Идеал Святого Небесного Иерусалима воплощается после длительного труда тысячелетнего царства. Победа над стихией, над природной беспорядочностью хаоса является для этого необходимой предпосылкой. Тысячелетнее царство есть тоже задача и тоже может восприниматься как идеал; во всяком случае, оно рассматривается как высший идеал теми, кто не видит очертаний Нового Иерусалима. Не менее увлекателен и образ последнего боя, даже тогда, когда забывают, что это словесный бой. Бой, особенно с порождениями зла или тем, что считается таким порождением, сам по себе увлекателен для всякого борца, и победа в таком бою является для него задачей и целью, порой настолько ослепляющей, что и она может казаться идеалом, моментом, завершающим все усилия, за которым откроется само собою возникающее, лучезарное будущее.

Но бой предполагает врага, который точно так же стремится к самоутверждению и самоотстаиванию. Этот враг, раз он существует и действует, является силой, имеющей своих приверженцев и носителей. И вот для этих своих поклонников и почитателей такой враг сам по себе рисуется величественным и достойным явлением. Наличность сторонников у него превращает и его в идеал, в нечто достойное удивления и почета. С этой стороны, те звериные образования, с которыми ведется словесный бой, сами, со своей стороны, являются для своих поклонников «идеальными» высшими и совершенными формами общения, и если они не импонируют им своими нравственными качествами, то они могут влечь к себе своими размерами, мощью и откровенной прямолинейностью и «простотой» поставленных перед ними задач.

Таким образом, от идеалов, возводящих к Новому Иерусалиму как своему завершению, мы переходим к противоидеалам, к построениям, могущим увлекать и увлекающим человечество на свои пути. Такими противоидеалами являются в Откровении зверь и лжепророк (тоже являющийся зверем, как это видно из XIII, 11-17 и XIX, 20). Но они не одиноки, и наряду с этими двумя образами в Откровении мы встречаем третий образ — великой блудницы, являющийся даже в некоторых отношениях центральным, по сравнению с образами зверей, зверских организационных форм. Как бы то ни было, но для того чтобы можно было приступить к строительству Небесного Иерусалима, необходимо предварительно отвергнуть все такие построения, выступающие в качестве самостоятельных идеалов. Словесный бой — это прямое выступление против самоутвердившихся и обнаженных в своей прямолинейности зверских форм организации. Но для того чтобы бороться с ними, необходимо, чтобы сами они возобладали, раскрылись и до конца обнажили свою зверскую природу. Чтобы победить зверя, необходимо, чтобы он сначала победил все, что может противостоять ему. Борьба образов и идеалов общения, не связанных с строительством Нового Иерусалима, должна разыграться раньше, и только с окончательным победителем в этой предварительной борьбе возможен словесный, уничтожающий его бой. Таким образом, прямое выступление борцов за новый идеал сознательно осуществляемого преобразования мира возможно только тогда, когда закончена внутренняя борьба среди противоположных этой задаче идеалов и когда среди них возобладали наиболее простые и примитивные в своей сущности построения и связанные с ними организации.

Другими словами, осуществление Нового Иерусалима и самая подготовка к его осуществлению и воплощению не является чем-то возникающим неожиданно, вне реального соотношения сил. Момент, когда оказывается возможным приступить к выполнению этой задачи, обусловлен. Как говорит Откровение (XIX, 7), «невеста приготовила себя» и могла приготовить только тогда, когда выяснилась полная пустота других задач и целей и невозможность и безрассудность их выполнения. Победа и переход человечества на пути созидания и преобразования может иметь реальные последствия только после того, когда испытаны и отвергнуты все другие пути. Творческий и построительный идеал может быть утвержден, когда оставлены все прежние увлечения и осуждены блужданья между множеством обольщающих, обманчивых приманок. Для того чтобы победил идеал Нового Иерусалима, необходимо, чтобы был уничтожен прежде увлекавший человечество идеал великой блудницы, носящей имя «Вавилон», опьянявшей яростным вином все народы. Естественно поэтому, что момент провозглашения и утверждения Нового Иерусалима, что является началом для возможности словесного боя, совпадает с отвержением и отрицанием этого увлечения. Уже рассмотренное нами выше прославленье человечеством, обратившимся к новому творчеству и строительству, Бога, направившего его на этот путь, и содержит в самом начале благодарность за осуждение этого великого обольщения. Возглашая: «спасение и слава и честь и сила Господу нашему» (XIX, 1-2), людское множество прибавляет: «ибо истинны и праведны суды Его, потому что Он осудил ту великую любодеицу, которая растлила землю любодейством своим, и взыскал кровь рабов своих от руки ее».

Предварительное падение идеала, который носит имя Вавилон и также символизируется в женском образе, есть необходимое условие утверждения и осуществления невесты Агнца — Нового Иерусалима. Образы этого падения и условия, при которых оно осуществляется, показаны в XVII и XVIII главах Откровения, рисующих очертания этого идеала и показывающих обстоятельства его падения.

Нет надобности особо доказывать, что в лице этой великой любодеицы мы имеем дело не с чем иным, как символом великой социальной системы. Это прямо выражено в словах, характеризующих ее как «великий город, имеющий царство над царями земли»[341]. Образы, которыми характеризуется эта система и ее гибель, позволяют говорить о такой схеме: мы видим сначала эту систему наверху ее могущества, в состоянии упоения и самоудовлетворения («сижу царицею, я не вдова и не увижу горя» — XVIII, 7), но затем она гибнет в короткий срок, падая под ударами того самого зверя, который служит ей опорою и основанием. В недрах самой этой системы находятся силы, которым суждено уничтожить ее. Эта схема, рисующая внутреннюю борьбу великой социальной системы, обольщающей человечество своими достижениями, символизируемой в виде великой мировой столицы, центра мирового тяготения, с лежащими в его основе силами организованного и укрощенного ею зверства (она восседает на этом звере), — сама по себе примечательна в ряде отношений.

Речь идет явно об образах, символизирующих политические идеалы и связанные с ними организационные начала. Но естественно спросить, насколько они цельны, завершены и осмысленны? В какой мере они согласованы и жизненно связаны с окончательным и целостным идеалом? Здесь, конечно, приходится учитывать то обстоятельство, что такого рода построения, будучи всегда сами по себе по нашей терминологии дробными, не могут быть удовлетворительными и, по самой природе своей, при их осуществлении обречены на падение и срыв.

Но есть другая особенность этих образов, которую нужно отметить. Будучи знаками частичных, дробных политических и экономических идеалов, эти построения оказываются в своем роде типичными, рисующими судьбу, через которую проходят соответствующие общественные целые. Эти образы представляются весьма точно воспроизводящими отношения, которые возникают на почве экономической и политической борьбы. В эту схему с большой легкостью подставляются различные политические и идеологические конфликты. Недаром в разного рода толкованиях она является местом, которое было многократно использовано для характеристики государственно-политических и социальных катастроф. Уже самая традиция, характеризующая образ великой блудницы как civitas terrena[342], показывает, что он должен быть удобен для соответственной государственно-политической и социальной схематики. С этой стороны понятно, что образы блудницы и зверя и их отношения многократно применялись для суждения и оценки соответственных политических коллизий. Социальные и политические катастрофы, судьба Рима и Римской империи, нашествие германцев на Италию, Византия и ее отношение к магометанству, Папство и Реформация, вплоть до Французской Революции и до современных противопоставлений между коммунизмом и капитализмом, — все они в определенные моменты истолковывались в образах, заимствованных из этой XVII главы Откровения. Однако характерным для всех таких толкований обстоятельством является то, что они почти всегда являются обратимыми. В зависимости от партийной принадлежности толкователя, то папство, то реформация, то революция, то реакция наделялись чертами блудницы и зверя. Уже самая возможность такого толкования показывает, что речь должна идти не о каких-либо конкретных политических или социальных организациях и процессах и связанных с ними конкретно-исторических идеалах, а о принципиальных моментах, которые присущи каждой системе, каждому частному, дробному политическому и социальному идеалу и построенному на нем общению. Тот, кто рисует себе враждебную систему как «блудницу» или «зверя», сам в себе несет обычно то же «зверство» и тот же «блуд» (блуждание и путаницу), которые он усматривает в своем противнике.

Сказанным предопределяется та точка зрения, с которой только возможно вести соответствующее толкование. В главах XVII и XVIII Откровения речь идет не столько о каких-либо конкретных социальных образованиях и связанных с ними идеалах, сколько о принципиальных установках, присутствующих в каждом половинчатом и недостаточном, недодуманном построении этого типа. При этом характерной особенностью для этих образов Откровения является то, что они являются эсхатологическими, т. е. крайними, предельными заострениями соответственных точек зрения.

В соответственных образах дана принципиальная схематика отношений, возникающих на почве осуществления дробного, незавершенного и непродуманного построения, возведенного до степени высшего, и диалектика его. Частное и дробное отношение, провозглашенное в качестве высшего и высочайшего, ставшее центром мирового тяготения, заменившего все прочие возможности, в себе самом таит начала своей гибели и падения. Понятно поэтому, что первый вопрос, который возникает при рассмотрении всего, что связано с падением этого центра мирового тяготения, должен быть формулирован так: чем же вызвано его паденье? Почему эта мировая сила оказывается отвергнутой, разрушенной и уничтоженной, причем самые разрушившие ее начала возникают из нее самой, из ее собственного основания? Ответ на это мы находим в первых же стихах XVII, 1-2 главы. «И пришел один из ангелов, имеющих семь чаш, и, говоря со мною, мне сказал: подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, сидящею на многих водах; с ней блудодействовали цари земные и вином ее блудодеяния упивались живущие на земле».

Если мы обратимся к предшествующей главе XVI, то увидим, что обрушенные на человечество семью ангелами с чашами язвы, поражения, выразившиеся в форме космических и социальных катастроф, отразившихся непосредственно на физической природе человечества, не были никем и никак предотвращены. Не было сделано ничего для того, чтобы видоизменить течение этих гибельных потрясений, чтобы путем управления соответственными теллуросолярными и биосоциальными процессами смягчить или исключить самую возможность появления таких страшных ударов. В результате всех этих бедствий (XVI, 2-19) вспоминается пред Богом Вавилон, «чтобы дать ему чашу вина ярости гнева Его». Вавилон, великая социальная система, символизируемая именем этой столицы, оказывается виновной перед Богом за те несчастия, которые оказались обрушенными на человечество. Таким образом, тот суд над великой системой, который показывает один из семи ангелов, несших чаши с язвами, является результатом бездействия ее во время этих поражений.

Сосредоточенные, кумулированные в великой столице Вавилон силы совокупного человечества таковы, что они могли бы обеспечить ему жизнь и благополучие в случае надлежащего направления их. Но они растрачиваются зря. Цари земли, инициативная и действенная часть человечества, «блудодействуют» с этой организацией, путаются и блуждают, направляя народную энергию не на те пути, которые обеспечивают жизнь и ее сохранение, а вслед за ними и живущие на земле упиваются «вином ее блудодеяния», опьяняются этим бесплодным круженьем и вращеньем вокруг одного, скрывающего очертания образа, манящего и сулящего выход из тяжелого и гибельного положения, но в действительности не дающего ничего, кроме угарного похмелья.

Это непрерывное и многократное подчеркивание рисуемого положения словами «блудница», «любодеица», «блудодеяние» и др. (VII, 1, 2, 3, 4, 5, 15, 17, XVIII, 2, 9) само по себе достаточно символично. Автор Откровения точно настойчиво внедряет в сознание читателя, что этот образ связан с теми оценками, которые присущи половому (половинчатому), непроясненному и при этом частичному и дробящемуся отношению к объекту, в его наиболее отрицательных характеристиках. Беспорядочность общения, измена и путаница, неразборчивость в связях и оценках — таковы те ассоциации, которые возникают даже при поверхностном отношении в рассмотрении этого образа. При дальнейшем всматривании эта характеристика полового блуда выступает со стороны обезличенности и обездушенности отношений, которые присущи такому виду общения. Типичным здесь является потеря интимно-личного начала, уничтожение восприятия индивидуальной ценности, где бы и в чем бы такое уничтожение ни высказывалось. Шаблонизация отношений, штамп и стандарт в людских, междучеловеческих связях, позволяющий заменять одного другим, как части машины, таковы моменты, которые позволяют характеризовать соответственную систему как «любодейную» и «блудную».

В то же время это строй отношений, который органически связан с блудом и проституцией в специфическом смысле. Ведь неразборчивость и беспорядочность в сфере наиболее интимных отношений сама по себе не является чем-то самостоятельным. Это вторичное явление, которое является продуктом нищеты, создающей необходимость продаваться и изменять. Ведь блудодеяние и проституция всегда в той или иной мере связаны с торговлей. Это отдача, но отдача не всецелая и не полная, не самоотдача, а уступка части (обездушенного тела или одного органа его) в обмен за какие-то блага, чаще всего элементарные. Пародия любви, связанная преимущественно с половым актом, обычно свидетельствующим полноту отдачи, совершается здесь обманно, внешне спутывая и скрывая существо действительных отношений. Смысл проституирования и блуда заключается в том, что частичное и частное отношение, заступающее место цельного и целостного акта, акта, служащего символом и знаком восстановления целостности, становится смыслом и целью деятельности для тех, кто становится на этот путь. Цари земли, т. е. инициативная, ведущая и правящая часть человечества, «блудодействуют». Если «блуд» есть частичная, частная, ограниченная отдача за плату, вместо полноты и цельности и любви, творческого зачинательного акта, то, говоря о блудодеянии царей, можно сказать, что проституирование их заключается не в чем ином, как в подмене существа их деятельности. Ограничиваясь частными, частичными достижениями и уплачивая за них, они создают сложную путаницу юридических и экономических отношений и связей, за которыми скрываются и которыми вытесняются основные и кардинальные задачи, возложенные на народы, которыми они руководят. И естественно, за видимостью осложненных фикциями отношений, достижение и выполнение главных задач становится трудным или даже просто невозможным. Начинается блуждание вокруг да около таких искусственных отношений, созданных и раздутых теми, кто должен быть выше подобных порождений и осложнений. То же происходит и с народами, следующими по этим путям. Сложность и путаница созданного не ими положения кружит голову, увлекает и обольщает, создавая вместо простых и ясных, трезвых представлений о действительности упоенье и увлеченье фиктивной деятельностью, обманчивыми интересами и задачами, не имеющими основания и почвы в жизни, а, наоборот, дробящими и разбивающими жизнь.

Такое блуждание и путаница связаны с самой основой системы, которая рисуется в образе увлекательной женщины, облеченной в порфиру и багряницу. Это властный образ, способный приковать внимание и увлечь. Описание его дано в следующих словах (XVII, 3-5): «И повел меня в духе в пустыню; и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. И жена была облечена в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотой блудодейства ее; и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон — великая мать блудницам и мерзостям земным».

В этих стихах, дающих описание заворожившего мир образа, мы должны в первую очередь отметить особенность его появления. «Повел меня в духе в пустыню». Выше уже было рассмотрено появление другого, увлекающего человечество женственного образа: «Невесты Агнца», новой столицы мира, «Нового Иерусалима». Там она показывается тоже в духе, но обстановка другая. «И взнес меня в духе на великую и высокую гору» (XXI, 10). Виденье в пустыне (в пустоте) противопоставляется виденью на горе, и движенье сходящего и движущегося женственного образа противопоставлено образу сидящему. Эта мелкая подробность существенна во многих отношениях. Пустыня — это место марев, обманчивых, манящих и обманывающих видений; пустыня является областью иссушенных, бесплодных и гибельных мест, не дающих выхода, где нет пути, где не видны и не различимы направления движения, где затруднена ориентировка в однообразии местности и отсутствии примет. В пустыне естественно блуждать и естественно, увидев манящее марево, восхититься им, не зная его пустоты, устремиться к нему и погибнуть, затратив последние силы на движение к обманывающему миражу. Насыщенный взмятеженными песками, искажающими перспективу, воздух пустыни и чистота прозрачной перспективы гор — таковы условия, в которых появляются виденья величайших женственных образов, символизирующих два разных типа общежития, два идеала, конкурирующие друг с другом в сознании человечества.

Основанием, на котором сидит эта женщина в пустыне, на истощенной и высосанной почве, является зверь багряный. Отношения между зверем и блудницей таковы, что на них необходимо остановиться. Сам по себе зверь является носителем организованной власти и силы (XIII, 2). Но это властвующее и царственное (багрец — знак царственности) начало само покорно женщине, попирающей его и сидящей на нем. Нет никаких оснований говорить о подчинении силе, о победе над зверем и приведении его в покорность путем завоевания и т. п. Это положение зверя является результатом того же обольщения, опьянения, блуждания и обмана. Внешне это отношения добровольного свободного подчинения. Зверь сам по себе преисполнен «именами богохульными». Если отвлечься от позднейшего смысла слова βλασφημία — богохульство, а взять более обычный и исторический более ранний, первичный смысл его, то можно сказать, что зверь преисполнен ругательными или злословящими именами; еще точнее будет перевести: злоутверждающими и в этом смысле злословящими, злопрославляющими (а потому и богохульными) названьями. Можно сказать, что то зло в окончательных целях, вернее, зло в подмене окончательных целей половинчатыми и частичными достижениями, к которому стремится, провозглашая их, эта организация зверства, осуществляется восседающей на нем женщиной, собирающей в своей чаше все мерзости и нечистоты, связанные с блужданьем и путаницей, порождаемыми ею.

Эта великая блудница, как она рисуется в начале XVII главы Откровения, является не чем иным, как завершенным и законченным результатом ограниченного земного строительства, ставящего себе задачей ограниченную, частичную организацию зверских и скотских стихий, бушующих в человечестве. Организованные на этих путях народы и водители их, цари, добровольно склоняются перед этой формулой общения, где нет внешнего принуждения, где видимо господствует свободное влечение (хотя бы и под влиянием опьянения) и где происходит осуществление каждым своих как бы индивидуальных и внешне, видимо, никем не навязанных ему целей, хотя бы они и были злоутверждающими и богохульными. Такое возникновение на почве организованного зверства свободной и увлекающей человечество организации вызывает стремление к всяческому украшению и обогащению ее, а переход от этого лечения к использованию его в качестве дела, в качестве способа и метода обогащения, ведет к наполнению чаши, которую она предлагает человечеству в вместилище мерзостей и блудодейства.

Такова внешность этой женщины и отношение ее к окружающему. Но ни покорностью пред нею зверя, ни ее роскошной одеждой и драгоценностями, ни ее деятельностью по опаиванию человечества всяческой мерзостью не исчерпывается ее содержание. Помимо этой внешней стороны имеется внутренняя, имеется имя, на которое она откликается, которое сознает своей внутренней задачей и целью, подлежащей осуществлению. Это имя мы видим написанным у нее на челе, т. е. запечатленным в ее сознании в качестве ее самоопределения. Имя это и связанные с ним определения его таковы, что из них выясняется ее сущность и смысл существования. «Имя написанное: Тайна — Вавилон — великая мать проституток и мерзостей земли»[343]. Прежде всего, в самом главном и начальном имени — тайна — мы имеем дело с своеобразной двусмысленностью и игрой понятиями. Достаточно взять это имя в контексте простого вопроса и ответа, чтобы это стало безусловно ясным. «Как твое имя?» — «Тайна»... Существо имени, по самому смыслу своему, заключающееся в раскрытии сущности, отрицается таким ответом. Имя, смысл, задача и цель существования этим ответом отрицаются — имя блудницы утаено; она не имеет своей задачи и цели, выраженной в имени, или вернее, ее задача в отрицании имени, в сокрытии его.

Подтверждение этому мы найдем в дальнейших именах и их характеристиках, приведенных в рассматриваемом нами (XVII, 5) месте. «Вавилон» — но и имя Вавилон значит «смешенье», «путаница»[344], великая путаница — таково самоопределение этого образа и, естественно, что всякая тайна с неизбежностью ведет к путанице и смешению. Раз есть тайна и загадка, то каждый волен разгадывать ее по-своему, всякий может приписывать ей то, что он увидел, о чем догадался и что раскрылось ему. Всякая тайна всегда влечет за собой несовершенство ориентировки, ставку на незнание и субъективизм, обманывающий и самообманывающийся. Смысл тайны заключается в приманке и обольщении; будь это торговая тайна или мистическая, она всегда связана с мистификацией, вольной или невольной, обманом, корыстным или не преследующим целей обогащения, но всегда стремящимся путанную и хаотическую пустоту прикрыть непонятой и непонятной для непосвященных полнотой на деле мнимых, но предполагаемых реальными ценностей.

Естественны и понятны в таком истолковании другие определения той же тайны: «мать проституток и мерзостей земли». Сама по себе проституция как таковая возможна только на почве исканья и блужданья, попыток найти частное и многократное удовлетворение там, где должна быть однократная самоотдача любви. Только незнание, замутненность, затуманенносгь и затемненность первообраза, к которому направлены все стремления, увлекает на этот путь обманчивых исканий и неосуществимых, неутолимых достижений. Это постоянное развертывание и разворачивание, разоблачение образа, кажущегося прикрытым какой-то манящей тайной, построенное на искании чего-то данного, наличного и дарового там, где нужно найти, построить и осуществить трудом, это раздевание образа (вместо одевания — облачения его), критика и раскрытие стремящегося скрыться, хаотического в своей основе начала, постоянное устремление к этому первичному и первоначальному хаосу и есть не что иное, как существо всякого разврата, который рано или поздно приводит к отвращению.

И естественно, что следующее за словами «мать проституток» определение, говорящее о «мерзостях земли», упирается именно в это представление об отвратительных и гнусных явлениях, вызывающих тошноту и срам. И конечно, существо, сосредоточивающее в себе все эти начала, не может быть ничем иным, как Тайной-Вавилон. Только тайна и смешение, путаница, могут обеспечить влечение к тому, что в открытом и откровенном виде является не чем иным, как первоисточником отвращения и тошноты и матерью гнусностей и мерзот, делая его притягательным центром для вождей человечества и для человечества.

Но подобный увлекающий и упоительный образ, скрывающий под маской тайны и смешения свою исконную нечистоту и безобразие, не может существовать вне своего обманчивого покрова. Всякая попытка раскрыть его существо, за обманчивой пустотой названия (Тайна) найти существенную и достойную цель должна будет вызвать со стороны подобного рода организации решительное противодействие. Всякая организация, в качестве последней инстанции ставящая тайну и на ней строящая все свои отношения, естественно, агрессивно настроена против всякого, кто ставит себе задачей раскрытие и разоблачение тайн всякого рода. Можно сказать, что в первую очередь она будет бороться с теми, кто стремится внести свет в туман и мрак обольщающей тьмы. Если самое слово «святой» коренным образом связано с мыслью о свете, освещении и просвещении темных начал, если «свидетельство Иисусово», доказательство опыта Иисуса, представляет не что иное, как попытку утвердить жизнь у самых крайних пределов тьмы, осветив глубины ада и показав победимость смертного мрака, то естественно ожидать, что организация сокрытия цели, строящаяся на принципиальной тайне, скрытности и обмане, должна будет бороться со всеми теми, кто утверждает, что «нет ничего тайного, что не стало бы явным». При этом следует учитывать, что вообще самоотстаивание подобного обманчивого идеала, скрывающего свою внутреннюю бессодержательность, возможно только в условиях опьянения и самообольщения. Только самоувлекающиеся могут увлекать; таинственность и тайна требуют, чтобы мистификатор сам был убежден, хоть частично, хоть под влиянием опьянения, в том, что он отстаивает или пытается отстоять, и боролся бы, упоенный убежденностью в своей правоте. Что это так, видно из следующих слов Откровения (XVII, 6): «Я видел, что жена упоена была кровью святых и кровию свидетелей Иисусовых, и, видя ее, дивился удивлением великим».

Упоенная и опьяненная в борьбе с разоблачителями ее внутренней пустоты организация, обольщающая и обманывающая всех, кто подходит к ней, организация, попирающая и подчиняющая себе даже звериные, воинствующие начала общежития и обращающая их в опору для себя, естественно, способна вызвать удивление. Марево, держащееся само собой, пустота, прикрытая тайной и путаницей и овладевшая сознанием вождей человечества и народами мира, — таков этот удивительный образ. В нем поражает зрителя и внутренняя пустота и бессодержательность, бессмысленность, в конечном итоге, путаницы и блуждания, на которые растрачивается так много сил, и в то же время отсутствие видимой силы и принуждения, связанное с увлекательностью и способностью подчинить, загипнотизировать человечество, доходящей до того, что целые народы извращают под ее влиянием направление своей деятельности и истощают свои силы в следовании по ее путаным, бесплодным путям.

Но, с другой стороны, если и поразительно подобное образование, социальная организация, где центральным нервом является стремление скрыть и укрыть что-то от каждого сочлена ее, то все же при пробудившемся сознании, при росте и усилении его, ясно, что сила и мощь этого образа временны и он сам в себе носит начала своего разложения и уничтожения. И слова ангела, говорящего: «чего ты удивляешься? я тайну этой женщины тебе скажу» (XVII, 7), не являются чем-то неожиданным. Загадочность и таинственность образа могут быть легко разоблачены, загадка может быть разрешена, и дальнейшие стихи (XVII, 8-18) дают разгадку, описывая путь к гибели, которая неизбежна для этого великого человеческого объединения («жена же, которую ты видел, есть великий город»), великой организации объединения человечества и властвования над народами мира («...великий город, царствующий над земными царями» — XVII, 18).

Описание этого процесса гибели великой блудницы, которую, в конце концов, уничтожает багряный зверь, на котором она сидит как на своем основании, является результатом отношений ее к зверю. Естественно, что вопрос об отношениях организации, сущностью которой является путаница и блуждание, к организации зверства, — является вопросом, требующим особого рассмотрения. Уже сейчас ясно, почему невозможен и не будет иметь решающих результатов словесный бой, словесная борьба против этого, облеченного облаком марева и обмана, образа человеческого общения. Самый принцип, глубинное внутреннее начало (если вообще можно говорить о глубине в применении к этой организации), которым держится великая блудница, это обман и подмен, органическое искажение и передергивание, и в этом качестве с ней невозможно говорить, она не может быть просвещена светом сознания, ибо, отрицая его, сама стремится укрыться, если не в мрак, то, во всяком случае, в полумрак тайны, где смещены образы, где затруднено выяснение и различение.

С этой точки зрения представляется существенным проследить некоторые черты, ближе определяющие характер того социального образования, которое в данном случае символизируется в рассматриваемом ныне женском образе. Ведь говоря о том, что основой его является «тайна», мы еще недостаточно определяем подлежащую сущность. Мы знаем организации, в основе которых лежала тайна, но они видимо не имели такой мощи, о которой идет речь в настоящей связи. Элевзинские мистерии и связанные с ними учения, прикрывавшие пустоту небытия тайной, открывавшейся только для небольшого количества посвященных, могущих вместить и вынести на своих плечах весь ужас открывавшейся им безнадежности небытия, не были такой силой, о которой можно было бы сказать, что она царствует над царями земли. Вообще ни одна организация мистики, утверждающая тайну как принцип, не имела и не имеет такой власти, хотя в отдельных случаях возможны и встречаются утверждения об огромной власти (например, масонство), которой они якобы обладают. Очевидно, говоря о великой блуднице, великой организации и политической системе блуда, путаницы и обмана, приходится искать другие определения, характеристики и черты, дополняющие то, что сказано нами выше. Эти черты даны в главе XVIII Откровения, рисующей ее гибель.

Эта глава позволяет говорить, что в этом образе символизируется, в первую очередь, свободная внешне организация человечества, построенная на торговле как на своем первоначале. «Все купцы земные разбогатели от великой роскоши ее» (XVIII, 3). Это — организация мирового объединения на почве торговли и обмена, создающего увлекательные приманки богатства, являющегося призрачным способом обеспечения жизни, к которому стремится все человечество. Можно сказать, что так понятый, этот образ дает возможность связать в одно целое ряд черт, характеризующих это социальное образование. Действительно, основной и единственной задачей каждого человека, в сущности, является стремление отстоять и обеспечить свою жизнь и возможность прежде всего своего существования. В условиях свободного обмена подобная деятельность человека стимулируется не этой задачей, а стремлением получить «богатство» как средство к поддержанию жизни. Основная и первичная задача подменяется, и вместо реальной цели спасения и охраны жизни ставится приманка — богатство, на приобретение которого затрачиваются все силы и для достижения которого допустимы все средства. Приманка — это не что иное, как постоянный обман, подмен достижимого реального нереальным и мнимым. Поддерживать же этот обман можно только тогда, когда он оправдывается окончательной, недоступной и недостижимой инстанцией — тайной.

Но вопрос о тайне заставляет думать, что торговля и вообще объединение на почве торговли является только одной стороной этого образа. Сама по себе взятая торговля является здесь тоже лишь символом, лишь наиболее понятной формой жизни, ущербной, не доведенной до сознания и не просветляемой мыслью или, вообще говоря, жизни, обреченной на слепоту, и особенно в окончательной своей инстанции, в вопросе о конце и о последней конечной задаче. Торговля как символ сводится к системе отношений, построенных на неполноте отдачи и частичности, дробности получения. Целое остается невидимым, неизвестным и непонятным, а для отдельного акта даже ненужным. В дальнейшем, в случае превращения в самоцель, торговля вынуждена апеллировать к тайне; сама по себе средство, она не может иначе обосновать то основоположное значение, которое она стремится приписать самой себе и которого она, в сущности, не имеет. Только с введением в идеологию тайны может ущербная форма общения стать каким-то социально организующим началом, причем это последнее всегда будет связано с частичностью и недостаточностью отдачи, с обманом, обольщением и опьянением фиктивной деятельностью, стимулируемой системой приманок, подмениваемых в тот момент, когда достижение, цель казалась близкой и достижимой.

Итак, в лице рассматриваемого образа мы имеем дело с представлением, одна из сторон которого символизируется великой хозяйственной системой (домостроительством), построенной на торговле, на обмене (и, следовательно, на обмане). Этот образ великой торговой организации особенно удобен в том отношении, что судьба и гибель таких образований неоднократно имела место в истории. Понятно поэтому, что ее гибель рисуется Откровением (XVIII, 11-13) как грандиозная и стремительно протекающая социальная катастрофа, в которой уничтожались основы мировой торговли. «И купцы земные восплачут и возрыдают о ней, потому что товаров их уже никто не покупает, товаров золотых, серебряных и камней драгоценных и жемчуга, виссона и порфиры и шелка, багряницы и всяческого древа благовонного и всяческих изделий из слоновой кости, и всяческих изделий из дорогих дерев, из меди и железа и мрамора, корицы, фимиама, мира, ладана, вина, елея и муки, пшеницы и скота, овец, коней и колесниц, и тел и душ людских».

Все это перечисление объектов торговли, от предметов роскоши через изделия промышленности до продуктов первой необходимости и широкого потребления, заканчивается указанием на результаты самого процесса торговли, ведущего к тому, что, в конечном итоге, даже самые субъекты обмена: люди, их тела и души становятся объектами ее. Процесс торговли превращает людей в свои орудия, где все и вся становится предметом торга, и, наконец, самая жизнь людей котируется, как товар. Обольстительные и обманчивые возможности богатства, представляющего не что иное, как способ обеспечения существования гибнут стремительно, поскольку человечество приблизилось к осознанию тщетности его, как пути, дающего действительную, полную обеспеченность жизни. Страна, центр мировой торговли, мировой приморский город, или шире, хозяйственная система, организующие мир на основе торговли, гибнут быстро и стремительно («в один день придут на нее все казни, смерть и плач и будет сожжена огнем, ибо силен Господь Бог, Судящий ее» — XVIII, 8). Огромное количество фикций и условностей, кажущихся затвердевшими и прочными, в момент обнаружения их истинной природы, рушатся, и человеческое сознание, проясняющееся в кратчайшие сроки, уже не в силах мыслить устойчивым и реальным то, что является зыбким и мнимым. Отношения обмена и связанные с ним обязательства, основанные на приманке, сразу становятся ненужными, как только выясняется и становится действительной возможность построить жизнь и ее обеспечение на других, непосредственных, прямых отношениях взамен обходных и косвенных.

Возникает вопрос, не рисуется ли в этом описании падения великой блудницы, в сущности, обычное и не раз имевшее место в истории падение великого торгового государства? Образы, которые употреблены в этом описании, возводят нас к другим библейским описаниям, как, например, к гибели Тира[345], да и вообще падение великих торговых империй носит довольно много общих черт. Можно утверждать, что рассматриваемая здесь глава XVIII не дает основания для такого заключения. В ней дается описание не крушения города или государства, а самой системы. Самая гибель великой блудницы не есть обычное возмездие, по закону талиона[346] ^— око за око, зуб за зуб. Это двойное воздаяние, сугубое наказание, как это усматривается из следующих стихов XVIII, 6, 7: «Воздайте ей так, как и она воздала вам, и вдвое ей воздайте по ее делам; в чаше, в которой вам она готовила вино, ей приготовьте вдвое. Сколь славилась она, роскошествуя, настолько ей воздайте мук и горестей; ибо она говорит в сердце своем: сижу царицею, я не вдова, и не увижу горя». Здесь не однократное возмездие, ибо здесь, в конце концов, два преступления. Одно — непосредственное зло, причиняемое деятельностью (торговлей и связанными с ней бедствиями), а другое — обольщение, признание и провозглашение этих методов воздействия единственно правильными и должными. Самоудовлетворенность ее («сижу царицею») усугубляет казнь.

Это сугубое наказание рисуется как уничтожение самых основ и возможностей восстановления этого порядка. Если обратить внимание на стихи, следующие за цитированными выше (XVIII, 12-13), то там мы находим указание на то, что восстановление этого строя, основанного на обольщении, обмане и приманке, уже невозможно, ибо «плодов, угодных для души твоей, не стало у тебя и все тучное и блистательное удалилось от тебя; ты не найдешь его уже» (XVIII, 14). Эта бесповоротность удаления, невозможность вернуть бывшее благополучие свидетельствует о каких-то новых и принципиальных переменах в мире, о создании каких-то новых отношений, позволяющих вполне изгнать из мира обольщение, построенное на тайне и на влечении к ней. Один, взятый сам по себе, факт существования великой путаницы, основанной на торговле, и наличность всех социальных бедствий и зол, которые он влечет за собой, недостаточен, так как разрушенную форму общения нужно чем-то заменить, и те возможности, которые открывает она, необходимо заменить чем-то большим, покрывающим и превосходящим те блага, которые давала и могла дать эта мировая система общения, построенного на обмене.

Основания для такого суждения дает описание ангела, провозглашающего падение великой блудницы. В рассматриваемой главе XVIII гибель эта провозглашается двумя ангелами (вестниками) и голосом, как можно думать, Божиим. При этом первый из ангелов относительно немногословен. Сам он и его появление рисуется в следующих словах (XVIII, 1): «После сего я увидел иного Ангела, сходящего с неба и имеющего власть великую; земля осветилась от славы его». Это появление нового ангела, после видения женщины, восседающей на звере, и истолкования этого образа ангелом, одним из числа имевших семь чаш гнева, отличается от прочих видений и от иных появлений ангелов тем, что этот ангел не является только провозгласителем каких-то событий. Только о трех ангелах в Откровении говорится как об ангелах, не только провозглашающих или исполняющих что-либо (трубящих в трубы, изливающих чаши гнева, провозглашающих веления и т. под.), но и как имеющих какие-либо особые, специальные задачи. Так, уже выше были рассмотрены стихи XX, 1-2, в которых ангел, сошедший с неба, молча и без дальнейших слов заковывает дракона. Кроме ангела главы XVIII, 1, в главе XIV, 18 говорится об ангеле, выходящем от жертвенника и имеющем власть над огнем. В рассматриваемом месте речь идет об ангеле (вестнике), имеющем «великую власть». Это соединение понятия вестника и власти равносильно соединению провозгласителя и осуществителя, так как власть только тогда власть, когда она осуществляется. При таком соединении естественно подумать, что это ангел, властно осуществляющий разорение великой блудницы, но против такого суждения прямо говорят предшествующие рассматриваемому месту стихи XVII, 16-17, где разрушители эти указаны прямо[347]. Да и вообще, как можно усмотреть даже из поверхностного рассмотрения глав XVII и XVIII, божественные силы, силы сознания и разума не участвуют непосредственно в разрушении этой системы и оно совершается в силу внутренних противоречий, заложенных в ней самой.

При таком положении, естественно, возникает вопрос, что это за власть, принадлежащая этому первому ангелу, и притом такая власть, что «земля осветилась от славы его» (XVIII, 1). Если мы обратим внимание на то, что употребленное в рассматриваемом месте слово έξουσία обозначает прежде всего «возможность», а затем уже «власть», то приведенные стихи дадут нам ряд иных ассоциаций, в большей степени способствующих уяснению существа дела. Появление ангела-провозвестника, обладателя какой-то великой возможности, такой, от которой освещается вся земля, является моментом, когда решается вопрос о гибели великой блудницы. Вестник великой власти, великой возможности, которая открывается для человечества, является в то же время глашатаем гибели той системы, которая уже становится ненужной и неспособной давать даже то, что она давала человечеству. Тот свет, которым освещается земля после раскрытия тех возможностей, которые возвещены и открыты человечеству этим вестником, естественно, навлекает, накладывает покров тьмы и мрака на систему, неспособную даже воспринять эти возможности. Понятно поэтому, что ангел этот выступает и как провозгласитель гибели для великой столицы, все существование которой построено не на свете, а на обольщающем полумраке, влекущем к блужданию и путанице.

То, что провозглашается этим ангелом, выражено в следующих словах Откровения (XVIII, 2-3): «И воскликнул он сильно громким голосом, говоря: пал, пал Вавилон, великая блудница, соделалась жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, всякой нечистой и отвратительной птице, ибо яростным вином блудодеяния своего она опоила все народы, и цари земли любодействовали с нею и купцы земли разбогатели от великой роскоши ее» (греческий текст — «от силы высокомерия ее разбогатели»).

Итак, этот ангел, выступая как провозгласитель гибели, указывает не только на уничтожение обольстительной столицы мира, обманчивого центра мирового единения. Провозглашая эту гибель, он описывает то, во что превратится она в результате обнаружения и осуществления тех светоносных возможностей, провозвестником которых он является. Великая столица Вавилон, после своего падения, делается пристанищем «всякому нечистому духу, всякой нечистой и отвратительной птице»; сгущение атмосферы обморачивания и обольщения, которым она охвачена, ведет за собой невозможность жизни в ней, и только нечистые существа, пропитанные духом тленья и разложения, оказываются в состоянии жить в ней. Она становится приютом хищной птице, пожирающей падаль и разлагающиеся трупы. Причиной этого является ее блудодеяние.

Провозглашая гибель этой столицы мира, ангел дает перечисление ее преступлений, позволяющее несколько иначе оценить существо этой системы. Запутывая и затемняя атмосферу, обморачивая, обманывая, опьяняя и обольщая своими приманками человечество, она опаивала возбуждающим (яростным, разжигающим, приводящим в ярость) вином блудодеяния все народы. В то же время цари земли любодействуют с нею и купцы земли «разбогатели от роскоши ее великой». В этих словах мы имеем дело с повышающейся шкалой осознания и уяснения себе существа того воздействия, которое оказывает великая блудница на общающихся с нею. Народы она опаивает. Элементарное влечение к вину, к началу возбуждающему и обостряющему жизнедеятельность, при отсутствии указания достойной цели, способной поглотить и разрядить с пользой эту жизнедеятельность, влечет за собой извращение существа того воздействия, которое присуще вину, превращая его в слепой разряд деятельности, в яростное опьянение, затемняющее и погашающее сознание народов. Это низшая ступень, где потухающее сознание почти не ответственно за то зло, которое оно способно причинить и неизбежно причиняет и опьяненному, и общающимся с ним. От царей земли не приходится ожидать такого пассивного положения; они любодействуют с блудницей, т. е. их отношение к ней активно, но активность эта не надлежаще направлена. Они сознают то, что делают, продавая, предавая и отрекаясь от возложенных на них задач инициативного и направляющего воздействия на большинство человечества и подменяя задачи, которые возложены на них, суетой и путами юридических и экономических фикций. Но ближе всего и крепче всего с блудницей связаны купцы земли. Они не только не опьяняются и не только действуют, путаясь с нею, но используют в своем интересе порождаемую ею путаницу, блуждания и заблуждения завороженного, зачарованного ею человечества.

Приведенный выше греческий текст, где говорится о том, что они разбогатели от «силы высокомерия ее», — еще ярче, чем русский перевод, говорящий о богатстве, проистекшем от «великой роскоши ее». Богатство, т. е. способ и путь обеспечения жизни, вырастающий на чужой роскоши и расточительстве, т. е. на чем-то, хоть извращенно, связанном с отдачей, еще не столь большое зло и не такая уж вина. Несколько иной ход мысли является при чтении греческого текста. «Сила высокомерия», как основание их богатства, дает основание говорить о существе тех мер и измерителей, которыми оценивается в торговле свой товар и свои блага. Богатство здесь составляется в силу высокой оценки своих мер и своих расчетов, в силу гордости имущего и обладающего и унижения неимущего и не могущего поэтому противопоставить имущему свою меру и свою оценку.

Купцы как таковые в силу этого своего положения в торговой сделке, являются высшим порождением блудницы, подлинными органами ее. «Купцы твои, — говорится о них, — были вельможами земли и волшебством твоим народы все в заблужденье введены» (XVIII, 23). Следует отметить, что гибель великой блудницы, видимо, влечет за собой гибель этих вельмож земли. Гибель мировой организации, построенной на торговле, предшествует гибели остальных организационных форм, имеющих в своей основе стихийно-зверские начала, и в рассмотренном нами выше словесном бою (XIX, 18-20) гибнут все организационные формы, существование которых неизбежно в условиях социального гнета и принуждения. Но там нет в числе гибнущих купцов. Можно думать, что они уничтожаются раньше, в тот момент, когда гибнет основа и начало их существования: великая блудница, Вавилон, которую они не устают оплакивать.

Цари земли точно так же оплакивают падение великой блудницы, но плач их сравнительно невелик. Ему отведено только два стиха (XVIII, 9-10), тогда как плач торговцев, приведенный в рассматриваемой главе, растянулся на девять стихов (XVIII, 11-19) Равным образом, отношение тех и других к этому событию не одинаково. Впрочем, в одном и те, и другие окажутся одинаковыми — в своем страхе и стремлении избежать постигшего этот центр мировой торговли бедствия. И одни и другие, плача, «станут вдали, страшась ее мучений» (XVIII, 10,15). Но цари будут оплакивать «крепость» и силу этой организации, которая стремительно рушилась («ибо в единый час пришел твой суд»). Купцы же будут оплакивать падение самой торговли («ибо товаров их никто уже не купит» — XVII, 11), перечисляя, как это уже сделано выше, все те товары, которые теперь уже становятся ненужными, недоступными. «Плодов, угодных для души твоей, не стало у тебя, и тучное и все блистательное удалилось от тебя, — и ты уж не найдешь его» (XVIII, 14). Они оплакивают уничтожение столь великого богатства («Ибо в единый час богатство такое уничтожено»), совместно с корабельщиками и всеми торгующими на море, обогатившимися драгоценностями гибнущего города, который «опустел в единый час» (XVIII, 19).

Уже из приведенных выше отдельных мест видно, что гибель и падение этой великой системы мировладычества, основанного на обольщении и на торговом обмане, протекает исключительно быстро. Эта быстрота и стремительность падения, острота протекающего кризиса трижды упоминается в рассматриваемой главе (XVIII, 8, 19 и 21) и каждый раз с все большим и большим подчеркиванием скоротечности происходящего разрушения — сначала «в единый день», затем «в единый час» и, наконец, в единый миг, поскольку об этом можно судить по описанию этого крушения в XVIII, 21, где говорится: «Один могучий ангел камень взял, подобный жернову большому, и в море ниспроверг его, сказав: с таким стремлением низвержена будет великая столица Вавилон и более ее не будет».

События, которые совершаются в этот день и час, правда, различны, но указание на них только подчеркивает быстроту разрушения. В единый день на нее обрушиваются все наказания, «смерть и плач и будет сожжена огнем, ибо силен Господь Бог, судящий ее». Но еще меньше времени нужно для окончательного уничтожения ее, и оплакивающие великую столицу корабельщики оплакивают ее потому, что она «опустела в единый час» (XVIII, 19), и потому, что «в единый час погибло такое богатство» (XVIII, 17).

Если рассматривать подлежащие места Откровения изолированно, то можно было бы думать, что в них рисуется только социальная катастрофа, только гибель торгового государства, уже неоднократно имевшая место в истории. Внешне ее легко можно было бы сопоставлять с близким к ней описанием гибели Тира (книга пророка Иезекииля гл. XXVI, XXVII, XXVIII). Однако позволительно думать, что здесь речь идет о более глубоком процессе. Что это падение не есть только гибель торгового государства и торговой столицы мира, можно судить еще и по тому, что вместе с гибелью этой великой столицы гибнет и все то, чем обусловливается и обосновывается самая возможность ее существования. «Великая власть» ангела, провозвещающего ее гибель, огромные возможности, открывающиеся им миру, таковы, что можно говорить об уничтожении и упразднении самых основных и глубинных предпосылок, создающих почву для существования такого образования. Происходящая катастрофа является не только внешней, в каковом качестве она уже охарактеризована как гибель торговли и торгового центра, как это явствует из выше приводимых стихов, подтверждающих это. Но уничтожается и гибнет вместе с нею нечто, существенно более важное, в корне меняющее все установки и все умонастроения и направления деятельности человечества. Об этом дают представление стихи XVIII, 22-23. Великий ангел, стремительно низвергающий в пучину моря жернов, говоря, что более не будет подобного города, перечисляет, что же уничтожается с ним и в нем: «и голоса играющих на гуслях, играющих, поющих на свирелях и в трубы трубящих в тебе уже не слышно будет; уже в тебе не будет никакого художника и никакого художества; и шума жерновов в небе уже не слышно будет и свет светильника уже не явится в тебе, и голоса невесты с женихом в тебе уже не слышно будет...».

Это перечисление определяет, главным образом, то, что составляло существо и основу этой организации, для чего служило ее «волшебство», чаровавшее и вводившее народы в заблуждение, на чем строили свое богатство и что обслуживали ее купцы, ставшие «вельможами земли». Анализируя эти строки, в первую очередь естественно остановиться на последних, завершающих это перечисление словах: «и голоса жениха и невесты в тебе уже не будет слышно».

Это окончание текста подобно уже рассмотренным выше стихам (XVIII, 11-13), где приведено соответственное перечисление объектов торговли, заканчивающееся самыми главными: душами и телами людей, позволяет думать, что соответственные слова о женихе и невесте, будучи поставлены в конце, являются заострением всего того ряда образов, который дан в стихах XVIII, 22-23. Можно думать, что если бы в них речь шла только о прекращении жизни в этом городе, то было бы сказано, что «плача новорожденного в тебе уже не слышно будет», или вообще для этого описания можно было бы взять какой-либо иной образ.

Чтобы уяснить смысл, заключающийся в приведенных стихах, надлежит иметь в виду следующее: город как символ имеет и может иметь два значения, в зависимости от того, на какую сторону его обращается внимание. В своем первичном и исходном значении город — это крепость, это место охраны жизни от врага, от нападения, место защиты и обороны. В этом качестве понятен ряд образов, который приводит в Откровении к тому, что нами названо «священным урбанизмом», — это «гора Сион» (XVI, 1) как крепость, как начальное место борьбы с стихиями хаоса, это «стан святых и город возлюбленный» (XX, 8) и, наконец, это «Новый Иерусалим» последних глав этой книги. Смысл и задача города с этой точки зрения заключается в постоянном устойчивом объединении человеческих обществ в их борьбе за жизнь. Соединение сил человечества в городе, как центре общения, облегчает исполнение этой задачи и делает ее осуществимой.

Но наряду с этой основной задачей, защитой и охраной жизни, город, оказывается, связан с второй и вторичной, извращающей его природу возможностью, направляющей собранные в нем силы не по пути жизни, а по пути смерти. Под защиту крепостных городских стен укрывается торговля. Возле города или в нем находит себе место рынок, ярмарка. Ремесло и промышленность, необходимые для обороны и охраны жизни, обращаются на обслуживание торговли, устройство развлечений и приманок. Безопасная, вернее, обезопашенная городская жизнь ведет к забвению той основной задачи, которая стоит перед городом, к извращению его путей. Наиболее ярко это извращение и перерождение природы города изобразил Н. Ф. Федоров[348][349]. Согласно его построениям, все свои силы, предназначенные служить защите жизни живущих и «имеющего восстать» праха предков, такой город обращает на служение женщине и на борьбу из-за нее мужчин. Идеал «охраны и восстановления жизни» подменяется самодовлеющим идеалом «брачного пира», который сам по себе, рядом незаметных переходов, влечет за собой борьбу всех против всех, заканчивающуюся торжеством смерти. С этой точки зрения рассматривая город, городской строй и быт, и городскую цивилизацию, в сопоставлении с сельским и родовым бытом, приходится признать, что все это является бытом блудных сынов и блудных дочерей, оторвавшихся от родства и отечества и превративших всю жизнь в брачный пир. Такой извращенный городской быт, в своей основе, построен на протенцировании, доведении до высшей степени напряжения и кипения похоти, полового влечения. Всякая городская жизнь, создающая искусственную обстановку и видимую обеспеченность от натуральных природных бедствий, безопасность от них, в своем высшем и окончательном устремлении представляет не что иное, как собрание женихов, стремящихся найти себе невест, для обольщения которых необходимы все приманки торговой и индустриальной цивилизации, невест, которые сами служат приманками для женихов, возбуждая между ними соревнование и борьбу, начинающуюся в форме состязания нескольких женихов за невесту, переходящую в конкуренцию всякого рода, в борьбу за вещи, служащие для обольщения и увлечения в большей степени, чем для удовлетворения необходимых нужд, и завершающуюся смертельной личной и коллективной борьбой в среде человечества, классовой и международной. Весь смысл существования направленного на эту сторону города и органически связанного с ним торга сводится к удовлетворению потребностей, среди которых исключительно большое место занимает половая, едва ли не единственная, могущая принимать разнообразные формы, раздувающаяся и представляющаяся в самых различных образах, обольстительно скрывающих природу породившего их импульса.

Не случайно поэтому перед голосами «жениха и невесты» Откровение упоминает о том, что «и свет светильника уже не явится в тебе», очные пиршества, ночные увеселения, для которых необходимо освещение, представляются неизбежным условием такого рода городской жизни. Они же являются средством возбуждения и напряжения господствующих здесь влечений и только при этом искусственном освещении голоса и жениха и невесты выражают с наибольшей точностью сущность всей городской жизни. Достаточно подставить на место «жениха и невесты» другую, подобную же, пару слов: «мужа и жены», «отца и матери», сына и дочери», чтобы всякая внутренняя связь образов, вложенных в рассматриваемые два стиха Откровения, прервалась. Если брачное пиршество вообще не может существовать без «светильника», поскольку оно обычно затягивается до ночи, до момента, когда молодые уйдут в свою опочивальню, то стать окончательною целью, высшею и завершительною задачей и смыслом существования, стать самоцельным и самодовлеющим актом, брачное пиршество и освещающий его светильник могут только в условиях хотя бы видимой обеспеченности от натуральных бедствий, от гибельных воздействий природы, напоминающих человеку о его смертности, о задачах и смысле его существования.

Естественно, впрочем, что одно только искусственное освещение само по себе еще недостаточно для превратившихся в самоцель отношений, сводящихся к брачному пиру, к влечению женихов, вечно стремящихся добиться благосклонности обольстительных невест. Для такого провозглашения брачного пира окончательной и единой целью, необходима еще, хотя бы минимальная, внешняя, обеспеченность жизни, необходима обстановка, которая утверждала и обосновывала бы убеждение в такой обеспеченности. Промышленность города и есть едва ли не главнейший метод такого обеспечения. Создания искусственной обстановки всякого рода, начиная от искусственного освещения, обеспечивающего ночной разгул города, вплоть до создания разного рода вещей и предметов не в месте начального происхождения (добычи) и не в месте их окончательного потребления, а в городе — есть не что иное, как тот способ, при помощи которого горожанин освобождается от мысли об угрожающих и губящих его стихийных силах природы. Обольщающие и обманчивые создания человеческих рук заставляют его забыть о гибели, всечасно угрожающей и ему, и всему остальному человечеству, и тем самым позволяет ему увлекаться брачными, жениховскими и невестиными утехами, поставляя эти отношения центром и вершиной всего. Минимумом того, что нужно городу, чтобы в нем мог держаться этот взгляд, будет обеспеченность питания, а она достигается тем, что город, имея запасы (не им выращенные и добытые) различных продуктов питания, и в частности зерна, сам будет их перемалывать. «Шум жерновов», работа мельниц, готовящих пищу городу, это — тот минимум искусственной городской промышленности, который позволяет держаться общественному строю, зиждущемуся на возведении в конечный идеал брачного пира.

Но такое существование самостоятельной, оторванной от села, от места производства продуктов питания, мукомольной промышленности возможно в городе только тогда, когда город явится сосредоточием ремесла и промышленности, вообще, когда в обмен на сырье для получения продуктов питания он может предложить продукты ремесла и промышленности. Видимая обеспеченность городской жизни позволяет забыть о природных бедствиях, угрожающих человечеству со стороны стихий. Но забыть о распаде и смерти возможно, только благодаря сосредоточению в городах всякого рода технических сил, дающих возможность отгородиться и изолироваться от общих бедствий, угнетающих остальное человечество и тем самым позволяющих в городской отъединенной и искусственной среде забыться в упоениях брачного пира. Наличность в городе ремесла и техники всякого рода есть необходимое условие господства в нем подобного обольстительного идеала. И естественно поэтому, что прежде и наряду с прекращением брачного пира («голоса жениха и невесты»), искусственно обеспечивающего ночную жизнь освещения («свет светильника»), промышленности города, позволяющей жить, не считаясь с общими бедствиями, связанными с добычей пропитания («шум жерновов»), ставится и прекращение городского ремесла, городской промышленности, техники, искусства и художества. «И никакого художника и никакого художества уже в тебе не будет». Если взять употребленные в Откровении греческие термины τεχνίτες и τέχνη, то надо думать, что более широкое и объемлющее значение их в большей степени соответствует существу дела, чем избранное русскими синодальными переводчиками слово «художество» и «художник». Термины — ремесленник, художник, техник, искусник, в переносном значении — мастер, знаток и специалист, и слова — искусство, ремесло, наука, мастерство — вот те смысловые значения, которые вкладываются в эти термины. Без мастеров и мастерства, в самом широком смысле этих слов, невозможно создание той искусственной защитной среды, которая позволяет отвлечь внимание человечества, сосредоточенного в городах, от общих всем бедствий, от непрерывно угрожающей нам гибелью, неустроенной и властвующей над нами природы и дает возможность сосредоточить все свои помыслы и вожделения на наслаждениях, которые дает непрерывный «брачный пир» — цель, задача и смысл жизни всякого горожанина.

Но чтобы эта задача могла осуществиться, необходимо городу сосредоточить в себе этих ремесленников и мастеров, необходимо привлечь их в эти центры искусственной торговой цивилизации, оторвать от других задач и от другой среды, где их знания, силы и мастерство могли бы быть направлены к другим целям, не наслаждения и развлечения, а к целям спасения и обеспечения от общих бедствий. Эта задача обычно выполняется искусством, приманками, развлечениями городского типа. Для того чтобы техники и мастера могли собраться отовсюду в город, отрываясь от той среды, где они нужны, необходимо, чтобы город манил, увлекал и гипнотизировал людей, представлялся местом легкой, волшебной, упоительной жизни, в противоположность тяготам и трудностям жизни, протекающей в борьбе с природой и ее стихийными, губительными силами. Эта задача выполняется городскими развлечениями, первое место среди которых занимает музыка: «И голоса певцов и гусляров, свирельщиков и трубачей уже в тебе не слышно будет».

Рассмотренные стихи позволяют сказать, что таким образом подвергаются уничтожению не только внешние формы торговой цивилизации, ее запасы и фонды, а происходит срыв самой основы ее существования. Не только гибнет торговый центр мира, но уничтожается и самая основа обмена, глубочайшим образом связанного с всяческими обольщениями. Так, падение великой блудницы не есть только социальный, политический переворот, вызывающий падение основанной на торговле цивилизации. Это, прежде всего, падение самого идеала, связанного с поставлением в центр всего блужданья, это раскрытие, постижение, признание бессилия и беспочвенности и отвержение самой сущности гедонического начала, обусловленного установкой городской, питающейся торговлей жизни.

Нет надобности более детально конкретизировать эти положения и устанавливать их связь с другими, уже рассмотренными стихами этих обеих глав, но все же, чтобы закончить наше рассмотрение главы XVIII, нам придется еще остановиться на двух моментах, а именно, на отношении к этой гибели человечества, борющегося за идеалы нового мира, и на том, что же является окончательным поводом, повлекшим за собою гибель всего этого здания.

Ответ на этот последний вопрос мы находим в завершительном стихе рассматриваемой главы. При всей своей видимой простоте, он оказывается значительно сложнее, чем это думается с первого взгляда. Им заканчиваются слова ангела, бросающего камень в море, перечисляющего все то, что должно быть уничтожено в связи с гибелью городского торгового идеала, с уничтожением торговой столицы (центра) мира, в которой купцы стали «вельможами земли» и чьим «волшебством» («опаиванием») введены в заблуждение все народы. Этот стих гласит следующее: «И в нем сыскалась кровь пророков и святых и всех убитых на земле» (XVIII, 24).

Вполне понятным и естественным является то, что на город и порожденную им культуру возлагается ответственность за кровь пророков и святых. Пророки, обличители беззаконий города, и святые, борцы и осуществители противоположного идеала, естественно, вызывают противодействие со стороны той организации, которую они обличали и к разрушению которой они стремились. Об этом прямо сказано в уже рассматривавшемся выше стихе XVII, 6: «Я видел, что жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых...» Естественно, что «всякому пророку надлежит быть убиту в Иерусалиме»[350], т. е. в городе, и если они не убиваются в прямом смысле, то все же преследования со стороны горожан и властей возлагают на город ответственность за смерть святых и пророков.

Но как понимать конец этой фразы: «всех убитых на земле»? Что думать об этой общей формуле, не допускающей какого-либо исключения? Здесь, конечно, возможны два ответа. Первый — суженный, поскольку мы будем говорить об убийстве как таковом, т. е. об убийстве, умерщвлении человека человеком. Убийство на войне, убийство в качестве преступления и убийство как казнь преступника — таковы виды прямого убийства. Если мы примем во внимание, что всяческие войны всегда велись в какой-то степени в связи с торговлей, велись за те блага, которые вырабатывает и концентрирует у себя город, что природа всякого милитаризма и империализма коренится в урбанизме и индустриализме, то ответственность за все это города, вызывающего вражду и войны в связи с создаваемыми им приманками, не будет подлежать сомнению. Равным образом и индивидуальные убийства и убийства-казни, как результат тех же форм существования, вызваны условиями жизни, созданными городской цивилизацией, борьбой за предметы богатства и приманки, создаваемые на почве гипертрофированной городом гедонистической установки.

Несколько сложнее обстоит дело с расширенным пониманием убийства. С этой точки зрения, смерти, называемой многими естественной, нет, а есть умерщвление человека, сознающего, живого и жизнеспособного преобразовательного начала в мире, слепыми и стихийными силами природы. С этой точки зрения всякая смерть есть не что иное, как такое умерщвление, и за все такие умерщвления ответственность возлагается на город, на великую столицу мира, опоившую народы волшебством своим. Но и с этой расширенной точки зрения можно сказать, что в городе «отыскалась кровь... всех убитых на земле». Если смотреть на исторический процесс как на «работу спасения», как на деятельность человечества, осознающего свою задачу, приступающего к ее выполнению и, наконец, осуществляющего ее, то работа эта, с точки зрения Откровения, является не чем иным, как осознанием необходимости для человечества борьбы со смертью, приступом к ней и осуществлением ее, «ибо последний враг истребится — смерть...»[351] И вот в этой борьбе на город возложена особая задача. Будучи центром объединения, концентрации сил человечества, в отличие от разрозненных усилий, он может отдать этому делу значительно больше сил, чем отдельный, случайный человек. Город — это место, где возможна объединенная, действенная «работа спасения», но именно эта задача им не только не выполнена, не только не осознана и не поставлена, но даже наоборот: силы, которые имеются в изобилии в городе, направляются им в противоположную сторону. Основанное на любви дело спасения город подменяет любодеянием, борьбу против смерти — содействием ей. Подмена идеала всеобщего спасения идеалом «брачного пира» есть тот акт, которым вменяется городу всякая смерть, всякое умерщвление, — здесь те самые силы любви и соединения, объединения человечества в единой мысли, в едином чувстве и единой воле, оказываются направленными к смерти и гибели. Любовь, которая сама «сильна как смерть» (а это значит, что она может бороться со смертью и победить ее), сама оказывается превращенной в орудие смерти через любодеяние и блуд. Этим достаточно определяется ответственность города и городской сексуализированной (половой, т. е. половинчатой, половинной — не целой и не целомудренной) культуры за смерть (умерщвление) «всех живущих на земле».

Всем сказанным определяется и отношение к этой организации всех тех, кто так или иначе боролся и борется за осуществление идеала жизни. Они должны выделиться и удалиться из этой обреченной на гибель среды, должны изолироваться от нее, но в то же время они же должны явиться и являются той решающей силой, по суждению которой осуждается и разрушается великая блудница, как об этом можно судить по следующим словам: «Об этом веселитесь небо и святые апостолы с пророками, ибо Бог совершил ваш суд над нею» (XVIII, 20).

Уничтожение великой блудницы есть приведение в исполнение решения о ней святых, т. е. той части человечества, которая борется за осуществление идеала жизни, за создание Нового Иерусалима. Гибель ее есть результат суда святых, т. е. результат полного и отчетливого осознания природы великой блудницы, внутреннего и внешнего и всецелого освобождения от ее обольщений. Пока еще, несмотря на все преступления («Я видел, что жена упоена была кровью святых... и удивлением великим удивлялся» — XVII, 6), избранная часть человечества только удивляется и недоумевает перед тайною роскошной столицы мира, пока еще не понята ее сущность, до той поры она может стоять и держаться, видимо, непоколебимо. Но когда тайна ее раскрыта (XVII, 8-18), после того, как ее основания изучены и осознаны («Здесь — ум, имеющий мудрость» — XVII, 9), когда поняты все заключенные в ней внутренние противоборства, предрешающие ее гибель, и произнесено суждение о ней, тогда естественно, что эти силы жизни, которыми держится всякая организация, претендующая на жизнь, должны уйти от нее. Их отношение, вместо наблюдательно-пассивного («и удивлением великим удивлялся») должно замениться осуждением осознанной гибельности путей этого идеала и уходом из круга ее влияний и воздействий. Речь об этом уходе идет в следующих стихах: XVIII, 4-5, где сказано следующее: «И я иной услышал голос с неба, говорящий: народ мой, выйди из нее, чтоб не участвовать вам в преступлениях ее и не подпасть под поражения ее, ибо грехи ее дошли до неба и Бог ее неправды вспомянул».

Возникает вопрос: связано ли это удивление с какой-нибудь борьбой и участием избранной части человечества в борьбе против великой блудницы? Можно думать, что если вообще позволительно говорить о борьбе со стороны этих сил, то не столько о прямом выступлении их против такого рода организации, сколько о приготовлении и указании на неизбежность в ней самой внутренней и самоубийственной для нее борьбы. Великий идеал гедонизма, мировой организации, построенной на торговле, рушится в силу своих, ей самой присущих, внутренних противоречий. Ушедшие из нее избранные борцы за новое небо и новую землю только приготовляют ей ее участь. Раскрыв и обнаружив ее внутренние противоречивые основы, они тем самым приводят в действие те силы разрушения и распада, которые должны разорить ее до конца. В этом и заключается двойное воздаяние блуднице: она одновременно лишается организационно сдерживающих начал, той соли, которая скрепляет частицы ее, готовые распасться и расползтись в процессе гниения, и в то же время освобождаются силы, противоборствующие ей и взрывающие ее изнутри[352][353][354].

Все сказанное возвращает нас к вопросу об этих силах, которые губят великую блудницу, великую социальную систему, построенную на обмене и торговле. Автор Откровения посвящает этому вопросу десять стихов (XVII, 8-18), в которых говорится об отношениях между блудницей и зверем. Отношения эти описываются в форме ответа ангела автору Откровения, разъясняющего загадку (тайну) этой женщины (XVII, 7), но самое это разрешение дано в образах, в свою очередь представляющих своеобразную загадку, требующую дальнейшего решения. Впрочем, некоторые стороны показанных в Откровении образов не требуют дальнейшего раскрытия. Так, сама блудница является великой социальной системой, охватывающей человечество (людей, народы, племена и языки, XVII, 15), она восседает на звере багряном, находящемся под ней и как бы подвластном ей.

Зверь, о котором уже говорилось выше в главе «Словесный бой» и значение которого в дальнейшем подробно разобрано в главе «Звери», представляет из себя не что иное, как связанную с основными социальными категориями государственно-политического бытия организацию. Это организация социальной стихии в форме организма и в этом качестве, будучи связана с агрессией, нападением, являющаяся организацией зверства. Кроме того, это — правящая, властвующая организация (багрянец — багрец, символ царской власти), государственная или государствоподобная, смысл существования которой заключается в концентрации и вынесении за ее пределы социальной агрессии и вообще всякой борьбы. Можно сказать, что в лице этой организации зверства мы имеем монополизацию и организацию внутренних стихийных противоборств, существующих в человечестве. Существенным для рассматриваемого нами места Откровения является то, что зверь оказывается под блудницей. Организация обмана и обольщения оказывается скрывшей, подавившей, севшей на организацию зверства и агрессии. Политическая и государственная организация, власть оказывается самоподчинившейся организации обмена и торговли, которая облачена и в багрец и в порфиру и богато разукрашена (зверь только багрян). С другой стороны, это отношение не является прочным и устойчивым. Зверь восстает против блудницы и уничтожает ее своими рогами. Такова схема, которую развивает Откровение. Силы политической и государственной организации, агрессии и борьбы, уничтожают торговый блуд и обольщение, упраздняя и стремительно ниспровергая в один день и час все то, чему дивился даже автор Откровения. Однако недостаточно сказать, что сила, которая уничтожает эту систему, находится в ее основании и что это то, на чем она сидит, — багряный зверь семиголовый и десятирогий. Положение с этим зверем обстоит сложнее, и на этом автор Откровения останавливается достаточно подробно в стихе XVII, 8: «Зверь, виденный тобою, был и нет его и должен выступить за бездны и повлечется на погибель; и удивятся те, среди живущих на земле, чьи имена не вписаны с начала мира в книгу жизни, видя, что зверь тот был и нет его и явится».

Эта само по себе трудно связывающаяся с какими-либо ассоциациями характеристика зверя может быть расшифрована, если в качестве начального момента обратить внимание на то, что существенным в приведенных строках является отношение к этому зверю со стороны некоторой части человечества. Появление зверя вызывает изумление у тех, кто не записан в книге жизни. Если иметь в виду, что его появление не первое, то тем самым уясняется смысл этого явления. В первой части стиха говорится о звере и о его судьбе в прошлом и настоящем и о будущей его участи, во второй — говорится об изумлении перед этим появлением, но опущен конец (вторичное — «повлечется на погибель»). Окончательная гибель зверя неясна изумляющимся. Они поражены самым фактом его появления. Каково же это изумление и чему они собственно удивляются? Некоторое объяснение этому можно почерпнуть из рассмотрения того, кто такие эти изумляющиеся. Слово «дивиться», «удивляться» на протяжении 6, 7 и 8 стихов употребляется три раза. В первом стихе говорится об авторском удивлении у созерцающего блудницу. Во втором из слов ангела видно, что нечему здесь дивиться и, наконец, в третьем (8) стихе говорится об удивлении таких лиц, для которых удивление естественно. Созерцателю открывающихся тайн нечему дивиться, для него ничего странного и изумительного не представляют, или, вернее, не должны представлять, ни блудница, ни зверь, ее носящий. Но для тех, кто не видит и не хочет видеть раскрытия тайн, для тех, кто «не вписаны в книгу жизни от начала мира», удивление и естественно и позволительно. Если мы зададим себе вопрос: кто же они, эти изумляющиеся, то нам придется определить их по противоположности: они не вписаны «в книгу жизни от начала мира».

Но тогда является вопрос: кто же вписан? Вписаны борцы за жизнь, созидатели и преобразователи мира, восстанавливающие его в его начальной чистоте. Осуществители жизни, сделавшие ее принципом (началом) и методом (путем своего отношения ко всему, что есть в мире), естественно, входили и входят в план построения мира с самого начала его[355]. Но тогда не вписанные в книгу жизни это те, которые не строят на этом принципе, для которых нормальной является ориентировка не на жизнь, а на смерть, которые смерть, тление и распад, вытеснение и уничтожение признают естественным, неизбежным и желательным концом всего существующего. При такой установке удивление их и понятно и естественно, ибо именно при таком отношении возникает то внутреннее противоречие, которое составляет его основу. Жить и в то же время признавать (явно или хотя бы только скрыто, бессознательно) смерть неизбежной и неотвратимой (т. е. жить для смерти) это значит существовать под постоянным давлением и гнетом, пребывать в вечном скрытом или явном раздвоении, при котором ничего нет твердого и устойчивого, все движется, двоится, падает и давит.

Естественно, что если какое-либо явление или событие выйдет из этого круга замыкающихся в себе противоречий и диалектического раздвоения и хотя бы покажется только устойчивой и самодовлеющей силой, то оно вызовет удивление и изумление. Удивление, по самой сущности своей, всегда укореняется в эту неожиданную смутную надежду на какой-то выход из круга двоящихся, смешивающихся, неустойчивых и движущихся состояний. И естественно удивление не вписанных в книгу жизни, тонущих и барахтающихся во мраке Гераклитовой реки, при новом появлении воплощения зверского начала, которое казалось уже окончательно упраздненным, преодоленным, нежизненным, ненужным и нежизнеспособным. Их удивляет самый факт вторичного появления его. Они видят (и знают) только то, что он был, что его не стало и что явится, но ни то, откуда он возникает (бездна), ни то, что ожидает его (гибель), не является ясным для них. В сущности, удивительным и неожиданным является вторичное появление зверя после великой блудницы. Те достижения, которые кажутся осуществленными и осуществимыми, при господстве этой формы общения, совершенно исключают мысль о возможности восстановления и господства примитивных и упрощенных форм властвования, уже отошедших в прошлое и кажущихся отжившими, осужденными и считающихся совершенно неспособными создать что-либо из того, что создается в условиях приманок и обольщения.

Свобода (правда, в блуждании и путанице), богатство (правда, в качестве приманки обеспеченностью и хотя бы кратким убеждением в прочности своей жизни), счастье и наслаждение (в брачном пире, как идеале) — все это скрывает и маскирует связь этой женщины со зверем. Находясь под нею, он даже не виден для изумляющихся и, в лучшем случае, представляется существом подвластным и покорным. Поэтому появление и осуществление этой формы общения, основанной на принципе элементарного принуждения, представляется странным и удивительным после господства методов увлечения и свободного устремления к видимо, по внешности индивидуально поставленной и самостоятельно осуществляемой цели, хотя бы она была только мнимой и обольщающей.

Существенным в рассматриваемом тексте является указание на то, что зверь «выходит из бездны». При первом упоминании Откровения о звере (гл. XI) о нем точно так же говорится, что он «выходит из бездны». В главе XIII он выходит из глубины морской (из моря). Выход же его, о котором говорит глава XVII, существенен тем, что он представляется окончательным. Первый выход его («зверь, выходящий из бездны» — т. е. выходящий несколько раз или иногда) связан с его борьбой и победой, заканчивающейся убийством двух свидетелей. Второй раз, выходя из моря, зверь выходит во всей своей силе и мощи, увенчанным десятью венцами по числу его рогов. Рассматриваемый нами вторичный выход из бездны позволяет думать, что между моментом второго победоносного появления его и этим последним произошли события, которые опять загнали его в бездну. Это может быть подтверждено указаниями на XIV, 9-11 и XVI, 10[356]. Только после разного рода катастроф могло образоваться царство великой блудницы, прикрывшей собою зверское, непосредственно и агрессивно действующее, принудительное начало, скрывающей его в своей основе, в своем подполье. Такого же рода соображения должны возникнуть при сопоставлении рассматриваемых стихов с словами стиха XV, 2, где говорится о «победивших зверя и образ его и начертание и число имени его» (осознавших и уразумевших его сущность).

Все сказанное позволяет несколько иным образом оценивать это появление зверя. Можно говорить о том, что мы имеем дело с последним, завершительным появлением в среде человечества звериной организации, которое должно закончиться ее уничтожением. В то время как при выходе коронованного зверя из моря, в начальных главах Откровения (XIII, 7) прямо указывается, что «со святыми было дано ему вести войну и победить их», здесь отмечается совершенно обратное явление. Зверь и его органы будут вести борьбу с Агнцем, и этот последний должен их победить. Но смысл появления зверя в этот раз заключается не в одном этом положении, не только это ему надлежит выполнить. В рассматриваемой главе он является органом суда Божия над блудницей, и все образы, которые даны в ней, сводятся к изъяснению взаимоотношений между нею и зверем. Что касается последней, то она уже достаточно определена и охарактеризована выше. Расшифровывая в самом конце рассматриваемой главы XVII, 18 этот образ, ангел говорит прямо: «И женщина, которую ты видел, она — великий город, держащий царство над царями земли». В этом своем качестве царства над царями это столица мира, или, точнее, мировая властвующая организация, символизируемая своей столицей. Ее мировое значение отмечено также в форме намека в XVII, 7, где говорится: «Здесь ум, мудрость имеющий. Те семь голов — семь гор они, и женщина сидит на них». Это место, которое нельзя рассматривать иначе, как намек, указывающий на Рим, на седмихолмную столицу Римской империи, представляет тем самым указание на мировое, планетарное значение этой столицы. Это не просто организация, властвующая над несколькими странами, а сила, подобная Римской империи, при помощи своей столицы господствующей над «царями земли», над всей их совокупностью.

Но, как всякий символ, образ этот — семь голов зверя — имеет и может иметь несколько значений, и автор Откровения тут же дает дальнейшее истолкование его. Они же «и семь царей». Таким образом, нам надлежит здесь остановиться на вопросе о том, что же это за цари? Прежде всего, помимо своего прямого смысла (царь как некоторый носитель власти), нам придется считаться с тем, что цари, о которых идет речь, суть также и прежде всего главы, головы единого зверя, единой организации зверства, сведенного в единую организацию зверского начала в человечестве. С этой стороны очевидно, что такой главой не является, не может и не должен быть обязательно каждый конкретный царь или властитель, при господстве той или иной исторической формы организации этого зверства.

Чтобы разрешить недоумение, возникающее при суждении об этих главах-царях (главных царях или царских, царственных головах) и началах, должно сопоставить все те характеристики, которыми обрисовываются эти органы зверя. Прежде всего, следует отметить, что они поминаются не одни, а обычно одновременно с рогами зверя. В главе XIII, 1 появляется из моря зверь «с семью головами и десятью рогами; на рогах его десять диадем, а на головах его имена богохульные». В рассматриваемой главе XVII под блудницей находится зверь «багряный, преисполненный именами богохульными, с семью головами и десятью рогами». Таким образом, мы имеем картину рогатых звериных голов, причем в первом случае только на головах его, т. е. в его сознающих органах, находятся богохульные имена, во втором случае эти имена, которыми он переполнился уже, отнесены ко всему зверю, представляясь как бы пропитавшими все его органы. В первом случае при появлении зверя рога его увенчаны диадемами, а во втором — они уже лишены их. Конечно, существенным для этих образов голов и рогов является то, что они различаются, будучи в то же время взаимно связаны. Действительно, поскольку одни из них являются головами, другие рогами, постольку отношение между ними, очевидно, определяется как отношение между рогом и головой. С этой стороны, голова есть центральный, управляющий и направляющий деятельность всего организма орган. Это центр и носитель ориентировки и управления, центр инициативного, начального действия. С этой точки зрения, голова, будучи всегда источником действия и началом его, никогда не является органом действия и исполнения. Действовать голова не действует, это не орган защиты или нападения, а орган мысли и, можно сказать, что это даже самая мысль, поскольку для своего воплощения она нуждается в каком-то субстрате, носителе и провозгласителе. В этом смысле употребление в отношении к главам зверя самого слова голова, глава (κεφαλή — κε-φαινω), весьма характерно, поскольку им обозначается и орган мысли, и водитель, руководитель, и управитель организации, и начало, отдельное, замкнутое целое логического (или иного) построения (глава трактата и т. п. выражения).

Резко отличны от приведенных выше смысловых сочетаний те образы, которые связаны с образом рога. Сам по себе рог не мыслится вне головы; это преимущественно орган, связанный с головой, и нужна достаточно большая склонность к отвлечению, чтобы мыслить рог отдельно[357] от головы или не на голове. По самому же назначению своему, рог — это орган действия, нападения, орган, служащий при нападении для того, чтобы разрывать, пороть, разрушать и убивать. Уже одно это позволяет более точно определить те черты, которые присущи тому, кого можно назвать «рогом». Это не носитель мысли и замысла, а осуществитель и выполнитель того, что не им создано и обдумано; это — не думающая и чувствующая ткань нежнейшего мозгового вещества, а затвердевший, обескровленный и лишенный чувствительности орган действия и преимущественно нападения. Если под рогом понимается все выдающееся, подобно рогу, оконечность и вершина (равно и говоря о главе, голове, можно мыслить конец, вершину и верх), то к этому образу необходимо прибавить отмеченные нами свойства. Рог, таким образом, будет высшим осуществителем действия, бойцом и орудием борьбы. Если о главе (голове) можно говорить как о принципе, начале и истоке мысли, то здесь естественно думать о пути и методе действия и о воплотителе его.

Вышеприведенные соображения до известной степени позволят нам ориентироваться в рассматриваемых стихах главы XVII. Семь глав и семь царей, лежащие в основе седмихолмной столицы миродержавства, не могут быть чем-либо иным, как семью началами и принципами, обусловливающими самую возможность создания мировой организации зверства, и семью носителями и выразителями этих начал. Мы думаем, что в свете того, что сказано выше, становятся более или менее ясными и дальнейшие слова, звучащие загадкой, хотя, по словам ангела, они представляют расшифровку образов зверя и блудницы. Семь голов чудовищного зверя суть (XVIII, 10) «И семь царей, из коих пали пятеро[358] и есть один, второй еще и не пришел, когда же он придет, ему недолго быть».

Существование зверя связано с существованием его голов. Это естественно, если принять во внимание существо организации зверства как таковой. Владычествовать, вовлекать и подчинять она может только тогда, когда в ней самой есть что-то нераскрытое и недоговоренное до конца. Соблазн звериной организации и сила ее заключается в подмене ею образа совершенного мироустройства. Поэтому, по мере раскрытия начал, возглавляющих эту организацию, в связи с падением и сомнением в них, по мере гибели носителей и вождей, осуществляющих и провозглашающих соответственные принципы, она истощается. И только к моменту полного осознания, раскрытия и тем самым постижения их как несовершенных, относительных и недостаточных, возможно полное и завершительное раскрытие самого существа зверской организации, о чем уже достаточно ясно говорится: «И зверь, который был, и нет (которого), и есть восьмой, и есть из тех семи, и в гибель удалится»[359] (ХVII, 11).

Поскольку осуществление всякого принципа совершается через живых лиц и деятелей, наиболее яркий осуществитель соответственного начала есть как бы живое его овеществление, постольку понятно, что рассматриваемый стих обычно истолковывается как указание Откровения на живого осуществителя звериного начала, на антихриста. Такое указание вполне естественно, если учесть, что, с одной стороны, речь идет о завершительных моментах исторического процесса и что подобный личный момент органически связан с осуществлением всякого начала, раскрывающегося при помощи отдельных личностей. Но приведенный выше стих гораздо более интересен в другом отношении. Откровение не занимается много личностями, как бы важна ни была играемая ими роль. В космических и историософических перспективах Откровения, где рисуется переход от стихийной истории бывания к творческой истории преобразования, главное место занимают принципы и их осуществление, а не носители этого осуществления, как бы сами они и их судьба ни была интересна. Так, в приведенном стихе указывается, что «зверь есть восьмой» (царь), имеющий, очевидно, явиться после кратковременного властвования седьмого, «и он есть из тех семи». При обычном понимании, когда речь идет только о личности, эти слова о том, что он из тех семи, совершенно непонятны. Как восьмой может быть из семи? Имея в виду, что речь идет не о носителе и личности, но о принципе и начале, это выражение значительно легче поддается истолкованию и изъяснению. Если семь глав (семь голов) есть семь каких-то основных принципов и начал, то самая ограниченная множественность их свидетельствует о их недостаточности. Раскрытие и обнаружение их как глав зверя, естественно, влечет за собой выявление общего, завершающего их и из них вытекающего начала (вполне естественно могущего быть обнаруженным определенным личным выразителем). Такое стремление найти общее и завершающее начало, единящее деятельность многоголового, а потому врознь и с разнобоем действующего зверя, вполне объясняется в дальнейшем. Можно сказать, что существо этого начала таково, что оно не связано с какой-либо новой и объединяющей мыслью. Вместо семи голов не является и из них не вырастает новая голова. При таком положении естественно думать, что вывод этот есть не что иное, как возвращение к зверю как таковому, как окончательное осознание его прирожденно зверской сущности.

Но, спрашивается, к чему приводит окончательное осознание сущности организации зверства, осознание того, что за этой силой нет, в существе своем, ничего человеческого и человечного, никаких высших и возвышающих ее начал и устремлений? На этот вопрос можно дать такой ответ: осознание и разоблачение того, что в государстве и вообще в политических и экономических в обычном понимании формах объединения людей нет ничего, кроме господства элементарного зверства, выражающегося в форме признания того, что единственной формой отношений между людьми является борьба с присущими ей спутниками — рознью и гнетом, такое осознание и разоблачение равносильно, если не немедленному уничтожению такой зверообразной силы, то принципиальному признанию неизбежности ее гибели.

С этой стороны то удивление, которое имеет место у созерцающих зверя наивных смертобожников, удивляющихся его жизненности и силе, позволяющей ему возвращаться, когда кажется, что ему уже давно пришел конец, оказывается основанным на незнании грозящего ему конца. И действительно, нечему удивляться ни в звере, ни в блуднице. Гибель, та конечная гибель и смерть, которой поклоняются и которую признают крайним пределом «все живущие на земле и не вписанные в книгу жизни», неминуема и для этого зверского образования, которое оказалось в их глазах какой-то самодовлеющей и устойчивой сущностью.

Можно сказать, что в указанном отношении вывод, приводящий человечество к признанию того, что эта кажущаяся ему столь могущей и значительной, столь достойной и почтенной организация есть не что иное, как зверь, такого рода вывод для этой организации есть не что иное, как самоубийственный выход в погибель, признание неизбежности и необходимости и разумности для нее такого конца. Окончательное раскрытие всех возможностей органического, по типу животного организма построяемого, общества влечет за собой признание необходимости, естественности и неизбежности погибели его, и для осуществления ее необходим лишь орган выполнения ее, личный или коллективный, сознательно действующий осуществитель гибели этого животно-зверского, влекущегося к хаотическому небытию построения. Мы уже отмечали выше, что слова синодального перевода: «пойдет в погибель», в подлиннике дают несколько иной оттенок. Можно сказать, что зверь не только «пойдет», ибо ύπάγει значит не столько «пойдет», сколько «подойдет», «увлечется», «прельстится» (гибелью), «подчинится» (гибели) и незаметно, постепенно «отступит» к ней, «соблазнится» ею и вообще «подойдет и поддастся» ей. Осознание всех сторон зверской организации ведет к постижению гибельности и губительности ее, а признание ее единственной формой соединения людей, абсолютизация ее не может не создавать импульса, стремления осуществить уничтожение ее и, поскольку она мыслится как единственная и высшая форма «разумной», «человеческой» организации, постольку напрашивается подход и влечение к осуществлению гибели и такого человечества. Так, удивляющиеся существу этой организации и поклоняющиеся ей и в ее мощи видящие предел возможных человеческих достижений, в своем конечном устремлении к смерти, оказываются идущими по одним путям с влекущимся к гибели зверем.

Рассуждая таким образом, говоря о раскрытии всех начал, заложенных в звериной организации общества, в момент их синтеза, естественно ожидать, что в момент, предшествующий осознанию предстоящей гибели зверя, следует ожидать в нем роста и усиления «энергий гибели». Этот рост отразился в следующих стихах Откровения (XVII, 12-13), где дается изъяснение сущности того, что скрывается в образе десяти рогов зверя: «И десять виденных тобой рогов, суть десять царей, которые еще не получили царства, но власть как бы цари на час один возьмут совместно с зверем. Они одно намеренье имеют и власть свою и силу зверю передадут».

Мы уже указывали, что образ «рога» конкретно есть не что иное, как образ деятеля, борца, исполнителя замысла, а абстрактно это — метод и путь, образ действия как такового. Приведенный выше стих вполне это подтверждает. Десять рогов — это не столько цари, сколько как бы цари (ώς βασιλείς). Власть они совместно со зверем получают на один час μίαν ώραν — правильнее было бы перевести «единым часом», «в одночасье», т. е. одновременно. Органы действия, а не сознания и управления, они, именно в этом своем качестве деятелей, способны взять власть, но в дальнейшем с неизбежностью передадут ее тому, кто явится выразителем их мыслей и намерений. Но поскольку совместная деятельность их возможна только в момент синтеза, обнаружения того, что представляют отдельные головы зверя, постольку и передача эта возможна в момент, когда все направления мысли, задачи и намерения звериной организации вольются в одно русло и откроется объединяющее их, влекущее к гибели начало.

Куда же при этих условиях направятся эти силы, эта «энергия гибели», нашедшая себе выражение в синтезе губительно-зверских принципов. Естественно, что единомыслие влечет их, в конце концов, к борьбе с противоположным им началом жизни. «Энергия смерти и гибели» окончательным объектом своего обнаружения и противоборства имеет «энергию жизни», и борцы за смерть, провозгласители ее абсолютного значения, последнюю борьбу поведут и будут вести с носителями и утвердителями жизни, борцами за полное и подлинное ее обнаружение. Стих XVII, 14, в коем говорится, что «рога-цари» — «они противу Агнца будут биться и Он их победит», — представляет не что иное, как указание на это последнее столкновение борцов за жизнь с поклонниками и утвердителями последней гибели — смерти, столкновение, конец коего предопределен и предуказан. Но эта борьба, как можно думать, отнесена еще к будущему, к тому словесному бою, о котором нами было сказано выше.

Но это окончательное объединение путей и деятельностей, ведущих и влекущих к смерти, предполагает некоторое более раннее объединение их, которое, быть может, не будет столь сознательным, столь полным осознанием самого существа звериной организации и единства путей, на которые она влечет. Здесь мы приходим к поставленному нами выше вопросу о взаимоотношениях между зверем и блудницей. Зверь, как отмечалось раньше, лежит в основании блудницы, служит ей опорою и основанием. Почему, спрашивается?

Откуда эта покорность и завороженность семиголового чудовища? — Ответ: она заключается в его многоголовости. Блудница — основа, смысл и существо которой заключаются в путанице, в наведении соблазна и тумана, — имеет полнейшую возможность господствовать, пока не доведены до своего логического конца, до полного осознания все принципы зверской организации как таковой. Такая незавершенность, раздерганность ее, возникающая вследствие этой многоголовости, позволяет зверю самое блудницу считать чем-то высшим себя, дающим и способным давать какие-то более совершенные блага человечеству, людям, племенам, языкам и народам, на которых она восседает (XVII, 15).

Но естественно и то, что к моменту полного самопознания, полного осознания всех принципов зверской организации обнаруживается для действенных элементов, входящих в состав зверя, полная пустота и бессодержательность этого общения, построенного на блуде, на путанице и блуждании, возможном только благодаря неустойчивой ориентировке, благодаря маревам пустыни и приманкам пустоты, заключающейся в богатстве. Вполне понятно, что в момент раскрытия всех руководящих начал, которыми движется организация зверства, пути зверя и пути блудницы разойдутся, и тем острее станет ненависть, чем больше была покорность и чем сильнее было обольщение. В момент, когда осознаны начала звериной организации и постигнуты пути деятельности ее, становится понятным, что между этими прямыми и стремительными реакциями зверя и путанными путями блудницы нет и не может быть ничего общего. Отсюда бой и схватка действенных начал звериной организации, являющихся органами борьбы с нею, гибель и уничтожение ее, как это описано в XVII, 17: «И десять тех рогов, тобою виденных на звере, они возненавидят ту блудницу и разорят ее, и обнажат, и плоть ее сожрут, и самое ее сожгут в огне».

Эта картина вполне естественна, и чем выше было поклонение и убеждение в высоте, силе и значении этой формы внешне свободного объединения человечества, построенного на путанице, тем сильнее будет ненависть к нему тех, кто должен будет считать, что причина всех бедствий человечества лежит в обольщении, исходящем из этого обманчивого центра мировладычества. Понятно также, что «энергии гибели», которые вынуждены будут действовать после окончательного синтеза начал, лежащих в основе зверской организации, прежде, чем уклониться на путь своей погибели, будут сеять гибель вокруг себя. Энергия отрицания лишь в конце проходимого ею пути постигается как энергия самоотрицания и самоубийства. Пути гибели и лица, ведущие на них, прежде, чем осознать конец своего пути и цель, завершающую их усилия, прежде, чем направить к нему свои силы, вынуждены испытать их вовне и ранее, чем определится внутренний источник их воли, должны предпринять нечто, что убедит их в неизбежности этого конца. В этом и смысл разорения великой блудницы и основание для передачи власти зверю. Осознавшая себя вполне, во всех своих главах (началах, принципах), целях и задачах, организация и сила, раньше подавляемая и в то же время являвшаяся источником силы и могущества великой блудницы, естественно, стремится к ее ниспровержению. Но тот же багряный зверь, лежащий в основании организации мирового торгового обольщения, восстав против нее, истребив, разорив, обнажив, сожрав и спалив все, созданное при его содействии, богатство, становится в положение, при котором для него самого ничего больше не остается, кроме гибели (более или менее явной, или замаскированной, но все более и более проясняющейся — это уже безразлично).

Так происходит осознание этой последней воли, которое необходимо, чтобы выбор между идеалом жизни и устремлением к смерти был облегчен и освобожден от всего постороннего и привходящего.

Уничтожение этой великой системы, упразднение обманчивых приманок жизни и путаницы, создаваемой вокруг них, нужно для того, чтобы на пути последнего решения и самоопределения не стояло и не было никаких затемняющих конечные устремления обольщений. Разорение, обнажение, истребление и сожжение ее нужно для того, чтобы произошла свободная кристаллизация сознания и чтобы по достоинству могло быть оценено, с одной стороны, самоутверждение зверства, с другой — утверждение и осуществление божественных планов преобразования мира. С этой точки зрения организация зверства должна получить полную возможность самоопределения. Передача восставшими против блудницы «рогами» приобретенной ими власти зверю как таковому является необходимым моментом рассматриваемого процесса. Что это так, можно видеть из следующего стиха XVII, 17: «Ибо сам Бог им в сердце положил: свершить его намеренье и совершить намеренье единое и зверю передать их царство, до исполнения Божиих речений».

Перед последним боем, перед завершительным актом, которым определится выбор человечества, не должно быть никаких затемняющих, смущающих, вносящих замутнение сил. А сами эти силы должны быть устранены и исключены осознавшей себя энергией гибели, влечением, стремлением и утверждением необходимости последнего уничтожения, неизбежности и неотвратимости его. Против организующего и преобразующего мир слова, являющегося сущностью сознания, в откровенном и неприкрытом виде стоит зверь, представляющий не что иное, как попытку организации стихийного зверства, заложенного в человечестве.

Так создаются условия для словесного боя, который является единой, позволительной и достойной формой борьбы в среде человечества, преобразующего мир, и в котором гибнет самая основа сил, провозглашающих борьбу природой и сущностью междучеловеческих отношений.