Новый Иерусалим — это совместное царство Бога и обоженного человечества, реализованная возможность действительного всемогущества. Ему предшествует тысячелетнее царство священников и царей, подготовляющих природу и человечество к этой полноте времен, царствующих с Христом, т. е. осуществляющих Его заветы в природе и в человечестве. Это царство становится возможным с момента победы человечества над природой. Но преобразование природы является делом в достаточной степени поздним и, главное, длительным (тысячелетним) процессом. Для того, чтобы приблизиться к этому времени и открыть эти возможности, необходимы другие изменения в человечестве. И идеал святого Иерусалима, и идеал тысячелетнего царства являются прежде всего социальными идеалами, и поэтому вполне основательно можно поставить вопрос о том, когда же и как такие идеалы приобретают господство? Ведь наряду с ними существуют и осуществляются другие идеалы. Каково отношение первоверховного идеала к ним и каково его отношение к существующим формам общественно-политического и экономического уклада?

Вообще говоря, чтобы понять и допустить лишь мысленно осуществление таких идеалов, какие даны нам в образах «Нового Иерусалима» и «Тысячелетнего царства», необходимо, хотя бы только схематически, показать путь к их осуществлению. Выше мы стремились показать, что выдвинутый в завершительных главах Откровения идеал, заостренный и законченный момент мирового движения, сводится к совершенному преобразованию (преображению) всего космоса и к восстановлению и исцелению всяческих, и представляет не результат трансцендентного, надмирного и внемирного вмешательства Божества, а является завершительным моментом деятельности человечества, выполняющего и осуществляющего в качестве органа богочеловеческого тела божественную волю и дело дел. В дальнейшем естественно встанет вопрос о путях и направлениях, по которым будет протекать эта деятельность, и об условиях, в каких она будет осуществляться. Если строительство Нового Иерусалима есть задача, возложенная на человечество, то понятно, что это строительство должно пройти ряд этапов, ряд предварительных, ближайших к завершительному построительному акту моментов, обусловливающих и обеспечивающих не только возможность реального построения небесного града, но даже самую возможность возникновения образа его, представления о нем и связанного с этим субъективного устремления к нему.

«Новый Иерусалим» возможен только после «Тысячелетнего царства», а «Тысячелетнее царство» может возникнуть только тогда, когда человечеству обеспечена победа над стихийностью природы. Спрашивается: при каких условиях такая победа может быть осуществлена и что нужно для того, чтобы ее одержать? И возможна ли она при господстве и осуществлении каких-либо иных форм общения? Есть все основания утверждать, что при господстве всяких иных форм общения и общественного строя, вне властвования тех, кто поставил себе задачей такое полное преобразование мира, о котором идет речь выше, невозможно осуществить такую власть над природой, которая необходима для того, чтобы построить основания «Нового Иерусалима». Действительно, полная и совершенная власть человека над природой невозможна при индивидуалистическом строе, зиждущемся на обмене. Полнота победы над природой выражается в победе над смертью. Спрашивается, как эта победа будет осуществляться в обществе, построенном на обмене? Ничего иного, кроме покупки бессмертия, здесь нельзя и представить, ибо там, где все продается, должно продаваться и оно. Не иначе должно обстоять дело в обществе, построенном на господстве коллективов, централизовавших общественную власть в своих руках. Такая централизация совершается и может совершаться, как общее правило, только во имя какого-то общественного идеала или общественного блага, оправдывающих те стеснения, которые имеют место при господстве подобного строя. Появление же не только возможности реального бессмертия, но даже одного только знания о достижимости его, отнимает у таких объединений всякое оправдание их существования. Если они пытаются самоотстаиваться, то за ними в этих условиях не остается ничего, кроме голого принуждения, ничем не оправданного и не обоснованного. Если продажа бессмертия — святопродавство, то осуществление его властно-насильственными методами, принудительное бессмертие по воле начальства — кощунство и нелепость, граничащая с невозможностью.

Вообще же можно утверждать, что не только реальное осуществление победы человека над природой несовместимо с осуществлением каких-либо иных идеалов, но даже самая перспектива возможности этой победы действует на них уничтожающе и разлагающе. Действительно, если не говорить о бессмертии, то достаточно просто представить себе такую победу отдельного человека над природой, которая сделала бы его практически всемогущим (например, победа над силой тяготения). Наличность такой силы в его руках в условиях индивидуалистического общества и хозяйства, построенного на обмене, поставила бы такого человека вне общества и над ним. Точно такое же положение создается для подобного человека во всякой общественной организации, поскольку он становится самостоятельной силой, возвышающейся над ней. Естественная в таких случаях борьба самоотстаивающегося общества против него ведет если не к упразднению соответственного строя, основанного на принуждении, то, во всяком случае, к признанию несовместимости этих форм организации с совершенной победой и властью человека над природой, ибо самая природа этих социальных образований состоит в том, что не может и не должно быть наряду с ними никого и ничего самостоятельного, самодостаточного и свободного от них.

Все сказанное дает основания уже заранее наметить некоторые этапы, которые должны предшествовать победе человека над стихийностью природы. Так, во-первых, само собой понятно, что для того, чтобы какая-либо задача была осуществлена в действительности, необходимо, чтобы этому осуществлению предшествовало отчетливое и ясное осознание цели, к которой направлены соответствующие стремления. Необходимо, чтобы этот результат был ясен не только для единиц, хотя бы и многочисленных, но и для больших масс, для самых широких и даже широчайших кругов. Для того, чтобы такая цель не оставалась только теоретической мыслью, необходимо действенное его осуществление и подчинение ему всего, нужно реальное облечение его в плоть и кровь.

В то же время для выполнения этой задачи необходимо, во-вторых, чтобы было найдено орудие, путь и метод, при помощи которых такое дело могло бы выполниться. Это должно быть орудие осознания, но такого и так использованного, чтобы ничто не могло ему не только противостоять, но даже лишь противостать. И наконец, в третьих, помимо сказанного для полноты господства рассматриваемого идеала потребно ниспровержение всех противоположных ему построений, всех тех форм общественной организации и хозяйственной жизни, которые в какой-либо мере противодействуют или должны противодействовать назревшей победе человека над природой и оформившимся перспективам последнего и полного преобразования.

Именно такого рода указания на пути и методы реализации жизненного воплощения и осуществления рассматриваемого идеала содержатся в XIX главе Откровения, распадающейся на три части, содержащие описания: во-первых, провозглашение готовности невесты — жены Агнца к браку, во-вторых — явление и бой Слова и, в-третьих — победу его над зверскими формами общения, властвующими над человечеством.

Говоря о первом из отмеченных выше этапов: провозглашении готовности невесты — жены Агнца (ягненка) к браку, мы имеем в виду момент полного и совершенного осознания идеала Нового Иерусалима человечеством в качестве задачи, которую оно себе ставит, и цели, которая для него является окончательной. Как уже указано было в своем месте выше (XXI, 2), о Новом Иерусалиме, о новой столице мира сказано, что она приготовлена «как невеста, украшенная для мужа своего». Если в этот конечный момент «невеста» является уже украшенной, то приготовление ее оказывается начатым еще до начала тысячелетнего царства. Еще до его наступления провозглашается ее готовность, или, другими словами, поскольку речь идет об идеале, оформленность и осознанность (выработанность) его должны быть завершены еще задолго до осуществления его на деле.

Обращаясь к Откровению, надлежит отметить несколько моментов, которыми определяется такого рода готовность. Первый, отрицательный — это гибель и падение того общественного строя, который в глазах человечества до осуществления такого идеала представлялся наиболее совершенным. Это падение позволяет говорить о втором моменте, который характеризуется как «воцаренье Господа Бога Вседержителя». Текстуально подлежащие стихи Откровения (XIX, 1-6) говорят следующее: «После сего я услышал на небе как бы громкий голос многочисленного народа, который говорил: аллилуйя! Спасение и слава и честь и сила Господу нашему, ибо истинны и праведны суды Его, потому что Он осудил ту великую любодеицу, которая растлила Землю любодейством своим, и взыскал кровь рабов Своих от руки ее. И вторично сказали: аллилуйя! и дым ее восходил века веков. Тогда двадцать четыре старца и четыре животных пали и поклонились Богу, сидящему на престоле, говоря: аминь! аллилуйя! И голос от престола исшел, говорящий: хвалите Бога нашего, все рабы Его и боящиеся Его, малые и великие. И слышал я как бы голос многочисленного народа, как бы шум вод многих, как бы голос громов сильных, говорящих: аллилуйя! ибо воцарился Господь Бог Вседержитель».

Если опустить в настоящей связи из рассмотрения стих XIX, 2, устанавливающий связь с предыдущими главами Откровения, так как по всем вопросам, затронутым в нем, придется говорить в дальнейшем, то из всех приведенных здесь слов придется остановиться на несколько раз упоминающемся здесь возгласе «аллилуйя» и на завершающем пояснении, почему он произносится. Так, сначала многочисленный народ, голос которого слышен на небе, возглашает дважды (второй раз подтвердительно) хвалу Богу (аллилуйя и значит — хвала Богу — слава Тебе, Боже), провозглашая ему спасение и славу и честь и силу и подтверждая правильность и истинность его решений (ибо истинны и праведны суды Его; XIX, 2). К этой двойной аллилуйе присоединяются небесные силы, поклоняющиеся Богу, сидящему на престоле, заканчивающие ее подтверждением: «аминь» — «истинно так», а за ними та же аллилуйя как призыв («хвалите Бога нашего» по-еврейски и есть «аллилуйя») провозглашается с престола, причем на этот последний возглас раздается новое провозглашение (пятое) аллилуйи со стороны всех предыдущих возглашателей, причем указывается и на основание этого провозглашения. Все это торжество происходит потому, что «воцарился Господь Бог Вседержитель».

Эти последние слова являются центральными для понимания всего рассматриваемого отрывка. Действительно, ведь если сейчас только в рассматриваемый момент объявляется о «воцарении Бога», то самый факт такого провозглашения дает основания думать, что до этого момента самого воцарения не было или если оно и было, то являлось чем-то неполным, незаконченным, не только неосуществленным, но даже и непровозглашенным, непризнанным. Позволительно думать, что такая неполнота и незавершенность была связана с тем, что свободное в своем выборе человечество шло по другим путям. Во всяком случае, оставаясь на почве Откровения и не привлекая других книг Св. писания для выяснения этого вопроса, можно признать, что в предыдущие периоды времени, когда происходили разные события, которые описываются в Откровении, сроки протекания которых были весьма кроткими («дни» XI, 3, «месяцы» XI, 2 и XIII, 5, «годы» — «времена» — XII, 14), такого воцарения не было.

Что это действительно так, видно и из того возгласа, которым начинается приведенный выше текст (XIX, 1) и по последовательности провозглашения хвалы Богу (аллилуйя). Невольно обращает на себя внимание в помянутом возгласе первое слово: «спасение и слава и честь и сила Господу нашему...» Кроме этого места, приветственные возгласы в Откровении встречаются пять раз (IV, 11; V, 12-13; VII, 10, 12) причем только еще один раз (VII, 10) среди них встречается слово «спасение» (σωτήρια). Употребление в указанных местах этого слова позволяет говорить, что действительно должно было произойти и произошло нечто такое, что можно назвать «спасеньем» Бога нашего. Ведь если, как это усматривается из уже приводившегося выше стиха (XXI, 3): «Сам Бог совместно с ними (людьми) будет Богом их», то очевидно, что до того момента, пока человечество не стало на путь реального обожения, до того, пока оно не перешло с путей блужданья и путаницы на путь преобразования мира, до этого совершенно нельзя говорить о том, что полнота совершенства действительно будет осуществлена. Эту возможность, против которой боролись и борются все силы хаоса, нужно осуществить, спасти и избавить это будущее богообщение от того ущерба, который грозит ему со стороны внешней стихийности природы и несовершенства, неуверенности и удобопревратности эмпирического человека, тяготеющего ко злу и смерти[322][323].

Осознание «воцарения Бога» сопровождается провозглашением Ему хвалы (хвалите Бога — аллилуйя). Это хвала, которая, если и воздавалась раньше, то не непосредственно, а лишь в форме перечисления оснований для такой хвалы, сейчас впервые и многократно возглашается «голосом как бы многочисленного народа»[324]. Здесь правильным будет остановиться и на самой хвале как таковой, и на основаниях, на которых она возглашается и на тех, кто ее провозглашает. Самая постановка вопроса о хвале уже предполагает некоторое отношение между хвалящим и хвалимым. Хвала и одобрение предполагает норму общую и для хвалящего, и для хвалимого. Отсюда следует, что хвала, возглашаемая человечеством Божеству, только тогда не будет ни дерзостью, ни самомнением и безрассудством, когда человечество в каком-то отношении соподчинится совместно с Божеством общей норме, т. е. эта хвала возможна только тогда, когда человечество признает для себя в качестве обязательной нормы жизни и поведения обожение.

Тем самым мы подходим к вопросу об основаниях этой хвалы. В самом начале рассматриваемого выше текста (XIX, 2) это основание выражено достаточно ясно: «ибо истинны и праведны суды Его!» Похвала Богу воздается не за действия и деятельность, а за решения, за суждения, которые признаются истинными, т. е. соответствующими действительности, реальности, и справедливыми. Другими словами, человечество признает, наконец, высшую норму (суды), правильность и обязательность ее для себя, из этого следует, что ранее эта норма или не признавалась или не сознавалась, что отрицательно выражается в осуждении «великой любодеицы»[325], а положительно выражается в всеобщем провозглашении хвалы «аллилуйя». Как уже указано выше, здесь мы имеем пятикратное провозглашение хвалы, сначала двойное, со стороны человечества, тем самым высказывающего свое отношение к высшей норме, к решениям и судам Бога, после него подтвердительное (заканчивающееся аминем) со стороны сопрестольных Божеству сил жизни (животных) и двадцати четырех старцев (старейшин). Эти возгласы хвалы приведены в Откровении в виде слова «аллилуйя», т. е. на еврейском языке, т. е. по смыслу текста на языке божественном, который усвоен человечеством. Ответом на это является голос, исходящий от престола, который возглашает уже по-гречески (т. е. на общенародном языке) «Хвалите Бога нашего». И наконец, вслед за этой последней хвалой, раздается особо подчеркнуто громогласный возглас («как бы голос многочисленного народа, как бы шум вод многих, как бы голос громов сильных»), произносящий последний раз «аллилуйя» и далее дающий объяснение, почему эта похвала возглашается («ибо воцарился Господь...»). В той последовательности, которая дана в рассматриваемых стихах: от человечества к небесным сопрестольникам Божества, с ответом Божества, говорящего о «Боге нашем», и с завершительным объединенным возгласом, следует усмотреть подтверждение уже ранее выставленных утверждений. Здесь мы имеем дело ни с чем иным, как с моментом признания человечеством возможности и обязательности для него обожения через трудовое тысячелетнее преобразование всех природных отношений, социальной среды и самого существа человека. Это первый шаг признания человечеством обязанности для него «спасения» Бога, т. е. воплощения высшего хозяйственно-организационного принципа в действительности и охрана и обеспечение этой реализации. Для Божества же это является переходом из трансцендентного человечеству положения на имманентное, при котором оно может говорить о «нашем Боге», т. е. о Боге, где Богом является объединение Божества и человечества. Вообще говоря, в рассмотренных стихах мы имеем дело ни с чем иным, как с признанием со стороны всего «множества» существ принципиально нового отношения к миру, в основе которого лежит провозглашение им хвалы Богу[326][327].

Но если отрицательно, указанием на «воцарение Бога», подчеркивается то, что раньше такого воцарения не было, а провозглашением последней объединенной аллилуйи отмечается усвоение человечеством новой жизненной ориентировки, то рассматриваемому нами периоду, предшествующему моменту реального создания небесного града, может быть дана и определенная положительная характеристика. Он начинается признанием того, что жена Агнца «приготовила себя» (XIX, 7,8). «Возрадуемся и возвеселимся и воздадим Ему славу; ибо наступил брак Агнца и жена Его приготовила себя. И дано было ей облечься в виссон чистый и светлый; виссон же есть праведность святых».

Эта готовность к браку со стороны социального целого, есть, прежде всего, готовность к самоотдаче. Но характерно здесь упоминание не термина «невеста», о котором уже говорилось выше (XXI, 2) и который был бы уместен при указании на еще не осуществленный, а только на предстоящий брак, а другого — «жена Агнца», чем отмечается известная зрелость и творческие производительные способности и возможности. Сначала жена, а потом невеста — такой несколько странный порядок, понятный только в том случае, если представить себе те задачи, которые ставятся этому центру мирового единения, новой, приготовившей себя к сосредоточенному и творческому действию, столице мира; с ее стороны требуется, прежде всего, полная, совершенная отдача делу, которое ей надлежит выполнить. Именно в этой отдаче и заключается смысл такого приготовления, готовности преобразовать мир, преобразовавшись и перестроившись самой. Но это состояние само предполагает уже, помимо субъективной готовности, еще и объективную возможность совершить и выполнить стоящее перед ней задание. А это возможно только тогда, когда новый центр мирового единения не является чем-то нагим, обнаженным и в этом отношении упрощенным, примитивным и схематичным. Чтобы приступить к преобразованию, необходима полная разработанность проекта преобразования, полное осознание его и облеченность им. Подготовленность заключается именно в таком полном и совершенном объединении возможности с действенным устремлением, которое обеспечивает достижение и победу.

Можно отметить, что в настоящем отрывке, как и в уже упоминавшемся выше месте (XXI, 9), речь идет о жене-невесте и о браке не просто Божества, не восседающего на престоле, от лица которого бежало небо и земля, а Агнца, т. е. мирного существа, не имеющего в себе черт агрессивности и бурной силы, и изолированной мужественности. В этом отношении это брак особого рода, где отсутствует женственная пассивность, с одной стороны, и мужская активность и агрессивность — с другой. Таким образом, «приготовленность» невесты, ее готовность к самоотдаче (пассивность) здесь выливается не в готовность претерпевать воздействия, а в сочетающуюся с действенностью отдачу себя делу, которая сочетает в себе пассивность женственности с активностью мужественности. Это — брак, в котором жених выступает не подавляющим и приглушающим активность самцом, но является образом, определяющим характер действия и деятельности.

С этой стороны понятны и дальнейшие строки. Невеста облекается и одевается в чистый виссон (чистый не только в смысле физической чистоты, но в смысле свободы от чего-либо нечистого — от вины и порока). Виссон этот не только чист, но и бел (ясен и светел). Это — облачение в непорочность и ясность, которые характеризуются дальше как свойства святых, как присущая им праведность. Но, говоря о праведности святых, мы уже, после всего сказанного, ныне не можем мыслить о ней как о чем-либо пассивном, связанном только с претерпеванием бедствий, мучений, затруднений и т. п. Праведность святых, т. е. то, чем праведны святые, заключает в себе те задачи, которые они себе ставили, те совершения и опыты, которые они выполняли, и те цели, к которым они стремились. Таким образом, облекаясь всем этим, проникаясь и наполняясь всем творчеством святых, жена Агнца становится причастной ко всему тому, чем жило человечество, стремившееся к преобразованию. Самое слово, которое здесь употреблено, «облечься», «одеться», равным образом связано с идеей того же преобразовательного процесса. Ведь одежда и есть не что иное, как первый начальный слой преобразованной среды, частично представляющий реальное преобразование (охрана тела от вредных действий среды), но в не меньшей степени являющийся символическим преобразованием. С этой точки зрения, все проектировки и изыскания святых, все это становится облачением, окружением, одеждой, чистым виссоном, которым облекается человечество, постигшее свою задачу и приготовившееся к богочеловеческому делу.

Человечество, «невеста-жена Агнца», приготовило себя к осуществлению преобразования мира. Но из предыдущих глав Откровения, предшествующих рассматриваемой ХIХ-й, нельзя еще прямо сделать вывода о том, в каком же числе и в каком составе человечество будет осуществлять поставленную ему и взятую им на себя задачу. Приводимый ниже стих XIX, 9 позволяет ответить на этот вопрос. «И сказал мне: напиши: блаженны званные на брачную вечерю Агнца. И сказал мне: сии суть истинные Божии слова» (правильнее «сии слова воистину суть Божьи»).

В свете приведенного выше толкования глав XXII, XXI и XX вполне понятны вышеприведенный XIX, 9 и последующий XIX, 10. «Блаженны званные на брачную вечерю...» Из рассмотрения этих глав очевидно, что званы все. Все народы должны быть «исцелены» и «спасены». Должна быть восстановлена целостность всех поколений. В сущности, это основной вопрос всей христианской истории, и вся работа христианской мысли, подвижнического труда и искания сводятся к разрешению именно этой задачи спасения всех. Нет надобности, поскольку мы стремимся не выходить из пределов Откровения, приводить утверждения других книг, подтверждающих это положение[328][329].

То же самое вытекает и из рассмотренных выше стихов настоящей главы XIX, как первых, где говорится «о голосе многочисленного народа», так и из данного в дальнейшем образа «жены Агнца». Мысль о всеобщности спасения в столь сильной степени напрашивается здесь, что сам рассматриваемый стих XIX, 9 нужен именно для подтверждения. Вторая фраза его есть именно такое подтверждение, нужное только тогда, когда в предыдущем есть какая-то неясность и неопределенность. Ведь по самому существу дела ясно, что нет надобности в подтверждении блаженства, счастья и радости как таковых у званных на брачный пир. Подтверждать приходится не блаженство и радость, а всеобъемлемость и полноту числа званных, расширение их до пределов всего человечества. Это подтверждение необходимо при господстве в человеческой среде представлений о делении, дроблении на лучших и худших, высших и низших, представлений, связанных с обычными взглядами на справедливость, когда самая мысль о том, что званы все, испорченному человеческому сознанию кажется несправедливой до такой степени, что требуется особое подтверждение: «сии слова воистину суть Божьи»[330].

Несомненно, конечно, что задача спасения всех, вплоть до последней заблудившейся овцы, до последней потерянной в хаотическом смешении стихий драхмы[331], которую приходится разыскивать как величайшую драгоценность, бесспорно, что такая задача кажется и должна казаться невыполнимой и невозможной. И вот нельзя не признать, что момент облечения в этот замысел, воспринятие и усвоение его человечеством, облачившимся в праведность святых, т. е. лиц, положивших себе основной задачей осмысление и воплощение тех схем и планов, которые позволили бы выполнить такое дело, такой момент действительно является решающим, переломным и потрясающим. Естественно и понятно в этих условиях поведение автора Откровения, как оно описывается в дальнейшем, который, постигая, что придет время, когда эта противоречивая или представляющаяся противоречивой задача станет для человека непререкаемо ясной, практически и технически конкретно осуществимой, бросился к ногам того, кто ему показал эту возможность в будущем. Но не менее понятны в этом свете и следующие слова Откровения (XIX, 10): «Я пал к ногам Его, чтобы поклониться Ему; но Он сказал мне: смотри, не делай этого; Я сослужитель тебе и братьям твоим, имеющим свидетельство Иисусово. Богу поклонись, ибо свидетельство Иисусово есть дух пророчества».

В то время, когда основная формула спасения всех и всеобщего искупления перестает быть только формулой и схемой, а, конкретизуясь, облекается всем опытом борцов за ее осуществление, в этот момент не может быть речи о поклонении как таковом. Наряду с ним становится служение и сослужение тем, кто осуществляет, воплощает и совершает действия, обеспечивающие окончательную реализацию понятого, продуманного, испытанного и в этом качестве приготовленного к окончательной реализации плана всеобщего спасения. Если воплощение нового мира приготовлено, то становится необходимым не поклонение этому новому миру, что достойно, справедливо и основательно только тогда, когда неясны и не постигнуты пути к его осуществлению. Взамен поклонения становится обязательным действие и участие в осуществлении поставленной задачи, следование и выполнение того, что при незнании и неуменьи выполнить достойно одного только поклонения. Поклонение как таковое является не чем иным, как доказательством несовершенства поклоняющегося как не умеющего действовать или не знающего пути к действию. И не такое поклонение должно быть образом поведения в тот момент, когда становятся ясными способы реализации, действенного жизненного устроения того, чему раньше только поклонялись.

Вообще, Откровение ставит под большой вопрос ценность и смысл поклонения. Уже в первой главе автор Откровения, увидев «подобного Сыну Человеческому», падает к ногам его, как мертвый. А тот, поднимая его, говорит: «не бойся» (1,17), а ведь боязнь, страх, трусость есть первый грех, препятствующий войти в небесный город (XXI, 8). Вообще же в Небесном Иерусалиме нет ни поклонения, ни храма, а что касается находящихся в нем, то они не поклоняются, а «служат» (XXII, 3). Те поклонения, о которых упоминается в Откровении, и самая возможность их заканчивается в рассматриваемой сейчас XIX, 4, где последний раз говорится о поклонении старцев перед престолом. Вообще, поклонение — это то, что оказывается возможным воздавать и Богу (IV, 10; V, 8,14; VII, 11), и зверю и дракону (XIII, 3,8,12), и в этом отношении оно свидетельствует, несомненно, о несовершенстве поклоняющегося, умаляя тем и поклоняемого, который может терпеть около себя несовершенство. Понятно, что там, где поставлена задача «быть совершенным», поклонение должно упраздниться.

В этом отношении рассматриваемое место XIX, 10 должно быть сопоставлено с вполне аналогичным ему XXII, 8-9. Разница между ними заключается в том, что в первом случае автор Откровения хотел поклониться, услышав только о начальной стадии, об оформлении идеала, о «приготовленности» к осуществлению и воплощению его. В дальнейшем (XXII, 8-9) он, уже не только услышав, но и увидев образ Небесного Иерусалима, собирается кланяться, поклониться показывающему ему святой город, ангелу (вестнику) и слышит те же слова, с тем, впрочем, добавлением, что к кругу сослужителей ангела здесь добавлены «соблюдающие слова книги этой»[332].

Запрещение поклонения предполагает другое направление деятельности. Это запрещение символического акта в момент познания готовности и видения осуществленной задачи, но оно не отменяет деятельности как таковой, требуя взамен символики, ставшей фикцией, реальных шагов по воплощению и осуществлению приготовленного проекта.

Естественно в этих условиях спросить: каков же первый шаг этого воплощения? Если дальнейшее, как мы видели, предполагает длительную и упорную тысячелетнюю деятельность по осуществлению этой задачи, то каково же начало, предшествующее даже самой возможности стать на этот путь? Иначе: каковым должен быть образ поведения в этот момент верховного постижения? Чему должно следовать и за чем идти, не поклоняясь только, а осуществляя? Ответ на это дают следующие стихи 11-13 той же XIX главы:

«И увидел я отверстое небо, и вот — конь белый и Сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует. Очи у Него, как пламень огненный, и на главе Его много диадем; имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого; и Он облечен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: Слово Божие».

Первый шаг к осуществлению задачи преобразования мира, первое движение к ее выполнению после того, как достигнута готовность стать на этот путь и когда нет внутренних противодействий и блужданий, заключается в слове. Словом и через слово, т. е. органом сознания и через орган воздействия на сознание начинается переход к осуществлению преобразовательного замысла. При этом слово это выступает как воинствующая и решающая сила (на коне, как воин). Тем самым верховным образом действия, за которым нужно идти, является изображение властного, решающего и воинствующего слова. Слово, облеченное в одежду, обагренную кровью, испытавшее все преследования и гонения и прошедшее через них, Слово Божие и тем самым исключающее все аргументы и доказательства, идущие от распада и тления, свое последнее оправдание и обоснование несущее в себе самом, а не во внешних кровавых способах подтверждения и доказательства, — таков тот образ поведения, которому надлежит не поклоняться только, а следовать, и таков образ действия, каким надлежит руководиться как высшим принципом. Цель его («написанное имя») заключается в нем самом. Верховная задача поведения заключается в словесном осмысливании, в установлении и осуществлении верховного смысла; в осознании и уяснении всего ненадлежащего и темного. Смысл слова заключается в нем самом, и никто вне и помимо самого слова не знает его. Слово, само по себе, в самой сущности своей, является носителем смысла. Будучи обнаружением сознания, оно есть самообнаружение смысла, который не мог бы быть передан и обнаружен никаким образом, если бы не само слово («кроме» XIX, 12, буквально по-гречески εί μή, т. е. «если бы не» оно). Можно сказать, что такое словесное осознание и осмысление не имеет ограниченных и узких пределов, замкнутых в нескольких изолированных друг от друга принципах или началах. Оно осуществляется во множестве конкретных проектов и задач, конкретных, но бесчисленных достижений. Это верховное слово рисуется увенчанным бесчисленными царственными венцами, коронами, знаками зачинательного и победно-завершительного стремления. Множество, неограниченное количество преобразовательных проектов, венчающих устремление к единой цели, всецелого осмысливания словом всего, что есть, — таково направление деятельности всякого, кто не только поклоняется, но и осуществляет.

Но выступление Слова Божия не есть одинокое или одиночное его выступление. Не будучи одиноким, оно и не бездейственно. Это не появление чего-то только созерцаемого, а действие, осуществляемое и ощущаемое всеми, действие победное и боевое: разрешающееся в борьбе за осуществление провозглашенного и увиденного. Откровение рисует нам битву Слова, словесный бой, которым начинается переход к преобразовательному действию. За Словом Божиим следуют воинства небес, подчиняющиеся ему и участвующие в его деле (XIX, 14). Но не только эти содействующие ему силы дают возможность заключить о его действенности. Дальнейшие стихи Откровения эту действенность выступившего на борьбу мужественного сознания, осуществляющегося в слове, изображают с достаточной силой, как то усматривается из следующих стихов (XIX, 14-16):

«И воинства небесные следовали за Ним на конях белых, облеченные в виссон чистый и белый. Из уст Его исходит острый меч, чтоб им народы поражать; Он их пасет жезлом железным. Он топчет точило вина ярости и гнева Бога Вседержителя; на одежде и на бедре Его написано имя: Царь царей и Господь господствующих».

Совокупность образов, которыми обрисовано явление слова, характеризует и определяет его действие на окружающую среду. Из уст его исходит острый (по более буквальному переводу «изощренный», по более свободному «двуострый» — «обоюдоострый») меч. Основное орудие, начальное оружие всякого преобразовательно-творческого акта есть осознанное во всех своих сторонах изощренное слово, выходящее из уст, подобно мечу; особенность его заключается в том, что это поразительное и поражающее орудие, потрясающее (как было бы правильнее передать звукоподражательный термин πατάξη от πατάσσω) народы. Словесный меч, проникающий в глубину и разделяющий суставы, — таково начальное обнаружение слова. Переходя из стадии произнесения в сферу действия, оно становится в руке владеющего им жезлом железным, направляющей и указывающей путь силой, силой непреодолимой, поскольку ей сопротивляются, силой, испытывающей крепость вещей и отношений, разбивающей все созданное из слабого материала (из глины-скудели — ср. II, 27: «Жезлом железным их будете пасти и перебьются они, как глиняные черепки»). Но поскольку железный, направляющий жезл исполнил свою работу: одних направил на надлежащий путь, а других разбил, постольку все, что не идет по путям слова, все попадает ему под ноги и истаптывается в точиле гнева и ярости Бога Вседержителя. В этих своих характеристиках победоносное изощренное слово рисуется поражающим и направляющим народы, идущие за ним, и выжимающим, выдавливающим вино из того, что попадет ему под ноги, что неспособно уже самостоятельно стоять и что не в силах идти по указанным им путям. В этом и заключается «праведность» того воинствования, которое осуществляет в своих суждениях слово.

Обоюдоострое и изощренное (ср. 1, 16) слово[333] является силой, которую, нельзя ни отразить, ни удержать в ее движении и стремлении, и правящим началом, ведущим и указывающим путь. С этой стороны следует остановиться на последних словах, приведенных выше, касающихся имени. Как правящая, руководящая и ведущая сила, слово является основой и смыслом всякой власти и господства. Можно сказать, что смысл всякого царства и господства заключается в подчинении его сознанию, в словесном осознании им своих задач и целей. В этом отношении слово и определяется в качестве Царя царствующих и Господа господствующих, т. е. характеризуется как истинный смысл всякого властвования и действования. Существенно, однако, что это имя его является внешним. Это имя, написанное на одежде (на верхнем платье — плаще) и на бедре, т. е. там, где носят меч. Эта функция властвования и господства как таковая, сокрушительные и властные повелительные формы слова не являются для него сущностными. Они внешни и поверхностны, хотя в начальный момент обнаружения слова естественно особое обращение внимания именно на них.

В момент приступа к действию и преобразованию первой задачей является выявление всего несостоятельного, несамостоятельного, неспособного самоотстаиваться и борьба с ним. Естественно, при таком положении слово не может существовать рядом с другими формами властвования и действования, имеющими под собой какую-либо другую основу, вне сознания находящуюся и помимо него существующую. Власть царственного слова и его господство неизбежно встречают противодействие со стороны всего того неисчислимого множества организованных сил, существующих в среде человечества, полагающих свое организационное начало в чем-либо другом, видящих свой смысл в осуществлении иных задач, чем задачи преобразующего мир слова. Таким образом, одно только явление слова, само по себе, недостаточно. Для того чтобы выполняемая человечеством, под его управлением задача могла осуществиться, необходима борьба слова со всем, что строится на нем, со всеми другими, враждебными ему силами. Описание этого боя и его результатов дано в стихах XX, 17-21. Это и есть та великая последняя битва — Армагеддон, — к которой готовятся все организационные начала и все организованные силы человечества[334][335][336]. Толкователями она обычно изображается как реальное вооруженное столкновение сил света с силами тьмы.

Даже последняя из известных нам работ, написанных в России, не опубликованная еще, сколько нам известно, не избегла этого, и конец исторического процесса изображается в ней в форме кровопролитной битвы[337]. Что бы ни думать по этому вопросу, нельзя, однако, не признать, что центральным пунктом рисующейся в Откровении картины является не вооруженное столкновение, а словесный бой, т. е. бой слова, действующего как изощренный меч. Его победа есть победа сознания и смысла над бессмыслицей и бессознательностью, преобразовательной целеустремленности над самоотстаивающейся косностью разного рода образований, коими прикрывается в общественном бытии стихийное начало, лежащее в основе естественного, природного и хаотического существования.

Эта предстоящая борьба, по самому существу, оказывается столкновением, исход которого предрешен. Поскольку нет возможности блужданья, обмана, подмена и путаницы в задачах и целях (условия выяснены и определены, а цель точно намечена), постольку победа «предваряет бой». Ни одна из стихийно и бессознательно выработавшихся организаций, со своими частными и ограниченными целями и задачами, не может устоять перед мощью потрясающего, властного, изощренного слова. Сознание, доведенное до последних граней ясности, должно победить, и поэтому понятна та картина, которую рисует Откровение как призыв на поле битвы птиц для истребления побежденных (XIX, 17-19). «И увидел я одного ангела, стоящего на солнце, и он воскликнул громким голосом, говоря всем птицам, летающим средь неба: летите, собирайтесь на великую вечерю Божию. Чтобы трупы пожирать царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников, трупы коней и сидящих на них, трупы всех свободных и рабов и малых и великих».

Обреченными на истребление в этой битве оказываются все те силы, на которых строится человеческая организация: цари, сильные, тысяченачальники, всадники и кони их, все свободные и рабы, великие и малые. Всё, зиждущееся на неосознанном автоматизме общественной организации, допускающей в самой себе такие деления, основанные на розни и гнете, всё это не может выдержать столкновения с острием осознающего меча. Едва ли не наиболее точным подтверждением высказываемой нами мысли о гибели не людей, а об упразднении социальных категорий, не могущих оправдать своего существования, является указание на погибель в этой последней битве «всех свободных и рабов и малых и великих». Начальным социальным делением является деление на высших и низших. Не менее важным при господстве звериных организационных начал является неизбежное деление на полноправных и полномочных (свободных) и людей с ущербленными правами и возможностями (рабов). Его уничтожение есть не что иное, как упразднение самой основы строя, пробующего воспроизвести в качестве единственно правильной схемы социальных отношений организм с разделением человечества (словесных существ) на группы разной степени сознательности: постигающих и могущих больше и потому властвующих (подобно нервным клеткам организма) и малосознательных и не знающих вообще, а потому темных и подчиняющихся директивам центрального нервного (мозгового) аппарата.

Таким образом, первый этап преобразовательного процесса заканчивается словесным боем облеченного в «праведность святых» человечества, осознавшего свои задачи и цели, со всеми порождениями стихии, пытающимися выступить как какая-то организованная социальная сила.

Однако при таком понимании, видимо удовлетворительно, как нам кажется, связывающем ряды образов Откровения, как уже рассмотренных, так и подлежащих рассмотрению в дальнейшем[338], остается неясным, зачем автор Откровения поставил ангела, призывающего птиц на поле битвы, на солнце. В ряде других мест провозвестия, приносимые или провозглашаемые ангелами (вестниками), совершаются различно, — ангелы сходят с неба (XX, 1), летят средь неба один вслед за другим (XIV, 6-9), выходят из храма на небе (XIV, 15,17-18). Равно и солнце, как образ, не встречается слишком часто в Откровении и, кроме рассматриваемого нами места, о нем говорится трижды (о жене, облеченной в солнце — XII, 1, о чаше, вылитой на солнце ангелом, — XVI, 8, — и об уничтожении солнца в небесном городе — XXI, 23, XXII, 5). Если исходить из предположения, что в Откровении, как и во всяком художественном произведении, нет и не должно быть лишних слов и неоправданных образов (символов), то придется обратить внимание и на это упоминание о солнце.

Можно думать, что самая возможность начать победоносный словесный бой, обеспечивающий поражение форм стихийного социально-политического бытия, связана с установлением какой-то зависимости между этим последним и солнцем, или иначе — с стихийно-природною, не только земною, теллурической, но и астрально-космической средой. В этом отношении солнце, как центральное светило и центр земного космоса, представляется вполне подходящим образом. Сами же органоподобные и звероподобные формы организации (как это показано ниже, ср. главу «Звери») весьма интимно связаны с стихийным природным началом (с драконом, ср. XIII, 2, 11), представляя не что иное, как его порождения. Естественно поэтому, чтобы победить и связать дракона — стихийность природы, — необходимо отделить от него его социальные личины — социально-стихийные фантазмы, а чтобы произвести это разделение, необходимо найти те узы, которыми они связаны. И доколе не найдено и не обнаружено существо связи между социальной стихийностью и стихийностью природы, до того момента вряд ли возможно говорить о победе над звериными формами человеческой организации. Если сопоставить рассматриваемое место с другими[339], то придется допустить, что образ, использованный здесь автором Откровения, позволяет думать, что связь эта достаточно глубока и связана с основными космическими формами стихийности, центром которых является солнце, которое, как можно судить на основании XVI, 8, 9[340], отнюдь не рассматривается Откровением как какое-то благосклонное светило, а, скорее, наоборот.

Бой (брань) между словом и его воинством и социальными порождениями стихии и результаты этого столкновения изображаются в XIX, 19-21 следующими чертами: «И я увидел зверя и царей земных и воинства их, собранные, чтобы сразиться с Сидящим на коне и с воинством Его. И схвачен был зверь и с ним лжепророк, производивший чудеса перед ним, которыми он обольстил принявших начертание зверя и поклоняющихся его изображению: оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою; а прочие убиты мечом Сидящего на коне, исходящим из уст Его, и все птицы напитались их трупами». Как можно судить по этим стихам, победа здесь мыслится как полное овладение этими социально-стихийными организациями и как низвержение и уничтожение всего, что основывает на них свое существование, и обессиление их. Смысл борьбы не в уничтожении и убийстве этих, самих по себе ущербных и чудовищных, начал организации, а в охватывании (схватывании) их и в поставлении в состояние невозможности осуществиться. И лишь порождения их («прочие») подлежат упразднению и уничтожению. Следует отметить, что греческий текст, как выше (XIX, 18), так и в рассматриваемом месте, говорит не о трупах (мертвецах — νεκρούς), а о плоти, о мясе (σάρκας). Уничтожению подвергаются не существа, которые гибнут и от которых остается тело, хотя и мертвое, а социальные группы и подразделения, причем истребляется то, что являлось их плотью и мясом и, можно сказать, оболочкой и шелухой.

Вообще, уничтожение мяса царей, тысяченачальников и т. д. и всех и малых и великих, убитых «мечом, исходящим из уст», т. е. словом, если вдуматься, представляется явлением своеобразным, поскольку к этому истреблению призваны не какие-либо обычно участвующие в таком пиршестве животные (не звери земные и полевые, не гады и даже не птицы «небесные», совместно с другими плотоядными), а именно, подчеркнуто дважды, птицы. Если обратить внимание на то, что птицы не только просто пернатые животные, но и вещие существа, по поведению и по полету которых определяется судьба и производится гаданье; кроме того, если обратить внимание на то, что ангел приглашает на «великую вечерю Божию» не просто всех птиц, а «птиц, летающих средь облаков», то придется признать, что речь в рассматриваемом месте идет не о реальных убитых телах и мертвецах, трупы которых должны быть уничтожены.

Истребление и уничтожение плоти (мяса) того, что оплотнело вокруг социальных образований и стало как бы мясом, наросшим на их основу, производится не кем-либо, а существами вещими и летающими в высоте средь неба, в его зените. Убитые, упраздненные словом, они оказываются пригодными для насыщения всех парящих в облаках. Образ этот позволяет говорить, что мы имеем дело с обычной судьбой всякого рода уничтоженных и упраздняемых социальных фантазм, общественных форм и бытовых образований. Властные и сильные, отлившиеся в плотные и твердые непререкаемые системы отношений, они, будучи уничтожены и изжиты, упразднены сознанием и словом как потерявшие реальную основу для своего существования, становятся темой, пищей и кормом для растаскивающих и насыщающихся ими мечтателей и иногда для вещих поэтов.