть и темные слова, и премудрые речения, и гадания, и различные обороты речи (Притч. 1: 6), – только пришедшим уже в возраст, способным к слушанию совершеннейших уроков возможно восхождение и до сего возвышенного и богодухновенного писания. Посему, если притча и упражнение, приуготовляющее нас к сим урокам, суть нечто трудное и неудобозримое, то сколько надобно труда, чтобы самим вникнуть в сии возвышенные мысли, предлагаемые нам теперь для обозрения?» [19, с. 4–5].

С какой стороны подступиться нам к уразумению книги? Можно попробовать использовать прием, сходный с тем, который мы использовали при разборе Книги притчей. Сам автор дает нам для этого несколько подсказок. Он предваряет книгу небольшим вступлением следующего содержания: «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – все суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Все вещи – в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но [это] было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после» (1: 2–11).

Сразу заметим, что эти утверждения о суете, о пользе, о незыблемости земли, об отсутствии памяти и новизны входят в противоречие с уже известным нам библейским учением, что не может не настораживать. Можно заподозрить, что с их помощью Екклесиаст привлекает наше внимание к чему‑то важному. Однако двинемся по порядку. Первые две фразы содержат в себе упоминание суеты и вопрос о пользе трудов. Возьмем их в качестве основы нашего исследования, предположив, что Екклесиаст с их помощью указывает нам путь к пониманию смысла своей книги. Первый указатель – время от времени выносимый вердикт о том, что обсуждаемое суета. Второй – вопросы, которые он на протяжении всей книги задает, обращаясь одновременно сам к себе и к читателю.

Суету святитель Григорий Нисский определяет так: «…суета есть или не имеющее мысль слово, или бесполезная вещь, или неосуществимый замысел, или не ведущее ко Отцу чаяние, или вообще что‑либо, не служащее ни к чему полезному» [19, с. 8].

Заявление Екклесиаста, что все суета, видимо, является провокацией, вызывающей у читателя подспудное сопротивление и желание разобраться. Для этого удобно собрать в единый список все то, что он связывает с суетой. Проделав это (здесь стоит не полениться, так как дальнейшее рассуждение будет строиться с небольшим количеством цитат и не может передать всех оттенков смысла богодухновенного библейского текста), мы сможем обнаружить следующее. Круг явлений, расцениваемых автором как суета, не столь велик, как может показаться. Он сразу уточняет, что суетны все дела (труды), делающиеся под солнцем (1: 14; 2: 11). От них нет пользы. Далее Екклесиаст постепенно разъясняет почему. Труды сопровождаются многими лишениями и скорбями (2: 23). В случае успеха человека преследует зависть со стороны ближних, к утомлению от трудов присоединяются испорченные отношения и одиночество (4: 4). Душа его тем самым «не насыщается», насыщается только чрево (6: 7), а серебро и богатство сами по себе и несъедобны (5: 9). Кроме того, даже если труды результативны, человек не может воспользоваться ими в полной мере, поскольку смерть лишает его всех владений, они достанутся кому‑то другому, кто не трудился, и может быть вообще человеком недостойным (2: 18–19;  2: 21; 2: 26; 4: 7–8; 6: 2).

Здесь тема суеты пересекается с темой смерти. Люди, которые столько трудятся под солнцем, перед лицом смерти (впрочем, не только, но и при жизни, если они существуют «сами по себе», то есть без Бога) оказываются уравненными с животными (3: 19–20). То, чем утешают себя не признающие вечной жизни, не вдохновляет Екклесиаста. Он уверен в том, что потомкам не будет большого дела до свершений того, кто был до них. В большинстве своем они будут забыты в веках, равно как и плоды их трудов. Даже мудрость ничем тут не поможет, и приобретший мудрость не получает здесь никакого преимущества перед глупцом (2: 15–16; 4: 13–16). Ни торжественные похороны, ни воздвигаемые монументы не могут тут ничего изменить (8: 10).

Попытки не думать об этом, забыться в веселье – тоже суета (2: 1; 7: 5–6). И детство, и юность, и долголетняя жизнь, казалось бы отдаляющие этот итог, также попадают у Екклесиаста в разряд суеты (11: 8–10).

Также суетой называет Екклесиаст известный факт, так бурно обсуждавшийся в Книге Иова – иногда в земной жизни «праведников постигает то, чего заслуживали бы дела нечестивых, а с нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы дела праведников» (8: 14).

Нет смысла в приобретении мудрости, получается, что «лучше видеть глазами, нежели бродить душою», то есть стремиться к тому, что видят глаза, «реальным вещам» а не к мечтаниям, к которым влечется душа. Но: «И это – также суета и томление духа!» (6: 8–9).

Таким образом, безрадостной выглядит жизнь человека на земле, если здесь предел его существования. «Много таких вещей, которые умножают суету: что же для человека лучше? Ибо кто знает, что хорошо для человека в жизни, во все дни суетной жизни его, которые он проводит как тень? И кто скажет человеку, что будет после него под солнцем?» (6: 11–12).

Перейдем теперь к вопросам. Их можно сгруппировать вокруг нескольких тем:

Какую пользу получает человек от своего труда на земле? (1: 3; 2: 22; 3: 9; 5: 15; 6: 11). (Не забыть об определении Адаму.)

Может ли быть придуман еще какой‑то род деятельности, доселе неизвестный, который мог бы дать надежду нечто приобрести? (2: 12; 6: 11–12).

Является ли для человека обладание богатством благом или только источником скорби и беспокойства? (5: 10).

Кому достанутся все результаты труда? (2: 18–19; 4: 8; 5: 15).

Может ли кто‑то получить результат без участия Бога? (2: 24–25).

Что будет после смерти человека, чего ему ожидать, исполнятся ли на земле его чаяния, ради которых он трудился? (3: 22; 6: 12; 8: 7; 10: 14).

Жива ли душа после смерти, или участь человека та же, что и животного? (3: 21).

К чему мудрость, если земная участь мудрого и глупого одна и та же? (2: 15; 6: 7–8).

Может ли кто‑то постичь смысл вещей и событий? (7: 24; 8: 1).

Нетрудно увидеть здесь перечень тех же самых проблем, с которыми мы познакомились при рассмотрении суеты дел человеческих. Что же дальше? Разве Бог не участвует в делах этого мира? Заявляя, что все суета, не бросает ли Екклесиаст упрека Творцу всяческих? Посмотрим, что он говорит об этом.

Придя через рассмотрение дел человеческих к выводу, что «нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему Бог под солнцем» (8: 15), он делает существенное уточнение: «И если какой человек ест и пьет, и видит доброе во всяком труде своем, то это – дар Божий» (Еккл. 3: 13). «Не во власти человека и то благо, чтобы есть и пить и услаждать душу свою от труда своего. Я увидел, что и это – от руки Божией; потому что кто может есть и кто может наслаждаться без Него?» (Еккл. 2: 24–25). Заметим, однако, что не пища и питие составляют награду праведного. «Ибо человеку, который добр пред лицем Его, Он дает мудрость и знание и радость; а грешнику дает заботу собирать и копить, чтобы [после] отдать доброму пред лицем Божиим. И это – суета и томление духа!» (Еккл. 2: 26). Вот, оказывается, чей удел суета.

Здесь уместно привести евангельские слова: «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту [хотя] на один локоть? И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры! Итак не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться? потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам. Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний [сам] будет заботиться о своем: довольно для [каждого] дня своей заботы» (Мф. 6: 26–34). Неслучайно, наверное, здесь звучит имя Соломона.

Екклесиаст дает парадоксальный совет, не покоряться мирскому мудрованию, не собирать, но, наоборот, расточать, давать милостыню: «Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его» (Еккл. 11: 1). Рассмотрение суетности человеческих занятий позволяет ему убедить читателя не прилепляться к ним сердцем. Святитель Григорий Богослов говорит об этом так: «“Видех всяческая”, говорит Екклесиаст, обозрел я мыслию все человеческое, богатство, роскошь, могущество, непостоянную славу, мудрость, чаще убегающую, нежели приобретаемую; неоднократно возвращаясь к одному и тому же, рассмотрел опять роскошь, и опять мудрость, потом сластолюбие, сады, многочисленность рабов, множество имения, виночерпцев и виночерпиц, певцов и певиц, оружие, оруженосцев, коленопреклонения народов, собираемые дани, царское величие, и все излишества и необходимости жизни, все, чем превзошел я всех до меня бывших царей: и что же во всем этом? “Все суета суетствий, всяческая суета и произволение духа” (Еккл. 1: 14), то есть какое‑то неразумное стремление души и развлечение человека, осужденного на сие, может быть, за древнее падение. Но “конец слова”, говорит он, “все слушай, Бога бойся” (Еккл. 12: 13); здесь предел твоему недоумению. И вот единственная польза от здешней жизни – самым смятением видимого и обуреваемого руководиться к постоянному и незыблемому» [14, т. 1, с. 171–172].

Труды человека на земле не суть часть замысла Божия, но вынужденная воспитательная мера после грехопадения. «Что пользы работающему от того, над чем он трудится? Видел я эту заботу, которую дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в том» (Еккл. 3: 9–10, ср. Быт. 3: 16–23). «И обратился я, чтобы внушить сердцу моему отречься от всего труда, которым я трудился под солнцем» (Еккл. 2: 20). Освободив сердце от попечений, он для себя избирает другое занятие, которое легко давалось Адаму в раю (Быт. 2: 19–20), но стало трудным после изгнания. «И предал я сердце мое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом: это тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нем» (Еккл. 1: 13). Вот путь постижения тайн Божиих – не рассудком, но сердцем, не рассуждением, но созерцанием.

«Когда я обратил сердце мое на то, чтобы постигнуть мудрость и обозреть дела, которые делаются на земле, и среди которых [человек] ни днем, ни ночью не знает сна, – тогда я увидел все дела Божии и [нашел], что человек не может постигнуть дел, которые делаются под солнцем. Сколько бы человек ни трудился в исследовании, он все‑таки не постигнет этого; и если бы какой мудрец сказал, что он знает, он не может постигнуть [этого]» (Еккл. 8: 17).

И все же есть нечто главное, что открыто человеку. «Все соделал Он прекрасным в свое время, и вложил мир в сердце их, хотя человек не может постигнуть дел, которые Бог делает, от начала до конца» (Еккл. 3: 11). Не Бог источник суеты. «Только это я нашел, что Бог сотворил человека правым, а люди пустились во многие помыслы» (7: 29). «Нет человека праведного на земле, который делал бы добро и не грешил бы» (7: 20), даже богослужение человек может сопрячь с суетой, забывая его смысл: «наблюдай за ногою твоею, когда идешь в дом Божий, и будь готов более к слушанию, нежели к жертвоприношению; ибо они не думают, что худо делают» (Еккл. 4: 17).

Бог все устроил разумно и добро, но люди не пошли прямым путем. Тогда Бог ради их спасения искривил их пути (Быт. 3: 16–23), чтобы исправить человека, вернуть его к славе, уготованной ему от начала. И даже тварь ради сынов Божиих покорилась суете (Рим. 8: 20). «Смотри на действование Божие: ибо кто может выпрямить то, что Он сделал кривым? (слав.: «кто может украсити, егоже аще Бог превратит» – Еккл. 7: 13, ср. 1: 15). Вот пример такой «кривизны» – превратности: «Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья размышляй: то и другое соделал Бог для того, чтобы человек ничего не мог сказать против Него. Всего насмотрелся я в суетные дни мои: праведник гибнет в праведности своей; нечестивый живет долго в нечестии своем» (Еккл. 7: 14–15). Пути премудрости непостижимы, поэтому попытки человека навести порядок, украсить, «выпрямить» жизнь, к хорошему не приведут скорее сделают кривое еще кривее. Здесь мы снова возвращаемся к одной из тем Книги Иова.

И все же Екклесиасту открыто, что пути праведного и нечестивого отличаются. «Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло. Хотя грешник сто раз делает зло и коснеет в нем, но я знаю, что благо будет боящимся Бога, которые благоговеют пред лицем Его; а нечестивому не будет добра, и, подобно тени, недолго продержится тот, кто не благоговеет пред Богом» (Еккл. 8: 11–13). Екклесиаст твердо знает, что «праведного и нечестивого будет судить Бог; потому что время для всякой вещи и суд над всяким делом там» (Еккл. 3: 17), и неустанно напоминает и себе, и читателю, что «человек не властен над духом, чтобы удержать дух, и нет власти у него над днем смерти, и нет избавления в этой борьбе, и не спасет нечестие нечестивого» (Еккл. 8: 8).

Чтобы очистить сердце, человек должен помнить о часе смертном. «Доброе имя лучше дорогой масти, и день смерти – дня рождения. Лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира; ибо таков конец всякого человека, и живой приложит это к своему сердцу. Сетование лучше смеха; потому что при печали лица сердце делается лучше. Сердце мудрых – в доме плача, а сердце глупых – в доме веселья» (Еккл. 7: 1–5). Поэтому «если человек проживет и много лет, то пусть веселится он в продолжение всех их, и пусть помнит о днях темных, которых будет много: все, что будет, — суета! Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд» (Еккл. 11: 8–9).

Время суда по описанию Екклесиаста (12: 1–7) можно соотнести только со временем смерти человека, так и с концом мира, именно так объясняет этот текст свт. Ипполит Римский [см. 33, c. 125]. Тогда всем откроется, что суета и неправда сынов человеческих не может победить замысел Божий о мире: «Познал я, что все, что делает Бог, пребывает вовек: к тому нечего прибавлять и от того нечего убавить, – и Бог делает так, чтобы благоговели пред лицем Его. Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было, – и Бог воззовет прошедшее» (Еккл. 3: 14–15). Подлинно и незыблемо только то, что от Бога и действует в согласии с Его волей. Мир же без Бога, замкнутый сам на себя, не дает ни малейшей надежды дать утешение своему приверженцу.

Таким образом, Екклесиаст напоминает нам то, с чего он начал рассуждение, окончательно опровергнув свои заявления о том, что земля стоит вовек, на ней нет и не будет ничего нового, а все что было – забудется. У Бога ничего не забыто, все, Им сделанное, пребывает вовек, земля прейдет, а Онвоззовет прошедшее, то есть восстановит тварь в ее первоначальной красоте, доброте и славе, ничто доброе, совершившееся на земле не будет забыто или утрачено. Это и есть «вечная память».

В середине книги Екклесиаст говорит: «Во множестве слов, – много суеты; но ты бойся Бога» (Еккл. 5: 6). И в конце он подводит краткий итог всему сказанному: «А что сверх всего этого, сын мой, того берегись: составлять много книг – конца не будет, и много читать – утомительно для тела. Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человека; ибо всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо ли оно, или худо» (Еккл. 12: 1–14, ср. 3: 17; 11: 9; 2 Кор. 5: 10). К этому выводу мы уже хорошо подготовлены.

Святитель Афанасий Великий кратко суммирует содержание книги так: «Предавшись умозрениям о каждом виде сотворенных существ, Соломон пришел к заключению, что исследования этого рода ни к чему не приводят и доставляют человеку только труд; премудрым и праведным становится человек не от знания, но от деятельной жизни.И елика аще речет мудрый уразумети, не возможет обрести: тем же все сие вдах в сердце мое, и сердце мое все сие виде (8: 17);яко праведнии и мудрии, и делание их в руце Божии(9: 1). Посему, оставляя исследования о сем, Соломон обращается к рассмотрению человеческой жизни, наблюдает различные обстоятельства, среди которых люди вращаются и приходит к заключению, что и здесь все управляется Божиим Промыслом:ни легким течение, ниже сильным брань, ниже самому мудрому хлеб, ниже разумным богатство, ниже ведущим благодать: яко время и случай случится всем им(9: 11). И никто не может располагать сими случаями по своей воле:яко кто человек, иже пойдет в след совета, елика сотвори в нем(2: 12). Человек в своей жизни ни над чем не имеет власти, разве только делать зло или делать добро и приготовлять во исход дела свои.Ибо и еже яст и пиет, сие даяние Божие есть(3: 13). Итак, и исследование о том, как произошло все видимое, и приобретение сокровищ и наслаждение удовольствиями, вся сия суета суетствий и более ничто же, только излишество совета и произволения усилование. Но, говоря о суетности настоящего, Соломон тем самым показывает вечность будущего, увещевая памятствовать о вечных, и знать, что будет некогда кончина мира, в день,воньже подвигнутся мужие силы, и упразднятся мелющие(12: 3). Соломон говорит и о том, что последует за кончиною мира:яко все творение приведет Бог на суд о всяком прегрешении, аще благо, и аще лукаво(12: 14). Упоминая о будущем суде, Соломон указывает на воскресение мертвых и воздаяние по делам» [цит. по 57, c. 74].

В завершение нужно заметить, что все предыдущее объяснение практически не выходило за рамки буквального. Но не будем забывать и о духовном, аллегорическом толковании. Именно так разъясняли эту книгу святитель Григорий Нисский, блаженные Иероним Стридонский и Феодорит Кирский, другие толкователи. Они говорят, что Книга Екклесиаста содержит не только предостережение от дружбы с миром и увещания к добродетельной жизни. В приточной форме книга открывает и то, в чем эта жизнь состоит. Ограничусь лишь несколькими примерами.

Знаменитые слова: «Кто умножает познание, умножает скорбь» (Еккл. 1: 18) святитель Григорий толкует таким образом: для того чтобы приобрести премудрость, и приблизиться к Богу, от человека требуется подвиг, при совершении которого его постигают скорби и различного рода страдания; но когда премудрость приобретается, то вслед за апостолом Павлом он может даже похвалиться этими скорбями (Рим. 5: 3).

Не менее известные слова: «Всему свое время:<…>время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий<…>время раздирать, и время сшивать<…>время любить, и время ненавидеть…» (Еккл. 3: 1–8). Святитель Григорий объясняет так, что под камнями следует понимать целомудренные слова Священного Писания, которыми мы отгоняем от себя различного рода злые помыслы. «Без сомнения подлежит уразуметь, что убийственные для порока помыслы, те метко бросаемые из пращи екклесиастовой камни, которые всегда надобно и бросать, и собирать. Бросать к низложению того, что высится против нашей жизни, а собирать, чтобы лоно души всегда было полно таких заготовлений и иметь нам под руками, что бросить на врага, если когда против нас иначе измыслит кознь» [19, с. 116].

Изучение использования слова объятия в других местах Писания показывает, что оно не всегда употребляется в прямом значении. Например, в Псалтири говорится: «обыдите Сион и обымите его» (Пс. 47: 13). Сион – это гора, и обнять ее сложно, поэтому святитель Григорий говорит, что здесь требуется аллегорическое толкование, «поэтому советующий тебе обнять его повелевает быть приверженным к высокой жизни, чтобы достигнуть самой твердыни добродетели, которую Давид загадочно означил именем Сиона, авремя удаляться от объятийговорит о том, что тому, кто освоился с добродетелью, свойственно чуждаться сношений с пороком» [19, с. 118]. Желающим более подробно ознакомиться с таинственным смыслом книги надлежит обратиться к соответствующим творениям святых отцов.