В том избранных сочинений Н. А. Сетницкого вошла книга «О конечном идеале» и четыре статьи 1920-1930-х гг. (одна — в соавторстве с А К Горским), дающие представление о социально-философских и эстетических гранях его наследия.

В качестве основного источника текста избраны прижизненные издания. В тех случаях, когда в архиве философа сохранились черновые автографы или машинописи, они использовались в качестве вспомогательного источника, особенно там, где в печатном оригинале встречались «темные» места.

Во всех текстах без каких-либо упоминаний в примечаниях устранены явные опечатки (искажение слов, пропуски букв, рассогласование членов предложения). Орфография и пунктуация в целом приведены в соответствие с современными нормами, однако в ряде случаев сохраняются авторские написания, транскрипции иностранных слов — имен, фамилий, названий, как исторических, так и мифологических, особенности оформления подстрочных примечаний и ссылок, ветхозаветных и новозаветных цитат, а также, в некоторых случаях, постановки знаков препинания («тире», «точки с запятой», «двоеточия»). Конъектуры составителя помещены в квадратных скобках, расшифровки сокращенных слов — в угловых.

Имеющиеся в текстах цитаты сверены по соответствующим источникам (источники цитат указаны в комментариях), однако оставлены в том виде, в каком они приведены Н. А Сетницким (кроме случаев смысловых пропусков и явных опечаток).

О конечном идеале

Книга «О конечном идеале», выпущенная в Харбине в 1932 г. тиражом всего 250 экземпляров, стала главной работой Н. А. Сетницкого в области философии истории, в сфере построения целостного учения об идеале. Две ее части (первая — теоретическая, посвященная вопросу о сущности идеала, принципах и основах идеалотворчества, и вторая, представляющая собой опыт истолкования Откровения ап. Иоанна Богослова в активно-христианском духе) были связаны стержневой идеей о воплотимости совершенства, об истории как богочеловеческой «работе спасения», труде осуществления идеала.

Н. А Сетницкий работал над книгой, с большими или меньшими перерывами, 14 лет. Углубление в тему, сбор материала шли при активной поддержке и помощи его друга А. К Горского, по образованию богослова, одного из лучших выпускников Московской духовной академии. Стержневые идеи книги обсуждались в беседах и письмах друзей. Трижды, в 1923, 1925 и 1928 г. (в двух первых случаях — постоянно живя в Москве, в третьем — остановившись в столице на несколько дней во время заграничной командировки в Европу), Н. А. Сетницкий делал доклады по своим разработкам на частных философских собраниях. В 1927-1928 гг. А. К Горский зачитывал отдельные фрагменты будущей книги (главы «Печати», «Свидетели», «Великая блудница», присланные ему в 1927 г. Сетницким из Харбина) в московских религиозно-философских кругах. Совместные обсуждения, реакция аудитории, в том числе и полемическая, будили мысль, пускали ее по новым творческим тропам, заставляли искать дополнительные аргументы в защиту своей точки зрения.

Первый период работы над книгой пришелся на 1918-1923 гг. Тогда были написаны некоторые главы первой части — «Об идеале», «Воплощение идеала» и др., собраны материалы к историческому обзору существующих толкований Откровения, сделаны наброски и планы-конспекты ко второй части. К сожалению, по свидетельству самого Н. А. Сетницкого, уезжая в Харбин, он не смог взять эти материалы с собой: лишь отдельные наброски и главы «Об идеале» и «Воплощение идеала» были затем пересланы ему в письмах.

В Харбине во второй половине 1920-х гг. Николай Александрович продолжил разработку проблемы идеала в ее историософской и эсхатологической проекции. В 1929 г. он опубликовал первую часть книги в «Известиях Юридического факультета в Харбине» (Сетницкий Н. А. О конечном идеале // Известия Юридического факультета. Т. 7. Харбин, 1929. С. 191-255). В отличие от издания 1932 г., где первая часть состоит из «Введения» и семи глав, журнальный вариант содержал пять глав: «Об идеале», «Воплощение идеала», «Дробные идеалы», «Эсхатология и идеалы», «Источники для постороения учения об эсхатологическом идеале и метод исследования». Позднее к ним были добавлены еще две главы — «Идеал и трагедия» и «Целостный идеал».

Параллельно писалась и вторая часть книги. Об обширности ее замысла свидетельствует как данный в кратком введении обзор направлений исследования (с. 63), так и сохранившийся в харбинском архиве мыслителя план работы над этой частью, которой Горский и Сетницкий дали рабочее название «Активная апокалиптика»:

«Материалы к изучению вопроса о эсхатологическом идеале (Активная Апокалиптика)

1. Вступление. Современные идеалы: социальные, экономические и политические и их природа. Взгляд П. И. Новгородцева на социалистический идеал и критика им этого идеала как эсхатологического. Социалистический идеал и эсхатология. Эсхатологические построения вообще и христианская эсхатология. Источники христианской эсхатологии. Апокалипсис. II-ое послание к Фессалоникийцам. Евангельская эсхатология. Толкование. Приточная и художественная природа источников христианской эсхатологии.

Символика и методы ее раскрытия. Необходимость современного истолкования эсхатологических писаний христианства. Апокалипсис как историософия и христианское учение о домостроительстве (экономии).

2. Современное истолкование Апокалипсиса. Пророчество и его исполнение. Новый Иерусалим. Словесный бой. Великая блудница. Песнь новая. Звери. Свидетели. Печати. Призывы. Общая характеристика символики Апокалипсиса.

3. Второе послание к Фессалоникийцам. Учение о личном начале в эсхатологическом процессе. Тайна Беззакония. Осуществитель ее. Методы противодействия беззаконию и его осуществителю. Значение принципа: кто не работает, тот не ест.

4. Эсхатология Евангелий. Ее связь с притчами. Притчи о строительстве и управлении и притчи о разрушении. Домостроительство (экономия) спасения и домостроительство гибели. Спасители плоти и учение об избранничестве.

5. Заключение. Значение эсхатологического христианского идеала и его место в ряду других эсхатологических построений современности».

(Литературный архив Музея национальной письменности. Ф. 142. Fedoroviana Pragensia. 1.3.23. В дальнейшем ссылки на это архивное собрание даются аббревиатурой FP с указанием номера архивной коробки).

Не все из задуманного Н. А Сетницкий успел написать и не все из написанного смог включить в издание 1932 года. Как признавался философ в письме Н. А. Бердяеву, стремясь «вложить в книгу только самое необходимое», он «сбросил главу “Призывы”, подробное заключение и экскурсы» (Н. А Сетницкий — Н. А Бердяеву. 17 апреля 1932 // Н. Ф. Федоров: pro et contra: В 2-х кн. Кн. 2. СПб., 2008. С. 625).

В Советскую Россию книга фактически не попала. По свидетельству самого Сетницкого, он послал в Союз лишь два экземпляра, один из которых — А М. Горькому. Соответственно и в отечественных библиотеках эта книга отсутствует, за исключением научной библиотеки ГАРФ, куда экземпляр книги поступил после Второй мировой войны вместе с фондами Русского зарубежного исторического архива. Этот экземпляр по-своему примечателен. Он является именным (всего таких экземпляров было выпущено 35) и в свое время принадлежал проф. Н. О. Лосскому, имя которого и напечатано на обороте титула. В тексте книги имеются пометы Лосского. Кроме того, один экземпляр книги хранится в Литературном архиве Музея национальной письменности (Чешская Республика) в фонде Fedoroviana Pragensia, еще несколько — в библиотеках Европы и США.

Основной тираж книги разошелся за границей, в среде русской эмиграции. Посредником-распространителем здесь стал писатель-евразиец К. А Чхеидзе, при помощи которого книга была разослана целому ряду философов, писателей, ученых-эмигрантов. Книга дошла до Н. А Бердяева и С. Н. Булгакова, С. И. Гессена и В. Н. Ильина, П. Н. Савицкого и Н. С. Трубецкого, П. А Сорокина и С. Л. Франка, И. А Лаговского и В. И. Немировича-Данченко и др. Из письма В. А Куликова К А Чхеидзе от 21 июня 1933 г. известно, что она обсуждалась в стенах Православного Богословского института (Н. Ф. Федоров: pro et contra. Кн. 2. С. 758-759).

Н. А Сетницкий очень волновался за публичную судьбу своей книги. Прежде всего его интересовали отклики религиозных философов С. Н. Булгакова, Н. А. Бердяева, Н. О. Лосского и др. Двое последних поместили на нее рецензии, Бердяев — в журнале «Путь» (1932, № 36), Лосский — в журнале «Новый Град» (1934, № 9). Н. А. Бердяев, назвавший книгу «наиболее интересным и значительным» явлением в «федоровской литературе», «шагом вперед в христианском учении об активном призвании человека», с сочувствием отнесся к попытке Сетницкого увидеть в Откровении не пророчество о катастрофическом и судном конце истории, а художественно-символический образ богочеловеческого строительства, выводящего и само человечество, и всю природу к полноте «Небесного Иерусалима». Такое истолкование, по мысли Бердяева, «решительно противостоит тому пассивному пониманию Апокалипсиса, которое преобладало, которое было у Вл. Соловьева и которое отражало упадочные, идеализирующие смерть настроения» (Путь. 1932. № 36. С. 94).

Н. О. Лосский остановился более на первой части книги, на полемике Н. А. Сетницкого с П. И. Новгородцевым и Н. В. Устряловым, указав, что «учение о воплотимости идеального совершенства на земле» автор защищает всецело на почве христианского учения. «Положение “Бог вочеловечился, чтобы мы обожились”, глубоко усвоенное восточными отцами Церкви и через них православием, он понимает как указание на то, что человечество способно воплотить в себе всю полноту совершенства при условии, что оно активно, творчески осуществляет процесс обожения и притом не как отдельные лица, а как все человеческое многоединство» (Новый Град. 1934. № 9. С. 90).

Интересно, что оба рецензента сошлись на том, что книга Сетницкого с ее «пафосом строительства и регуляции мирового хаоса», «верой в могущество человека, в его активное призвание к устроению мировой жизни» (Путь. 1932. № 36. С. 94) близка мироощущению Советской России 1920-1930-х гг, но в отличие от идеологии «советского строительства» ее положения глубоко проникнуты христианской идеей, опираются «на христианскую мораль, не допускающую третирования целых групп населения, как навоза для удобрения полей, жатвою с которых будут питаться будущие поколения» (Новый Град. 1934. № 9. С. 92).

С. Н. Булгаков о книге Н. А. Сетницкого письменно никак не отозвался, однако его устные отзывы о ней известны. 6 февраля 1933 г. В. А. Куликов писал К. А. Чхеидзе в ответ на запрос, дошли ли до о. Сергия посланные им харбинские издания Н. А. Сетницкого (в том числе и «О конечном идеале»): «Оказывается, что из книг, посланных Вами, до о. Сергия дошла только одна — Горностаева. Сетницкий застрял у Ник. Ал. Бердяева. Несмотря на это о. Сергий сказал мне, что его оценка этой книги равносильна той, какую дал ей Николай Александрович, т. е. очень положительна» (Н. Ф. Федоров: pro et contra. Кн. 2. С. 755). Второй отзыв прозвучал в 1934 г. в докладе С. Н. Булгакова «Идея общего дела» на съезде по вопросам православной культуры. Судя по изложению доклада, сделанному «по памяти» одним из слушателей в «Вестнике РСХД», С. Н. Булгаков предъявил ряд претензий ко второй части книги, указав на то, что Сетницкий сводит «все “общее дело” к делу только и чисто человеческому»: «Апокалипсис в истолковании Сетницкого становится только аллегорией, вдохновляющим проектом того, как путем последовательного овладения природными силами и регуляции их достичь естественного и натурального воскрешения всего человечества. <...> Трансцендентное до конца растворяется в имманентном и натуральном» (Вестник РСХД. 1934. № 10. С. 17). Трудно сказать, точно ли слушатель доклада передал суть претензий Булгакова к книге Сетницкого, но последний действительно акцентировал необходимость человеческой активности в деле осуществления конечных обетований христианства, не считая, что тем самым нарушает принцип богочеловеческой синергии: так же, как и Федоров, он видел в человечестве — коль скоро сумеет оно прийти «в разум истины» — сознательно-творческое орудие осуществления Божьей воли в мире, а значит действующее отнюдь не гордынно-автономно, а напротив, по евангельскому принципу «не моя воля, но Твоя да будет».

Упомянул книгу «О конечном идеале» и Г. П. Федотов в статье «Эсхатология и культура» («Новый Град». 1938. № 13), развивавшей, вслед за Н. Ф. Федоровым, идею условности апокалиптических пророчеств («Если не покаетесь, все погибнете. Если покаетесь, все спасетесь» // Там же. С. 53). Однако, в отличие от Сетницкого, стоявшего на той же точке зрения условности пророчеств, он был склонен видеть в Апокалипсисе именно отрицательное пророчество (угрозу), образ катастрофического, судного перерыва истории, наступающего при упорстве человечества на ложных путях, и указывал на искусственность попытки построить на его основе «эсхатологию спасения», считая, что такая эсхатология может быть выведена лишь из Евангелия, где в притчах Христа (о закваске, горчичном зерне и др.) даны образы постепенного, эволюционного преображения этого мира в Царствие Божие.

Далеко не последнюю роль книга Сетницкого оказала на эволюцию идеократической концепции евразийства. Прежде всего на работы К А Чхеидзе, одного из основных идеологов евразийского движения 1930-х гг., выдвинувшего тезис о построении целостной, «совершенной идеократии», основанной на «конечном идеале». Книгу высоко оценила эстонская евразийская группа, члены которой — С. И. Чуев, И. С. Снетков, А. К Прейнвальц — стремились к синтезу евразийства и «Философии общего дела» Н. Ф. Федорова (см. подробнее переписку Н. А Сетницкого и К А Чхеидзе и комментарий к ней в изд.: Из истории философско-эстетической мысли 1920-1930-х годов. Вып. 1. Н. А Сетницкий. М., 2003).

Еще одна ссылка на книгу «О конечном идеале» появилась в № 3 «Вестника РСХД» за 1933 г. в анонимной заметке «“Эволюция” и “борьба за существование”», автор которой, говоря о смертобожнических тенденциях современной мысли и культуры («обожествление смерти, признание ее непобедимости, утверждение неминуемости гибели — таков последний вывод из ходячего, безрелигиозного, якобы “научного” миросозерцания»; «это миросозерцание в сущности — скрытая проповедь разрушения и уничтожения, воспитание воли к смерти, к самоумерщвлению»), приводил обширную цитату из «интересной» «книги Н. А Сетницкого», давшей «сжатую, но сильную и точную характеристику этого тайного смысла, этой “музыки под сурдинку” нашей безрелигиозной, атеистической современности» (Вестник РСХД 1933. № 3. С. 20-21).

Текст книги печатается по изданию: Сетницкий Н. А. О конечном идеале. Харбин, 1932. Приносим искреннюю благодарность С. Г. Семеновой, в свое время сделавшей в библиотеке Йельского университета ксерокопию данной книги и подарившей ее Музею-библиотеке Н. Ф. Федорова.

Статьи Эксплуатация

Статья, впервые опубликованная в 1928 г. в т. 5 «Известий Юридического факультета», представляет собой I главу так и не завершенной книги Н. А Сетницкого «Эксплуатация или Регуляция?». Работу над книгой, как следует из приведенного во вступительной статье фрагмента письма А К Горского А М. Горькому от 12 апреля 1923 г., ученый начал в первой половине 1920-х гг., а затем продолжил ее в Харбине.

В харбинском архиве Н. А Сетницкого сохранилась авторизованная машинопись статьи «Эксплуатация» с рукописными вставками, вклейками, приписками, правкой. Основному тексту предпослан титульный лист (FP.1.3.21), на котором напечатано: «Очерки по теории эксплоатации (Эксплоатация или регуляция?). I. Эксплоатация».

Имеются в архиве и другие материалы к теме «Эксплуатация или Регуляция?» Это рукописи статей и заметок «Политика накопления», «Политика потребностей», «Отдача и получение в процессе регуляции», два блока набросков под общим названием «Экономика регуляции» и др. (ГР. 1.3.21). Данные тексты тесно связаны со статьями и черновыми набросками к теме «Трудоведение», которая активно разрабатывалась Н. А. Сетницким и его друзьями А К Горским и В. Н. Муравьевым в первой половине 1920-х гг.: «Трудовое мироотношение», «Наука и труд», «Цель труда», «Классификация видов труда», «Даровое и трудовое» и др.

Судя по сохранившимся материалам, Н. А Сетницкий планировал обширное философско-экономическое исследование, основная идея которого была сформулирована в самом названии книги. Он ставил вопрос о выборе человеком и человечеством главного принципа мироотношения и миродействия, напрямую связывая его с другим коренным, фундаментальным вопросом — о месте человека в бытии, его роли в эволюционном процессе, его задачах в природе и космосе. Построения философа перекликались с построениями мыслителей-космистов естественнонаучной ориентации — С. А Подолинского и Н. А Умова, выдвигавших концепцию антиэнтропийной сущности жизни и труда человека, которые служат возрастанию энергии, увеличению «стройности» в природе и космосе. Экономическая деятельность рассматривалась Сетницким как часть мироустроительной деятельности рода людского, как одно из проявлений «эктропии», противостоящей распаду и смерти. Одновременно она осмыслялась религиозно — в духе «Философии общего дела» Н. Ф. Федорова и «Философии хозяйства» С. Н. Булгакова, где человеческое хозяйство представало частью Божественного домостроительства, исполнением заповеди об «обладании землей», данной Творцом человеку.

Формулируя новый, совершеннолетний принцип взаимодействия человека с природой, Н. А. Сетницкий опирался на Н. Ф. Федорова, противопоставлявшего «цивилизации эксплуатирующей, но не восстановляющей», которая «не может иметь иного результата, кроме ускорения конца» (Федоров Н. Ф. Собр. соч. Т. 1. С. 197), образ благого, жизнетворческого развития, основанный на регуляции, сознательно-творческом управлении природными процессами, ведущий к просветлению и одухотворению материи. По Федорову, подлинно трудовое отношение к миру, за которым стоит Христово «Отец Мой доныне делает, и Я делаю» (Ин. 5:17), есть отношение жертвенности и любви, в противоположность потребительскому пассивному, паразитарному отношению, по своей сути эгоистическому, корыстному, безлюбовному. Осуществить свой замысел в полном объеме Н. А Сетницкому не удалось. Всего в Харбине им были напечатаны три главы задуманной книги: глава «Эксплуатация», дававшая всесторонний анализ понятия, вынесенного в ее название, рассматривавшая принцип эксплуатации не только применительно к социально-экономическим связям, но в онтологическом и нравственно-религиозном ключе; глава «Капиталистический строй в изображении Н. Ф. Федорова» (Известия Юридического факультета. Т. 3. Харбин, 1926. С. 9-25), реферировавшая взгляды философа всеобщего дела на капиталистический строй как одно из проявлений принципа эксплуатации; и, наконец, работа «СССР, Китай и Япония (Начальные пути регуляции)», опубликованная в X томе «Известий Юридического факультета» (Харбин, 1933).

В этой работе, продолжавшей темы статьи «Эксплуатация», Н. А Сетницкий ставил вопрос о необходимости выработки нового хозяйственного принципа, призванного лечь в основу системы мирового хозяйства, контуры которой все отчетливее обозначали себя в первые десятилетия XX в. Связывая экономическую задачу построения мировой хозяйственной системы с задачей исторической и нравственно-религиозной: объединение человечества, становление планетарной общности, преодолевающей этническую, классовую и религиозную рознь, философ провозглашал переход от принципов эксплуатации, интереса и торговли, определяющих развитие существующих «общественно-хозяйственных объединений», к принципам регуляции, цели и производства, которые станут ориентирами экономики будущего (производство при этом понималось расширительно — «как творчески-преобразовательный акт, создающий условия для обеспечения жизни как таковой» и ее будущего преображения). В трактовке Сетницкого, ни общность интересов, ни эффективная торговля не могут «удовлетворительно направить и организовать как междучеловеческие, так и международные отношения», обеспечить действенное единство людей: «торговля, связывая отдельные страны друг с другом <...> в дальнейшем обуславливает возникновение эксплуатации, высасывания соков у слабейшего», а «установка на интерес», если в нее вдуматься, представляет собой апелляцию к низшим, до-человеческим «стремлениям и влечениям» — «индивидуально-зооморфического, если не инстинктивно-зоологического» порядка. В то же время «общность цели, задач и дела» — не сиюминутных делишек, а единого, истинного, вселенского дела — дела регуляции стихийных, разрушительных сил в природе и самом человеке, утверждения неветшающей жизни — может и должна стать основой подлинного всечеловеческого единства. Первым, предварительным шагом на этом пути Н. А. Сетницкий полагал сотрудничество мировых держав в решении задач управления погодой, предотвращения засух, наводнений, землетрясений. В частности, в работе был предложен конкретный план взаимодействия Советской России с Китаем и Японией по созданию системы искусственного орошения и борьбы с тихоокеанским муссоном.

Статья «Эксплуатация» печатается по: Известия Юридического факультета. Т. 5. Харбин, 1928. С. 215-258.

Евразийство и пореволюционники

Статья под псевдонимом «Д. С. Кононов» (Кононова — девичья фамилия матери Н. А. Сетницкого Анфисы Семеновны) была напечатана во втором выпуске сборника «Вселенское Дело» (1934), посвященном памяти Н. Ф. Федорова. Два десятилетия отделяли эту книжку от первого выпуска, изданного в 1914 г. в Одессе лидером движения голгофских христиан, поэтом, общественным деятелем, бывшим священником И. П. Брихничевым и А. К Горским. Но ее задача была той же: рассмотреть «основные вопросы современности» в свете федоровского идеала.

Одно из важных мест в сборнике занял вопрос о русской эмиграции, о ее отношении к совершающемуся в Советской России социалистическому строительству, о ее духовном и историческом назначении. Во многом это было связано с тем, что второй выпуск «Вселенского дела» почти полностью составлял Сетницкий, с 1925 г. живший в Харбине и поддерживавший связи с парижскими (Н. А. Бердяев, П. П. Сувчинский) и пражскими (Н. О. Лосский, К. А. Чхеидзе) эмигрантскими кругами. В переписке Н. А. Сетницкого и К. А. Чхеидзе за 1933 г. активно обсуждался вопрос о необходимости дать печатную оценку пореволюционным исканиям эмиграции, и прежде всего тем течениям 1920-1930-х гг., которые стремились к выработке новой творческой идеологии, способной духовно противостать большевизму и, как они надеялись, сменить его у кормила власти. Уместность включения подобного разбора в сборник памяти Федорова объяснялась тем, что ряд представителей пореволюционных течений (от евразийцев до новоградцев и народников-мессианистов) обнаруживал интерес к его духовному наследию: порой этот интерес был глубок и серьезен, порой — весьма поверхностен, в печати появлялись как целые статьи, так и беглые упоминания без достаточного вникания в существо федоровских идей. Роль «Философии общего дела» Н. Ф. Федорова в духовных исканиях русской эмиграции безусловно требовала осмысления, и Сетницкий это понимал.

В редакционном вступлении к сборнику, касаясь эмигрантского вопроса, Николай Александрович писал: «Если это великое рассеяние имеет смысл, то он может заключаться только в одном: в освещении и ознакомлении мира с тем, что принято называть “Русской Идеей”» (От редакции // Вселенское Дело. Вып. 2. С. IV). Эта сокровенная идея, которой «чревата русская земля», по мысли Сетницкого, выражена именно Федоровым и «заключается в освящении творческой активности человечества, идущего по пути преобразования и обожения мира и стремящегося преобразовать по Совершеннейшему Образу и общество, и свою природу, и внешний мир и осуществляющего это преобразование не индивидуалистически: в разделении и изолированности, а соборно и согласно, и не самочинно и хищнически, а в качестве сознательного и творческого органа Общего Дела». (Там же. С. 1.) Раскрыть во всей полноте учение «всеобщего дела» перед теми пореволюционными течениями, которые искали именно соборных, активно-христианских путей развития России (как, например, «новоградцы»), и оценить с точки зрения этого учения построения других течений («сменовеховцы», евразийцы и др.), тоже искавших и ищущих нового, «третьего пути», — именно эта задача, по мысли Сетницкого, должна была стать одной из центральных для федоровского движения в 1930-е гг. Приступом к ее решению и стала статья «Евразийство и пореволюционники» вместе с другой статьей Сетницкого «Мессианство и русская идея», а также статьей К А. Чхеидзе «Проблема идеократии», подводящей к мысли о том, что истинная, христианская, «совершенная идеократия» может быть построена лишь на основе «Философии общего дела».

Текст статьи «Евразийство и пореволюционники» печатается по: Вселенское Дело. Вып. 2. [Харбин]. 1934. С 28-43.

Мессианство и Русская Идея

Статья была напечатана в сборнике «Вселенское Дело», вып. 2 под псевдонимом «Рафаил Мановский». Псевдоним был выбран Сетницким с намерением подчеркнуть преемственность между первым и вторым выпусками «Вселенского Дела» (в первом выпуске сборника, вышедшем в 1913 г., этим псевдонимом была подписана статья А. К Горского «Метерлинк о смерти»).

В рамках «Вселенского Дела» статья «Мессианство и русская идея» является своеобразным продолжением статьи Н. А. Сетницкого «Евразийство и пореволюционники» (см. в наст. томе). В стержневых же своих положениях она связана, во-первых со «Смертобожничеством», а во вторых — с работой А. К. Горского «Богословие общего дела», помещенной во втором выпуске серии его очерков «Николай Федорович Федоров и современность» (Харбин, 1928). В работе «Мессианство и русская идея» Н. А. Сетницкий стремится представить вызревание идеи творческого, активного, всеспасающего христианства на материале истории русской церкви, понять срывы и катастрофы России XX века как следствие торжества пассивной апокалиптической установки, разрыва между словом и делом, храмовой и внехрамовой жизнью.

Печатается по: Вселенское Дело. Вып. 2. С. 70-99.

Заметки об искусстве (в соавторстве с А. К. Горским)

Работа была издана отдельной брошюрой в Харбине в конце 1932 г. тиражом 150 экз. под псевдонимом «Г. Г. Гежелинский» (псевдоним был взят по девичьей фамилии тещи Н. А. Сетницкого — Ольги Васильевны Гежелинской, в замужестве Дубяга), на титульном листе проставлен 1933 г. Н. А. Сетницкий предполагал открыть ею целую серию брошюр, которые содержали бы философские фрагменты, накопившиеся у него в годы работы на КВЖД, однако этим планам не суждено было осуществиться. Брошюра стала первой и последней. В сжатой, тезисной форме в ней был дан набросок эстетической системы, основанной на идее искусства как творчества жизни (подробнее об этой идее см. вступит. ст. к наст. изданию).

В предисловии к работе Н. А. Сетницкий писал: «Выпуская наши “Заметки”, должно отметить, что в сущности мы неправильно ставим над ними имя автора. Они скорее продукт коллективного, чем индивидуального творчества, результат многих собеседований за ряд лет с разными людьми. В них отражены мысли пишущего эти строки, его собеседников и совопросников». И в этом он был совершенно прав, поскольку в основу текста «Заметок...» была положена часть плана-конспекта второй части работы «Смертобожничество», сделанного А. К. Горским и присланного им Н. А. Сетницкому еще в 1926 г. (см.: Из истории философско-эстетической мысли 1920-1930-х гг. Вып. 1. Н. А. Сетницкий. С. 464). Рукопись Горского на 12-ти больших листах ныне хранится в собрании Fedoroviana Pragensia (FP. 1.3.22). Там же хранятся машинописная перепечатка рукописи, сделанная, по всей видимости, сразу же после ее получения (23 листа, 2 экземпляра), и переписанное рукой Сетницкого ее начало (6 листов). Имеются в архиве и две подборки вырезок из машинописной копии — одна под заглавием «Остающиеся материалы», другая: «Материал по теме: Еще об искусстве и синтезе искусств». (Там же.).

В плане-конспекте второй части «Смертобожничества» Горский рассматривал прошлые, настоящие и будущие пути искусства в свете идеала миропреображения. Он стремился ввести в искусство новые активнохристианские установки, религиозно ориентировать художественное творчество. «Утвердить в этой области должные мерила, переоценить все ценности, раскрыть связь литургической символики с мировым фольклором и пр., это и значит (для борцов делом) занять позиции неприступные». (Там же.) Горский отчетливо демонстрирует, что искусство не автономно: с самого истока в нем идет религиозная борьба между двумя противоположными идеалами, «великая битва образов, движущихся к Богочеловеку или к обезьяночеловеку». (Там же.) И если нынешнее искусство отнюдь не является и не может пока являться творчеством жизни, то оно может (и должно) быть пророчеством о преображении, зовом высшего идеала, прообразованием будущего общего дела.

Но говоря о пророческой, предваряющей функции искусства, Горский в то же самое время пытался начертать и линии перехода от «искусства подобий» к реальному жизнетворчеству: через радикальное расширение опыта подвижнического «внутреннего делания», через «соединение <...> линий подвижника и художника», через регуляцию психофизической сферы, включения в преобразовательное, воскресительное действие всех сил и энергий человека, в том числе и наиболее мощной — родотворной, эротической. И здесь он прямо опирался на свою работу «Огромный очерк» (1924), посвященную исследованию возможностей творческого акта, который претворяет в художественном горниле мощные эротические, родотворные силы человека, стремится к созиданию для него «новой, совершенной природы». Стихия пола просветляется в творчестве, включается в «творчески-преобразовательное действие», эротическая энергия служит созиданию, а не распыляется «на сексуальных путях и распутиях»: следующий шаг, по мысли Горского, — направить ее на воскресительные цели, на преображение самого человеческого организма, достижение для него «цельности», «полноорганности», совершенства. Ибо только тогда, когда человек станет художником, космизатором себя самого, достигнет способности управлять своим естеством, когда ум, душа и тело будут действовать согласно и стройно, избавленные от раздирающих противоборств, — обретет он способность воздействовать и на окружающий мир, распространяя на него законы преображающей красоты.

Именно с точки зрения высшего смысла любви рассматривал Горский исторические судьбы искусства, вехи его становления, выделяя в нем две противоположные художественные системы (одна с установкой на трагедию, вторая — на литургию), прямо соотносимые с двумя противоположными мировоззрениями: пассивно-катастрофическим и активно-преображающим, с двумя путями жизни: путем калечащей сексуальности, ведущей или к ниспадению в животность, или к аскетизму, который в крайних своих проявлениях граничит с кастрацией, и путем «творчески-преобразовательного действия», которому подчинена и сила любви. И говоря о центрообразе как неотъемлемой составляющей всякого искусства, указывал на то, что два центрообраза, идейно и духовно организующие с эпохи античности пространство человеческого творчества — Аполлон и Дионис — должны быть вытесены новым, совершенным центрообразом, родившимся в христианскую эру (Христос как «идеал человека во плоти») и призванным составить основу будущего литургического искусства.

В «Заметках об искусстве» Н. А Сетницкий дополнил и развил тезисы Горского, касающиеся проблем смысла искусства, его исторических судеб, трагической и литургической установки художественного творчества, его взаимосвязи с метаморфозой любви. Многие формулировки плана-конспекта были использованы им дословно, многие — пересказаны и расширены. Осенью 1933 г. философ собрался «напечатать еще клочок “заметок” об искусстве (в том же стиле и в том же виде)» (Н. А. Сетницкий — К. А. Чхеидзе. 15 сентября 1933 // FP.1.3.37), намереваясь, по всей вероятности, включить в него в доработанном виде те части плана-конспекта Горского, которые не вошли в первую брошюру, однако осуществить это намерение ему не удалось.

Несмотря на небольшой тираж, брошюра «Заметки об искусстве» нашла своих читателей как в Харбине, так и в среде европейской эмиграции. К. А. Чхеидзе, которому Н. А. Сетницкий послал некоторое количество экземпляров брошюры, распространял ее в литературных и философских кругах русской Праги, среди евразийцев, отдельные экземпляры послал некоторым литераторам и публицистам за пределами Чехии. Так, поэт и публицист Л. Н. Гомолицкий 4 декабря 1933 г. писал Чхеидзе из Варшавы: «Книжка об искусстве, которую я получил через Вас, очень заинтересовала меня. Я вполне согласен с ее авторами. Хотел написать о ней — но все некогда. Ежедневная работа, нервная жизнь — нервная и шаткая — убивают» (ГА РФ. Ф. 5911. Оп. 1. Ед. хр. 29. Л. 16-16 об.). Высоко ценя идеи брошюры, К. А. Чхеидзе использовал их в собственных статьях и докладах на литературные темы. Он познакомил с брошюрой и некоторых чешских славистов. В сборнике «Вселенское Дело» была напечатана рецензия на «Заметки об искусстве», принадлежавшая молодому чешскому филологу Я. О. Калоусковой (Вселенское Дело. Вып. 2. С. 203-205).

Текст «Заметок об искусстве» подготовлен на основе издания 1933 г. В Московском архиве А. К. Горского и Н. А. Сетницкого имеется неавторизованная машинописная копия работы, относящаяся к харбинскому периоду. Она сделана на длинных продолговатых листах (на каждом примерно по 60 строк) в старой орфографии, под синюю копирку (3-й экземпляр); текст расположен с обеих сторон листа. На титульном листе рукописи, который копирует титульный лист издания 1933 г. (Г. Г. Гежелинский. Заметки об искусстве. 1933. Январь), в левом верхнем углу рукой неустановленного лица сделана надпись: «Тоже гетероним проф. Н. А. Сетницкого, вождя харбинских федорианцев. Отдайте эту копию Саше, если Вам она не нужна». Текст машинописной копии идентичен печатному, однако в силу того, что она неавторизована и, вероятно, не считана (не всюду, в частности, вписаны латинские выражения), эта копия использовалась нами лишь в качестве вспомогательного источника текста. В качестве дополнительного источника текста использовался и вышеописанный план-конспект Горского.