Возникновение преобразовательно-творческой активности человечества и завершительное направление ее на полное преобразование всех сторон космоса — такова, в сущности, основная тема Откровения. Если мы возьмем пока еще не рассмотренные нами начальные главы этой книги, то их окажется возможным разделить на две части. В первых главах вслед за вводной главой (гл. I) следуют две главы (гл. II, III), в которых заключены призывы к церквам, сводящиеся к требованию об изменении ими своего недолжного поведения, и указание наград, которые их ожидают в случае покаяния, «умопременения».

За этими призывами (гл. IV и V) следует видение закрытой, опечатанной книги, которой никто не мог открыть, ни даже заглянуть в нее и затем, изображается открытие этой книги и снятие печатей, сопровождаемое видениями (гл. VI и следующие).

Первые главы, заключающие в себе призывы к борьбе и победе, заканчиваются видением того, что должно быть после этих призывов. Призывы к борьбе и победе заканчиваются указанием на высочайшую награду, которая может быть дана победителю. Эта награда представляется полным и совершенным обоженьем человечества, полным усыновлением его Божеству и обещается борющемуся и побеждающему человечеству в таких словах (III, 21): «О, победитель! Дам ему воссесть со Мною на престоле Моем, как Я и победил и сел с Отцом Моим среди Его престола». Естественными поэтому являются те образы, которые даны в начале следующей главы (IV, 1), где рисуются образы того престола и той власти, которая будет получена победителем в качестве награды. За обещанием награды за проявление действенной и победоносной энергии следует указание и существо и самой награды, и пути к победе, которую нужно одержать. В дальнейших главах (IV и V) мы находим описание и престола, и той первой победы, которая была одержана, о которой сказано в приводимом выше стихе: «как я и победил и сел с Отцом Моим» (III, 21).

Начало главы IV представляет описание соответственного видения (IV, 1-2): «За этим вслед я посмотрел, и вот открыта дверь на небе и прежний звук, мной слышанный, как трубный возглас, говоривший мне, сказал: взойди сюда, я покажу тебе, чему быть должно вслед за этим. И тотчас я был в духе и вот престол стоял на небе и на престоле был Сидящий». Следующее далее описание Сидящего на престоле, описание престола и окружения его (изумрудная радуга, двадцать четыре престола с восседающими на них старейшинами, семь светильников, стоящих перед престолом и находящееся перед ним стеклянное, зеркальное море) завершаются описанием четырех животных, находящихся в какой-то особой близости к престолу и к Сидящему на нем. Во всяком случае это существа, если не восседающие на престоле, то находящиеся «посреди» него, в первую очередь среди всех окружающих престол возглашающие хвалу Восседающему на престоле и завершающие своими подтверждениями хвалебную песнь других. Характернейшими чертами, которыми описываются эти существа, является прежде всего название их «животными», а затем наполненность их «очами». Соответствующие стихи (IV, 6-8) изображают эти существа такими чертами: «И посреди престола и вокруг престола животные, четыре, наполненных очами и спереди и сзади. И первое животное подобно льву, второе же животное подобное тельцу, и третье животное лицо имело точно человек, и четвертое животное подобное орлу летящему. И каждое из четырех животных имело крылья, по шести вокруг, а изнутри они исполнены очей...».

Самое название этих существ животными (ξώα) подчеркивает их положение как носителей жизни. Это не звери, а животные, т. е. существа, для которых основным определением является жизнь как таковая, но они не однородны по своему облику. Характерно, что почти все существа, которые участвуют в тех или иных небесных явлениях, рисуемых Откровением, не описываются подробно и не индивидуализируются. Двадцать четыре старейшины (старца), семь светильников и семь духов Божиих, ангелы с трубами и с чашами, все они изображаются числом, причем в отдельных случаях, когда говорится о каком-либо определенном ангеле, то он рисуется каким-либо знаком, характеризующим его силу и место, или теми или иными предметами, которыми он обладает (ангел сильный, ангел, летящий средь неба, ангел, стоящий на земле и море, и, наконец, ангел на облаке или ангел, имеющий золотой серп, ангел вод и т. п.). Животные, находящиеся на престоле и вокруг него, индивидуализированы, причем по четырем обликам, которыми они характеризуются: лев, телец, человек и орел, в них не трудно узнать четырех духов стихий, обычно символизируемых в этих образах и перечисляемых обычно в том же порядке. Это оживотворяющие духи стихий: огня, земли, воды и воздуха, и в этом качестве они символизируют природные начала в их отношении к Божеству. Они наполнены «очами», органами восприятия, в сущности, они сами являются «очами», органами, при помощи которых совершается всякое восприятие в условиях природной среды. Эта наполненность, пронизанность органами восприятия дополняется наличностью у этих существ крыльев, т. е. органов быстрого, стремительного передвижения. Всевидение, которое осуществимо во внешней среде, при условии наличности в ней средств, обеспечивающих восприятие и вездесущее, достигаемое быстротой передвижения — полета, — таковы основные черты стихийно-природных начал, окружающих престол и даже находящихся посреди его. Из других черт, характеризующих эти существа, надлежит отметить непрерывность их обнаружения и проявления, «ни днем, ни ночью», «не зная покоя» они высказывают хвалу Богу. Совместная и непрерывная, взаимно сочетанная хвала Творцу, «который был, есть и грядет», показывает, что в этом совместном и целостном обнаружении эти стихийные начала независимы от времени.

Это видение престола и его окружения в дальнейшем дополняется видением книги, находящейся в правой руке Сидящего на престоле (V, 1). Характерной чертой этой книги является то, что она написана извнутри и отовне опечатана семью печатями (очевидно, как свиток, написанный с одной только стороны) и что никто не в силах раскрыть эту книгу, ни даже заглянуть в нее (V, 3). Самый образ книги, т. е. чего-то, что предполагает знание, выучку и что служит орудием для передачи каких-то знаний кому-то, кто еще их не имеет, ибо совершенно знающему не нужны никакие книги, свидетельствует о том, что при всей силе стремления к престолу, который обещан, как награда, победителю, ему необходимо еще пройти какой-то путь обучения. Восприятие престола само по себе еще не может претвориться в действие и даже, наоборот, само по себе взятое, оно настолько подавляет своим величием, что самая мысль о возможности воссесть на этом престоле устрашает. Человечество не только нуждается в обучении чтению по этой опечатанной книге, но даже не знает, как приступить к ней. Оно неспособно, бессильно «открыть ее и даже заглянуть в нее» (V, 3-4). Книга, как образ, содержащая в себе указание пути к обещанному престолу, должна быть открыта. Это открытие производится Ангцем-Ягненком, и смысл этого открытия ясен, поскольку нами уже прослежены дальнейшие этапы пути. Это откровение — открытие путей, по которым идет и движется человеческая активность, устремляющаяся к определенной цели. Как и всякое открытие, оно является начальным, первоположным моментом сознательной, преобразовательной деятельности и проходит через все те этапы, которые характеризуют процесс воплощения и осуществления всякого открытия. Открытие как таковое всегда в начале реализуется в виде зрительных образов, предносящихся тем, кто его воспринял. Затем оно становится «слухом», наполняя своими отзвуками среду, вызывая порой уродливые и страшные восприятия у тех, кто слышит, но не желает слышать. И наконец, всякое открытие, перейдя в мир, подойдя к грани своего воплощения, если ему противодействуют, становится гибельной «язвой», поражением и бичом для тех, кто противится последнему этапу его воплощения[419].

Таким образом, само по себе возникновение преобразующей действенности, ее осознание и осуществление ее есть результат высочайшего основоположного открытия из числа когда-либо сделанных в человечестве. Естественно поэтому то, что Откровение достаточно подробно останавливается на этих первичных моментах (как бы они длительны ни были) и дает возможность их осознать и постичь. Этот начальный момент описывается в главе VI, говорящей о снятии печатей с опечатанной книги, которую никто не мог раскрыть, ни снять ее печати, ни даже заглянуть в нее. Снимает печати и открывает ряд картин, видений тот Агнец-Ягненок, который является основоположником всего этого процесса. При снятии первых четырех печатей четыре животных, стоящих вокруг престола, поодиночке обращаются к зрителю, предлагая ему идти и смотреть на раскрывающиеся видения. Открытие пути преобразования мира как такового совершается в своих начальных этапах в связи с отношением человека к стихиям, к природным духам, символизируемым апокалиптическими животными. Существеннейшим для рассмотрения этой главы является, во-первых, зрительный характер явлений, обнаруживающихся при снятии печатей, что очевидно из возгласов: «иди, смотри» и из слов «я взглянул и вот...», и, во-вторых, то, что животные при снятии печатей говорят поодиночке, изолированно друг от друга. В главах IV и V те же животные совместно, неустанно и единогласно воздают хвалу Богу. Здесь же дается как бы изолированное отношение к природе со стороны человека, бессильного охватить проявления ее стихий в их внутренней связанности.

При таком положении, при сосредоточении внимания на зрении и зримом, вопрос о действии и деятельности зрителя не может ставиться. Зримое, раскрываемое и являющееся в результате свободного обнаружения стихийных начал при их раздробленном и отъединенном выступлении, открывается как нечто, что еще не может быть чем-то подлежащим управлению и воздействию даже со стороны лиц, видящих, знающих и постигающих существо происходящего процесса. Разрозненная активность человечества, осуществляемая им в отношении к отдельным стихиям, открывается и реализуется в ряде образов, обусловливающих ту или иную форму общественного бытия. В этом отношении четверо животных, открывающие печати, являются перед нами как определенные начала, связанные с соответственными стихиями, как духи стихий, обнаруживающие или показывающие результаты реализации изолированной, взаимно противоборствующей активности, обнаруживающейся в природе при условии господства человечества в соответственной области.

Снятие первой печати описывается Откровением в следующих словах: «И видел я, что из семи печатей первую снял Агнец, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди, смотри. Я посмотрел, и вот: конь белый и на нем ездок, имеющий лук, и дан ему венец, и вышел он, победоносный, и чтобы победить» (VI, 1-2).

Первый вопрос, возникающий при рассмотрении этих стихов, это — вопрос о том, какое из четырех животных говорит. Нужно думать, что раскрытие печатей и последовательность, с которой выступают окружающие престол животные, такова же, с какой они сами перечисляются в четвертой главе Откровения. Там идет речь о существах, подобных льву, тельцу, человеку и летящему орлу.

Таким образом, можно думать, что о снятии первой печати объявляет существо, подобное льву. Но лев в соответственной символике обычно изображает стихию огня, это начало самоутверждающейся, пылающей, пышущей жизни. В нем представляется реализующимся первое и начальное утверждение действенности и, как таковое, оно победоносно и должно победить. Оружием, которым осуществляется эта победа, является лук; отсюда надо заключить, что есть какая-то поставленная задача и цель, к которой должно стремиться и которая должна быть достигнута, как цель, которую поражает стрела, бьющая из лука. Можно сказать, что в этих образах, являющихся при открытии первой печати, нам дано начальное обнаружение активности, победоносное, которое по самой своей природе сопряжено с каким-то осуществлением идеи: ездоку дан венец как знак победного царственного служения. Всякое начальное проявление активности, естественно, связано с свободным отстаиванием своих прав на существование. В этом истинность этого состояния, его белизна и незапятнанность, правота, которая позволяет говорить о победе и обеспечивает эту победу. Если рассматривать появление всадника на белом коне как символическую характеристику начальной активности человечества, активности не только абстрактной и отвлеченной, но говорить о социальной активности, обнаруживаемой человечеством в условиях его начального существования, то появление белого коня мы можем рассматривать как начальный период социальной организации человечества в момент овладения им стихией огня в элементарной борьбе с природой, как кочевое состояние и происходящее при этом движение социальной группы в поисках своего места под солнцем. Это охотничий и скотоводческий кочевой период в жизни человеческой группы, оружием которой является лук, борющейся и отстаивающей свои бесспорные права на существование путем кочевья, охоты, путем исканья своего, ей отведенного и предназначенного места.

От этого движения самопроизвольной и движущейся к победе стихийной жизненности Откровение переходит к возникающей на этой почве борьбе. «Когда же он печать вторую снял, я слышал говорящее животное, второе: иди, смотри. И вышел рыжий конь, второй, сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему огромный меч» (VI, 3-4).

Если мы будем придерживаться того порядка в перечислении животных, который дан в главе четвертой, то нужно думать, что о выходе рыжего коня провозглашает второе животное — телец. Стихией, подвластной тельцу, является земля, и телец (бык, вол) — это первое животное земледельческого быта. При переходе человечества к земледельческому укладу в условиях внешне мирного земледельческого строя, разрозненная и стихийно реализирующаяся активность человечества выразится во взятии мира с земли и в взаимоубийстве. Борьба с соседями за землю, представляющую основное богатство и источник богатства, становится основным способом проявления себя и своей сущности. Усобицы и гражданские войны и связанное с ним пролитие крови, вражда и обособленность — таковы результаты связи человечества с землей, перенесения изолированной действенности на эту стихию. Конечно, даже на почве борьбы за землю люди сближаются, но это сближение имеет пределом острие меча, и в нем мы имеем схождение людей на расстояние, не превышающее его длины; меч становится основным орудием борьбы. Если в первом видении увенчанный и победоносный всадник вооружен луком, оружием борьбы на расстояния, борьбы (охоты) скорее с животными, чем с людьми, то здесь на первый план выступает меч и борьба с подобными себе, борьба, не приносящая победы. Выступление всадника на белом коне — это выступление одиночное, это первичное единство, в самом себе заключающее залог победы. Выступление второго и другого есть не что иное, как появление соперника, уже тем самым упраздняющее возможность победы. Победа для одного здесь всегда оказывается поражением для другого, поскольку в взаимоубийственной борьбе всегда пораженный оказывается исключенным и лишенным результатов победы. Борьба между людьми за землю ведет к вытеснению и подавлению одной части человечества другой. Самая же борьба ведется здесь со всем пылом и жаром пожирающего огня взаимной ненависти и естественным является тот огненно-красный, пирронический (πυρρός) рыжий, красно-желтый цвет коня, на котором является всадник, которому «дано взять мир с земли и чтобы убивали друг друга, дан ему огромный меч».

Не менее катастрофичны дальнейшие открытия и проявления человеческой активности, реализующейся разрозненно среди стихийности природы. «Когда же он снял третью печать, я слышал третье животное, сказавшее: иди и смотри. И я взглянул, и вот конь вороной, на нем же всадник, имеющий в руке своей весы. И слышал голос я средь четырех животных, говорящий; хиникс пшеницы за динарий и за динарий ячменя три хиникса; елея же и вина не повреждай» (VI, 5-6).

Появлению третьего, вороного коня и всадника на нем предшествует возглас со стороны третьего животного, подобного человеку. Стихией, с которой связан человек, обычно принято считать воду. Такое сопоставление позволяет нам представить себе появление третьего всадника как момент, связанный с расширением власти раздробленного человечества на водную стихию, на море. Та борьба, которая вершится в эпоху всадника с большим мечом, которому дано взять мир с земли, если и не прекращается, то переходит в другую форму, когда человеческой активности открывается новое поле действия среди просторов водной стихии. Завоевание ее чревато многими изменениями в человеческих отношениях. Прежде всего, следует отметить, что самое существо, провозглашающее эту перемену, «подобно» человеку, а человек есть «мера всех вещей». Переход к такой мере и характеризует изменения, связанные с выходом человека в морские просторы. Водные пути — это уже не столько пути раздора и разделения и борьбы за обладание землей, сколько пути нового вида связи, а именно, связи торговой. Это не значит, что с завоеванием водной стихии упраздняется война и борьба в среде человечества. Если нет прямой борьбы, то остается борьба косвенная. Меч заменяется мерою, весами. Вместо прямого убийства — обмериванье и обвешиванье, вместо кровавого отнятия и грабежа — бескровное, но не менее губительное для жизни, медленное отнятие жизни в процессе борьбы за средства к жизни, за обеспечение возможности существования. Активность выражается в внешне мирном, но внутренно враждебном отнятии благ, отнятии, идущем по строгой и жестокой мере. «Мера в руке его». Власть над мерой, установление мерила потребностей — таков результат завоевания человеком новой стихии, на почве какового вырастает торговое государство, денежная система, разделение общества на группы и т. д. Результат появления этого нового начала формулируется словами, идущими из среды четырех животных, «хиникс пшеницы за динарий и за динарий ячменя три хиникса». Общественная организация, создающаяся на почве торгового охвата мира при помощи морской торговли, ведет к тому, что мера обеспечения жизни становится все меньше и меньше. Торгово-промышленный строй, создающийся на основе океанической цивилизации, ограничивает до последних возможностей получения. Железный закон держит заработную плату на уровне дневного пропитания. Хиникс пшеницы, малая мера, равная дневному рациону взрослого человека, в этих условиях, стоит динарий, т. е. то, что является заработной платой поденщика. А в случае, если на этот динарий должна жить рабочая семья, то ее рацион ухудшается качественно: три рациона ячменя на семью поденного рабочего. Естественный результат этого строя — нищета и голод с одной стороны, скупость и отъединенная изолированность высших — с другой. Аристократия торговая и денежная (черная, как тот конь, на котором сидит всадник с мерой, в противоположность красной — пурпурной, аграрной) завладевает орудиями измерения и диктует ограничение потребления. «Елея и вина не повреждай...» Новая форма разрозненной человеческой активности, победившей и охватившей еще одну из основных стихий природы, внешне умиряет человечество, но внутреннее существо отношений в его среде остается неизменным.

Еще более потрясающим являются дальнейшие достижения и открытия, которые совершаются человеком на пути овладения им природной стихийностью. «Когда он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, сказавшего: иди, смотри. И я взглянул: и вот конь бледный, и на нем всадник, которому названье смерть; и ад за ним шел следом и дана ему власть над четвертой частью земли — губить мечом и голодом, и мором, и зверьми земными» (VI, 7-8).

Четвертое животное, возглашающее о снятии четвертой печати, это — орел. Стихией, подвластной орлу является воздух. Таким образом, мы можем утверждать, что момент снятия четвертой печати есть момент перехода разрозненной человеческой активности в воздух, переход его к овладению воздушной стихией. Это некоторый завершительный момент, поскольку в нем заключается победа и овладение со стороны человечества всеми четырьмя стихиями. Но поскольку овладение первой из них, усвоение уменья управлять огнем, источником жизни, есть первый шаг к обеспечению существования, постольку этот последний шаг отрицает жизнь и влечет за собой смерть. Борющееся и разрозненное человечество, найдя пути к овладению воздушной стихией, приобретает новое страшное орудие взаимоистребления. Бледный и блеклый, прозрачный конь, зеленовато-желтый (χλωρός), чалый конь вполне соответствует тем способам борьбы, которые человек начинает применять, овладев этой газообразной, воздушной стихией. И если предыдущие формы междучеловеческой борьбы не были чужды смерти, то сейчас ее власть увеличивается сильнейшим образом. К мечу и голоду (чем губят предыдущие два всадника) прибавляется умерщвление мором и зверьми земными. Мор как способ умерщвления, газовое оружие и воздушная война как средства взаимоистребления, ныне весьма понятные нам, вполне жизненно могут пояснить смысл появления этого блеклого коня, определяемого по-гречески тем же словом, которое носит и газ, первый получивший применение в современной войне (хлор)[420]. Но мор не только имеет это значение. Обычно мы мыслим здесь эпидемию и болезнь. Примечательно то, что одновременно с переходом к новым формам борьбы, в новой стихии выдвигается новое оружие и современная нам техника говорит об эпидемических и бактерионосных снарядах и т. п. Если же обратить внимание на то, что греческий текст, говоря о зверях земли, употребляет уменьшительное (речь идет не о зверях, а зверюшках, зверенышах), то и здесь мы имеем характеристику тех оружий, которые приобретает человечество в тот момент, в который оно оказалось в силах перенести свою власть на газообразную, воздушную стихию. Бледный, прозрачный, желтовато-канареечный цвет коня дает основание говорить о невидимом. Невидимое (δδης) уничтожение без орудия, без внешнего, видимого воздействия, характерно для этого переноса междучеловеческой борьбы, этой разрозненной активности в воздух; всаднику не дано никакого ручного орудия, как предыдущим. Существенным для характеристики этого состояния является указание на то, что аду дана власть над четвертой частью земли. Здесь могут видеть намек на то, что этот переход человеческой разрозненной активности в воздух в самом себе содержит какой-то предел. Не вся земля становится и может стать ареной взаимоистребления человечества в воздушной и химической борьбе, а лишь часть, поскольку смысл всех этих бедствий не в окончательном уничтожении человечества, а в приведении его на иные пути осуществления своей активности.

Итак, мы можем сказать, что рассмотрение образов, данных автором Откровения при поднятии первых четырех печатей, приводит нас к мысли о том, что здесь мы имеем изображение разрозненной человеческой активности в социальной среде, в человеческом обществе. То словесное, человеческое начало, которому поставлена задача овладения стихиями космоса, стремится выполнить эту задачу. Однако, действуя не в единении и единодушии, а в разделении и в одиночестве (подобно животным, ранее единодушно восхваляющим Бога, а потом врозь возглашающим каждое в отдельности свое: «иди, смотри»), оно производит бедствия в человеческом обществе, внося в самую основу организации его какой-то порок. Эта разрозненность есть не что иное, как отсутствие сознания того, что имеется какой-то единый объект для совместного, объединенного действия. Результатом этой разрозненности и являются те катастрофы, образы которых выражены в рассмотренной нами символике социального катастрофизма, различного применительно к разной степени обладания человеком стихиями мира. Необходимость осуществления активности и стремление реализовать вовне те силы, которые обнаруживаются в человечестве, влекут за собой то, что всякое новое приобретение, всякое новое открытие, всякая новая победа и овладение той или иной силой природы обращаются во зло, в орудие междучеловеческой борьбы, и тем самым вызывают гибельные последствия и бедствия в среде самого человечества.

На этом должно было бы остановиться, если бы заранее признать, что человечеству доступно только разрозненное познание и раздробленные проявления его активности. Естественно приходится ответить на вопрос: единая ли это форма активности? Социальный распад, углубляющийся на почве разрозненного овладения стихиями природного мира, есть ли это неизбежная и неотменимая форма человеческого действия? Конечно, если бы это было так, то с поднятием четвертой печати заключился бы весь апокалипсис. Вернее, его не было бы, ибо нет оснований открывать что-либо человечеству, обреченному на самоуничтожение в силу присущих ему свойств саморазложения. Губительному и безвидному аду, шествующему за призрачным, прозрачно бледным, хлорным, газовым конем, дана была бы власть не над четвертью только земли, а над всей нашей планетой.

Образы, позволяющие думать о каком-то другом пути, допускающие мысль о том, что возможно какое-то другое направление активности человечества, раскрываются в момент поднятия пятой печати. «Когда же он снял пятую печать, увидел я пред жертвенником души убиенных за Слово Божие и за свидетельство, которое они имели. И громким голосом они вскричали, говоря: доколе Святой и Истинный, Владыка, не судишь и не мстишь за нашу кровь живущим на земле? И каждому из них были даны одежды белые и сказано им, чтобы успокоились они на время малое, пока и их сотрудники и братья их, которые будут убиты, как они, число дополнят» (VI, 9-11).

Прежде, чем приступить к рассмотрению этого отрывка, нам надлежит отметить некоторые смысловые оттенки, в греческом подлиннике ясные, но в русском переводе теряющиеся. Так, сначала должно обратить внимание на два раза упомянутое указание на убийство. Весь текст, в сущности, сводится к тому, что вопль душ людей, «убиенных за Слово Божие и за свидетельство, которое они имели», сам по себе ничего не достигает, что их дела и страдания еще недостаточны, причем для их успокоения им сообщается, что убийств еще недостаточно и что должны быть «убиты, как они» их сотрудники и братья. В этом понимании сам по себе этот отрывок понятен, и при таком изложении его, видимо, нет надобности в каких-либо особенных истолкованиях, особенно если мученичество, вообще говоря, понимаемое как претерпевание мучений, мыслится чем-то самим по себе не вызывающим каких-либо сомнений. При таком подходе рассматриваемый текст может быть понимаем как признание необходимости и неизбежности новых мучеников, которые должны быть убиты преследователями. Однако, если обратить внимание на греческий подлинник, то такое толкование придется взять под сомнение. Действительно, из трех слов, обозначающих по-гречески убивать, основное и главное φονεύω, имеющее прямой смысл, обозначающий убивать как умерщвлять, проливать кровь как таковую, здесь не упоминается. В русском переводе поставлено слово «убиенных». Этот оттенок, конечно, может быть усмотрен в употребленном здесь греческом слове, производном от σφαγιάζω, но в гораздо большей степени оно обозначает по контексту души: «заколотых, зарезанных (в качестве жертвенного животного), принесенных в жертву». Таким образом, речь идет не об убитых только и умученных, не о мучениках только, как претерпевших мучения, а обо всех, чья жизнь принесена в жертву (это понимание тем более естественно, что самое явление душ происходит перед жертвенником). То же следует сказать и о втором упоминании об убийстве в приведенных выше словах: и здесь мы имеем дело с термином, при переводе коего можно говорить и об убийстве, хотя это слово может обозначать и нечто иное. Поскольку говорится о тех, которые должны быть убиты («будут убиты» по синодальному переводу), то смысловое значение так переведенного слова (производного от άποκτείνω) сосредоточено не только на убийстве, но и на казни, означая и «убивать, умерщвлять», и «приговаривать к смерти, казнить». Помимо приведенного толкования этих двух слов, следует еще отметить одну особенность приведенного выше перевода: в конце стиха VI, 11 мы встречаем слова «дополнят число» (те, которые будут убиты). Этими двумя словами передано одно слово текста πληρωθωσιν, основное значение коего (πληρόω): делать полным, удовлетворять, исполнять, совершать (усовершаться, пополнять, исполнять и, лишь иногда, пополняться в смысле численного пополнения).

После этих пояснений, уже самих по себе показывающих, что приведенное место не так просто и может быть различно истолковываемо, мы можем перейти к рассмотрению по существу приведенных выше стихов. Если в разобранных выше явлениях четырех всадников можно признать четыре направления раздробившейся и изолированной человеческой активности, сообразной той стихии, на завоевание которой эта активность направлена, то и в дальнейшем нам придется говорить о ней же. Можно думать, речь идет все о том же: о ненадлежаще направленной действенности человечества. Действительно, приведенные выше стихи VI, 9,10, 11 равным образом говорят об активности и о ее результатах, но с другой стороны и в другом преломлении. Если раньше речь шла только о результатах проявления разрозненной активности, то здесь можно усмотреть выступление каких-то других сил, иначе направляющих или пытающихся направить человеческую действенность. Это не силы, влекущиеся в своем изолированном самоутверждении к распаду, а наоборот — пытающиеся преодолеть его и осуществить какую-то иную жизнедеятельность.

Стих VI, 9 открывается видением душ убиенных, принесенных в жертву, стоящих перед жертвенником. Примечательно здесь указание именно на души как таковые. В остальных местах Откровения, где открываются те или иные образы и обнаруживаются события, происходящие на небесах, являются и действуют цельные существа, а не души: это или умные силы — ангелы, вестники, или животные, или старцы, это или множество людей, или поющие песнь новую гуслиты-девственники, или победители зверя, стоящие на огненностеклянном море. Существенно и то, что в рассматриваемом месте не указано прямо, что открывающееся здесь видение происходит на небе, хотя, естественно, может явиться склонность рассматривать его как происходящее на небе, основанием чему служит обычно сопоставление с VIII, 3 и 5 и XIV, 18, где также изображается жертвенник, стоящий пред престолом. Весьма характерно, что эти души[421] изображаются в рассматриваемых стихах, как все вообще лишенные жизни и жизненности тени, смятенными, лишенными возможности самостоятельно действовать.

Тут же явление душ — теней, стоящих перед жертвенником, сопровождается указанием на причину их гибели, на то, что выделяет из числа всех остальных убитых или принесенных в жертву. Они принесены в жертву и убиты «за слово Божие и за свидетельство, которое они имели». Можно сказать, что этими словами определяется положение всяких сил объединения и жизни в среде, осуществляющей социальный и космический распад. Если обратить внимание на то, что смысл, который мы вкладываем в слово «свидетельство», сейчас не соответствует тому, что мыслилось в нем для автора Откровения, и если говорить не о свидетельстве в нашем смысле (о показании и сообщении сведений о каком-либо событии), а о доказательстве, поскольку свидетель есть, преимущественно, доказчик и утвердитель истины и правоты, то можно сказать, что причиной, повлекшей за собой их гибель, было доказательство слова. Это убиенные и принесенные в жертву за доказательство, которое они имели, за доказательство силы слова, за доказательство возможности самобытной и самодостаточной жизни, или, другими словами, доказательство возможности и осуществимости применения и направления активности человечества в сторону соединения, а не распада, что само по себе является задачей весьма сложной и трудно осуществимой, поскольку оно идет вразрез с укоренившимися тенденциями косности и распада. В то же время позиция возражающих и противодействующих такому доказательству весьма сильна. Доказательство осуществимости самодостаточной жизни требует величайших трудовых напряжений, тогда как опровержение его не требует ничего, кроме развязывания и облегчения деятельности сил хаоса, распада и смерти. В то время как боец за жизнь и ее преобразование не имеет иного орудия борьбы и доказательства, кроме слова, всякий возражающий и оспаривающий возможность самодостаточной и совершенной жизни имеет весьма убедительные способы опровержения доводов всякого борца за жизнь. Убивая борца за жизнь, тем самым опровергают или полагают, что опровергают, все его доводы. Аргумент: «врачу, исцелися сам» и ругательства безумного разбойника: «сойди со креста и спаси себя и нас» — все это обычные и единственные, представляющиеся доказательными доводы против всякого утверждения возможности направления человеческой действенности к задачам объединения, к задачам преобразования и общества, и самого себя, и наконец самой внешней космической среды. При таком положении естественно, что всякое выступление с утверждением необходимости и возможности объединения человечества, самодостаточной возможности сохранения жизни и необходимости победы над стихийным распадом природы, всякая такая попытка осуществить новое направление активности в человеческой среде, не разъединяющее и изолирующее, а объединяющее и кумулирующее силы человечества и жизни, повлечет за собой неизбежную и понятную гибель самих утвердителей и доказчиков, которые будут уничтожены всеми теми, кто в борьбе людей, обществ и стихий как таковых видит основу самой возможности жизни.

Но возникает вопрос, чем обусловлено это появление при снятии пятой печати душ убиенных за доказательство и борьбу за жизнь, за осуществление божественного слова? Ответ на это можно получить из рассмотрения стиха VI, 10. Характеризуя его содержание, можно сказать, что оно сводится к воплю о мести. Вопль и месть! Но тогда естественно спросить: почему вопль? Почему этот вопль становится особенно слышным в этот момент, при снятии пятой печати? Был ли он раньше или это только теперь взбунтовались души святых? И вообще, почему они завопили? Равным образом, если месть, то кому, за что и как? Ведь обвинение еще не приговор и требование мести за кровь еще не свидетельствует о необходимости наказания и казни и приведения в исполнение решения?

Останавливаясь на первом из этих вопросов, прежде всего, следует отметить, что весь процесс снятия печатей является результатом победы, заключающейся в открытии и обосновании самой возможности человеческой активности. Снятие печатей есть следствие победы «Льва от Иудина колена» (V, 5), раскрытие и обоснование возможности для человечества стать «царями и священниками Богу» (V, 10). Естественно поэтому, что все явления при снятии печатей представляются связанными с благословением этой освобожденной человеческой активности. Венец, дарованный первому всаднику, вышедшему на белом коне, победоносному, «чтоб победить», и есть венец за победу в борьбе за осуществление этой активности. Все те достижения и победы над стихиями огня, земли, воды и воздуха, которые заключены в образах, являющихся при снятии первых четырех печатей, все это — задачи, заданные человечеству и выполняемые им. В деле овладения стихиями соучаствует все человечество, и отрицательным, страшным, гибельным и вредоносным является не самое это овладение стихиями, выход на борьбу с ними и победа над ними, а разрозненное и изолированное, частичное и недостаточное овладение и использование этого овладения в раздробленных, частных целях, разрозненно и изолированно в свою пользу отдельными людьми, обществами и т. д. Естественно поэтому, что борцы за осуществление идеала жизни, доказчики и утвердители, свидетели слова, занимали и занимают свое место в борьбе за осуществление полноты человеческой активности, ведущей человечество к эпохе царственного священства. Естественно, что «цари и священники Богу» в то же время являются владыками стихий вселенной. Понятно также и то, что во время борьбы со стихийными началами в природе (вне нас и внутри нас), до того момента, пока не обеспечена победа в борьбе человечества со стихиями, их гибель сама по себе не вызовет с их стороны требования о мести тем, кто являются в их глазах лишь осуществителями сил распада, лежащих в основе самого косного мира. Их появление и вопль их обнаруживается и раздается и может раздаться лишь тогда, когда человеческая активность уже вынесена в воздушную и эфирную стихию, когда уже все силы природы оказываются подвластными человечеству.

Не менее существенен и вопрос о содержании этого вопля. Выше уже было указано, что это вопль о мести и поскольку вопль со стороны убиенных, то естественно, если не возникает особенных предположений о причинах и основаниях этой мести, а также о том, против кого она направлена. Убиенные просят о мести за их кровь. Кому? Для нас кажется ясным — убийцам. Однако такого рода само собой напрашивающееся упрощенное решение опровергается самым текстом рассматриваемого стиха VI, 10. Ведь в нем прямо сказано, что это не месть убийцам, а месть «живущим на земле». Тени принесенных в жертву и убиенных требуют суда и мести живущим, т. е. не обязательно тем, которые их, быть может, убили или вообще довели до смерти и гибели, а тем, которые живут, пользуясь теми благами, за которые они боролись; они призывают месть на тех, кто использует то, что они осуществили и за что положили свою жизнь. Это — вопль мертвых, бессильных, бледных теней, оставшихся от борцов за человеческое объединение, за победу человека над стихиями мира, борцов за царство и священство, требующих от живущих осуществления и реализации того, за что они принесены в жертву.

Живущие на земле, таким образом, согласно той связи, которая раскрывается в рассматриваемых стихах, представляются виновными и преступными, и виновны они против убиенных. Живущие повинны в чем-то против принесенных в жертву. Можно сказать, что момент, когда раздается этот вопль, является моментом осознания вины части человечества, «живущих на земле», одного какого-то поколения перед всем человечеством. Другими словами, это — время, когда постигнуто, понято и формулировано обвинение, предъявленное живущим на земле в том, что они не выполняют какого-то своего долга по отношению к убиенным. Долг живых по отношению к мертвым — таково содержание этого вопля, ибо, в конце концов, все мертвые являются убиенными, умерщвленными слепыми силами природы.

Еще более заостренный смысл получит рассматриваемое место, если принять во внимание уже в своем месте сделанный разбор того, что вложено в этот термин: «живущие на земле». Выше[422] показано, что речь идет об «устроившихся, прижившихся на земле». Таким образом, тот же вопрос можно поставить и в такой форме: каков долг «устроившихся на земле», живущих в условиях, когда человек овладел всеми стихиями и силами в природе, по отношению к мертвым, и, главным образом, к тем, кто сам боролся за овладение этими силами и кто передал свои достижения и свой опыт, а сам пал в борьбе и не дождался победы. Это вопрос о долге «устроившихся на земле» и ныне пользующихся результатами победы над силами природы и побежденными стихиями к тем, кто являлся носителями «слова Божия и свидетельства Иисусова», т. е. к тем, кто утверждал необходимость объединения человечества и победы над стихийным распадом, или, другими словами, о долге «устроившихся на земле» к тем, от кого они получили все результаты победы и кого они в сущности предали.

Однако вполне уместно будет спросить: каково же содержание этого долга? В чем заключается обязанность живых по отношению к мертвым, и в первую очередь к принесенным в жертву, убиенным? Этот вопрос для современного человека представляется, если не праздным, то, во всяком случае, малопонятным. Не останавливаясь на существе того, чего могут требовать души — тени от живущих на земле (это было понятно и очевидно любому язычнику, как это явствует хотя бы из отношения теней в аиде к крови[423]), можно ограничиться здесь чисто формальными указаниями по этому вопросу. Рассматривая образы, возникающие перед взором автора Откровения, выше можно было усмотреть, что речь идет о видах и направлениях человеческой, разрозненной активности, направленной на овладение стихиями мира. Вопль душ, обескровленных, бледных теней, отдавших свою кровь в качестве жертвы в деле осуществления победы человечества над этими стихиями, есть не что иное, как требование от живущего человечества какой-то новой нормы активности.

Если раньше мы видели разрозненность и изолированность, то сейчас речь идет об объединении и кумулировании сил. Если раньше задачей было овладение стихиями, то сейчас, овладев ими, человечество должно стать на путь не распада и разделения, а восстановления своей изначальной цельности, а владение и победа над стихиями должна послужить ничем иным, как залогом, обеспечением этой новой жизненной направленности человеческого действия. Если раньше можно было приносить в жертву тех, кто имел «слово Божие и свидетельство Иисусово», т. е. требовал и утверждал возможность осуществления не разрозненного, губительного проявления активности, а целостного и спасительно победоносного преодоления всяческого распада, то в дальнейшем это уже невозможно. До того времени, пока практическое всемогущество человечества в природе не было осознано и осуществлено, до той поры борцы за новую землю и новое небо могли гибнуть и гибли безмолвно, приносимые в жертву слепой стихии распада, но с того момента, когда перед человечеством открыты пути к овладению воздухом и эфиром, живущие должны изменить направление своей деятельности, они должны поставить вопрос о возмещении и возвращении той крови, которая была пролита. Это — долг восстановления целостности человечества, долг возвращения крови теням (душам) убиенных. Ясно, таким образом, о какой мести вопят тени святых; это месть тем из живущих, которые, забыв об этих обязанностях, силы, предназначенные для объединения, устроения и исцеления мира и человечества, обратили на распад, на дальнейшую внутреннюю борьбу в среде человечества и на частичное, изолированное самоудовлетворение отдельных групп и лиц, использующих для своего личного «устройства на земле» те силы побежденных человеком стихий, которые должны идти на дело полного исцеления человечества.

Но, если даваемое выше толкование и правильно, то все же многое остается неясным и непонятным. Несомненно, победа над всеми стихиями мира и появление сознания необходимости изменить направление человеческой активности, являются начальными моментами преобразовательного процесса. Овладение последней и наименее ощутимой стихией, воздушно-эфирной, есть показатель величайших напряжений человеческой действенности. Но поскольку вся эта работа ведется разрозненно, без сознания необходимости ее объединения, постольку она используется для целей распада и влечет его за собой, постольку она явно недостаточна. Это только залог, указывающий путь к обеспечению победы, вернее, появление надежды на победу, но в существе дела до победы еще далеко. Орудие, условие возможности победы может быть обращено в противоположную сторону и послужить орудием гибели. Это особенно легко может случиться в обстановке разрозненных и изолированных деятельностей отдельных лиц, групп, сословий, наций и классов, немедленно всякое достижение (открытие) на этом пути использующих в качестве орудий и средств взаимного истребления. Столь же недостаточным, хотя и настоятельно нужным, является и появление самого сознания необходимости изменения этого положения. Требование от живущего человечества изменения, требование от живущих выполнения долга по отношению ко всем убиенным борцам за новый преобразованный (преображенный) мир, само по себе недостаточно, поскольку этот вопль не дойдет до их слуха, да и нет еще надежды на то, чтобы он дошел до них. Естественно поэтому, что он может быть обращен пока еще к единственной апелляционной инстанции, к Божеству.

Однако как бы ни были серьезны и значительны обвинения «устроившегося на земле» человечества в совершенных им преступлениях, все же нельзя не признать, что сами по себе взятые, они недостаточны ни для осуществления, ни даже для прямого приступа к преобразовательному действию. Но с другой стороны они и необходимы, и достаточны для того, чтобы подготовить дальнейшие шаги человечества на этом пути, понять и осознать существо следующих событий и их значение как этапов объединенного космического действия человечества. Несомненно, в условиях разрозненно, в одиночку и частично осуществленной победы над природными стихиями прежнее направление раздробленной человеческой активности для многих уже невозможно, но новые, иные способы деятельности даже для желающих и ищущих иного пути еще неизвестны и не усвоены. Прежний образ действий осужден, необходимы новые образцы и примеры. Чтобы приступить к дальнейшему преобразованию мира и исцелению человечества, к восстановлению его целостности путем выполнения своего долга по отношению к умершим, убиенным борцам за космическое сознание, необходимо строить жизнь каким-то иным образом, чем это было раньше. Такого рода образцы естественнее всего искать в образе действий и жизни тех, которые уже принесли в жертву выполнению этой задачи свою жизнь. Понятным в свете этих соображений являются первые слова VI, 11 стиха рассматриваемой нами главы. «И были каждому из них даны одежды белые». Белые, блистающие, светоносные, лученосные облачения, одежды, все это — образы, характеризующие прославление тех, кто становится примером и чья жизнь и деятельность начинает восприниматься и оцениваться как образец и указание пути, по которому должно пойти все человечество.

Но само по себе прославление еще не есть нечто способное удовлетворить души (тени) убиенных. Ведь не это было целью их деятельности и трудов. Еще античный мир сохранил нам слова Геракла, свидетельствовавшего, что лучше быть поденщиком на земле, чем царем в аиде, а Библия хранит слова Екклезиаста о том, что «лучше живому псу, чем умершему льву» (Еккл. IX, 4). Само по себе прославление для душ умерших, для мертвых теней еще в большей степени суета, чем для живых и, конечно, одного его недостаточно. «Им сказано, чтоб успокоились они» (VI, 11). В этих словах следует усмотреть новый момент. Успокоение здесь не может мыслиться без уверенности в достижимости того, что поставлено целью и задачей. Надо думать, что успокоение это может быть понято и разъяснено, благодаря своей тесной связи с дальнейшим. Действительно, то положение, в котором возможен вопль святых о мести, суде и о воздаянии, чревато другими, более определительными для будущего моментами, способными укрепить уверенность павших борцов за новый мир в плодотворности их трудов и неизбежности осуществления их заветных целей и тем самым успокоить их волненья и сомнения. Так именно и рисуется это Откровением, которое заканчивает выше приведенный стих словами: «чтоб успокоились они еще на время малое».

Назначение сроков — таково то средство, которое всегда действовало и действует упокаивающим образом на всякое волнение, смиряя всякое беспокойство. И такое назначение сроков более чем естественно в условиях, когда постигнута возможность власти человечества над миром, в момент, когда осуществляется господство над всеми стихиями природного мира и когда положено начало осознанию невозможности продолжать существовать в состоянии разделения и рассечения человечества, жить под угрозой непрестанного распада и гибели, лишь временно более или менее благополучно «устраиваясь на земле», вместо того, чтобы устраивать землю.

Конечно, существеннейшим в рассматриваемом нами вопросе является не только назначение сроков. Такие сроки могли ставиться и ранее. Важным является не только назначение и указание конкретных сроков, но притом именно сроков кратковременных. Если события, проходящие при снятии первых четырех печатей, происходящие перед взором Тайнозрителя, представляют картины обнаружения активности социальной группы — от первого момента выступления ее на арену человеческой жизни, с момента победы человека над стихиею огня до времени полного раскрытия всех ее потенций, до момента победы человечества над воздушной и эфирной стихией, то очевидно, что такой период не может быть кратким. Если даже взять жизнь отдельного народа, а не всего человечества, то и для него время, нужное для перехода от открытия огня до овладения воздушной стихией, измеряется тысячелетиями. Конечно, в рассматриваемый здесь момент не приходится говорить о таких сроках. То, что должно произойти как дальнейшее развитие апокалиптического процесса, как дальнейшее открытие и снятие печатей, будет протекать в относительно весьма кратковременные периоды, отнюдь не измеряемые столь большими сроками, как тысячелетия. Все события, изображаемые далее Откровением, заключаются в относительно краткий период времени. От вопля душ святых, требующих воздаяния живущим на земле (VI, 10), до момента воздаяния и взыскания этой крови (XIX, 2 — где все человечество приносит благодарность Богу за взыскание крови его рабов) проходит это «малое время», краткий срок, в течение которого совершается самоопределение человечества.

Но эта краткосрочность и быстротечность назначенного срока не есть нечто случайное. Это — эпоха малых времен (дней, месяцев, годов) по самому своему существу и в этом своем качестве она является эпохой суда по преимуществу, как процесса быстро протекающего и завершающего своим решением то или иное отношение ко всему предыдущему периоду, как бы длительно оно не было. И не только по условиям суда эта эпоха должна быть кратковременной. Назначение краткого срока не есть лишь отсрочка окончательного решения в создавшемся положении, а оно диктуется весьма существенными основаниями другого порядка. Для того чтобы понять невозможность дальнейшего растягивания сроков, «долготерпения» — достаточно вернуться к рассмотренному выше моменту снятия четвертой печати и появления бледного (χλωρός — газового) коня.

Орудия и силы, попадающие в руки человечества момент расширения его активности на воздушно-эфирную стихию, таковы, что после овладения ими, разрозненное, влекущееся в стороны и взаимно противоборствующее человечество не может уже существовать в этом своем разделении. Размеры возможных поражений в среде человечества в этот момент таковы, что для него ставится вопрос: или — или. Или продолжать существовать в прежнем положении, при прежней розни и противоборствах, и тогда использование всех этих орудий и сил поведет к полному уничтожению человечества. Или перейти к новым формам жизнедействия и мироотношения. Необходимо выбрать, а именно, или самоумертвиться в смертоубийственной схватке, или умопремениться и перестроить, преобразовать мир. Человечество в этих условиях существования находится в таком положении, что ему нельзя рассчитывать на долгие сроки существования без радикального изменения всей его деятельности. Силы, находящиеся в его руках, столь велики, что обладание ими в условиях непреодолимой розни и неотмененного гнета способно привести человечество к гибели и самоистреблению в технически совершенно организованных бойнях, в которых будут действовать все стихии, направленные одной частью человечества против другой.

Итак, при таком толковании можно утверждать, что мы имеем дело с критическим периодом, который не может быть длительным: суд отсрочен на короткое время. Однако спрашивается: что же вынуждает задержать это гибельное столкновение разрозненного человечества, ибо предпосылок для его осуществления достаточно? Все же приходится думать, что еще не все совершено, не все выполнено из того, что сделало бы катастрофу неизбежной и неотменимой. Указание на это можно усмотреть в последних, еще не рассмотренных нами, словах вышеприведенного стиха VI, 11, относящихся к словам «дополнят число». Если принять во внимание приведенные нами выше соображения о переводе слов: «дополнят число», то эти заключительные сроки этого текста могут быть переданы в следующем виде: «покамест не усовершат сотрудники и братья их, которым должно быть убитым, как и они», или «пока и их сотрудники и братья их, которые убиты будут, как и они, число пополнят». На какой бы редакции мы не остановились, ясно одно, что кратковременная отсрочка, о которой идет речь в Откровении, вызвана какой-то незавершенностью и недоделанностью чего-то. Это очевидно из упоминания о сотрудниках. Если еще нужны новые сотрудники, то ясно, что задача еще не выполнена и недостаточно тех жертв, которые были уже принесены. Нужно думать, что еще необходимы новые усилия, новые искания и открытия, причем старые изыскания должны быть дополнены новыми и лица, которым надлежит сделать эти дополнения, должны выполнить все, пойти на все, вплоть до смерти, до казни, чтобы утвердить, укрепить и обеспечить осуществление того, за что боролись их предшественники. Таким образом, возникает новый вопрос, стоящий перед человечеством или, если не перед всем человечеством, то перед тою его частью, которая кладет свои силы в сторону не разъединяющей и губящей, а объединяющей и преобразующей активности. Вопрос этот сводится к следующему: что же еще надлежит совершить?

Облегчить понимание этого вопроса (а это значит открыть пути к дальнейшему толкованию рассматриваемого текста) позволит сопоставление некоторых особенностей в тех образах, которые были рассмотрены как открывающиеся при снятии первых четырех печатей, и той картины, что открылась при снятии пятой из них. Это место Откровения важно тем, что в нем заключается прямое указание на ту силу, против которой ведут борьбу святые и которая является центром, влекущим и осуществляющим свою волю в процессе истории. Действительно, при открытии первых печатей не содержится никаких прямых указаний на нее. Говоря об образах, выступающих при снятии первых печатей, автор Откровения только намекает на ту силу, которая приводится в действие человечеством в его разрозненной борьбе за овладение стихиями, говоря об орудиях, с которыми эта сила может быть связана. Так, при снятии первой печати в руках у первого всадника оказывается первое орудие убийства — лук, у второго — огромный меч, у третьего — весы. У четвертого всадника нет ничего в руках, ибо в тех условиях, в которых находится он, уже нет надобности действовать руками и вообще какими-то ручными орудиями. Можно сказать, что уже явления первых всадников дают картину нарастания гибельных результатов разрозненности человечества, в взаимном противоборстве пытающегося овладеть стихиями природы. При этом явление последнего всадника примечательно тем, что прямо уже указывает и на результаты этого процесса. Имя всадника (т. е. цель и задача, которая дается в имени и составляет смысл его) не оставляет в этом отношении никаких сомнений. Это всадник, которому имя — «смерть» (VI, 8) и в этом имени завершается весь процесс. Можно сказать, что результат всего этого процесса есть путь к осуществлению смерти.

Процесс, начинающийся жизнью и мнящийся стремлением к ее утверждению и укреплению, приводит нас к смерти как к завершающему, венчающему моменту человеческой активности. При этом смерти уже не нужно особых и частных орудий; все орудия и средства ада, следующего за нею, находятся в ее распоряжении. Естественно, что такого рода явление вызывает тревогу и вопль у тех, кто принес в жертву свою жизнь за осуществление совершенно других целей, кто боролся за жизнь и за слово жизни. Борцы за осуществление жизни, за целостное осуществление человеческой активности, видят, что результат их деятельности привел не к жизни, а к смерти.

Все сказанное позволяет нам несколько иначе поставить вопрос, намеченный выше. Теперь следует спросить не — что еще нужно совершить, а что нужно совершить в тот момент, когда вся человеческая активность (живущих на земле) направлена к смерти? Что нужно сделать в тот момент, когда исторический, слепой, нерегулируемый, стихийный ход истории приводит человечество на путь гибели, когда единственным и доминирующим становится культ смерти, сменяющий все предыдущие культы: культ лука (охота, кочевье, удаль и богатырство), культ меча (война за землю, аграрный строй, родовое благородство) и культ меры (торговля, деньги), и когда она, эта смерть, становится и единственной целью и единственным орудием воздействия на человечество? Другими словами, поставленный выше вопрос должен получить такую формулировку: что надлежит совершить в борьбе за жизнь в тот момент, когда смерть, видимо, победила, когда она представляется единой космической силой, не имеющей себе равных? Как энергии смерти противопоставить энергию жизни? Все остальные, выше уже рассмотренные, главы Откровения и дают ответ на этот основной вопрос и в существе своем представляют указание путей и способов, с одной стороны, оформления и доведения до крайнего предела, до обнажения пустоты и раскрытия неизбежности самоуничтожения истребительных энергий смерти, и, с другой, — они содержат указание методов усиления и обеспечения победы преобразующих мир энергий жизни.

Таким образом, первая задача, которая ставится в этот момент, является задачей осознания, доведения до ясного постижения человечества гибельности и преступности пути разрозненной и самоудовлетворяющейся, потребительной по целям и убийственной или (самоубийственной) по результатам активности. Такое осознание вряд ли может быть достигнуто путем проповеди, убеждения и т. под. методами воздействия, и только путем поставления человечества в положение, при котором оно должно само собой воочию увидеть тщету своих путей, извращенность своего мироотношения и необходимость перемены их, возможно рассчитывать на то, что новые мысли овладеют людьми. Разрозненная, изолированная человеческая активность и естественное при ней паразитарно-хищническое отношение к природе должны уступить место другим методам действия и иному отношению. Задача осознания есть, прежде всего, задача изменения путей постижения природы и, в частности, изменения представлений о положении и месте человека в отношении его к природе.

Совокупность представлений человека о природе не могла и не может не меняться; даже больше, она должна измениться в процессе исторического развития. В эпоху «белого коня» и в эпоху «бледного коня» эти представления резко различаются как по существу, так и по путям ориентировки, по смыслу и значению знания как такового. Если в условиях кочевого, полуохотничьего быта природа представляется матерью-кормилицей, живым существом, так или иначе заинтересованным в существовании человека, то в эпоху господства математического естествознания, газовой и воздушной военной техники она только материал, мертвая, косная сила, служащая средством для выработки мертвых и в то же время умерщвляющих предметов. В своем крайнем выражении это отношение было высказано задолго до появления современного математического естествознания. Еще Архимед искал в природе только точку опоры, позволяющую перевернуть мир. При всей разнице этих двух взглядов все же они имеют нечто общее. И в том, и в другом случае общим является представление опоры, хотя бы в начале она воспринимается в виде избыточествующей молоком материнской груди, а в конце уменьшилась до размеров математической точки приложения сил. Таким образом, раз мы говорим о необходимости изменения отношения человека к природе, то, естественно, единственное и полное изменение возможно только в этом пункте, в вопросе об опоре, т. е. в вопросе о паразитарно-хищническом отношении человека к природе.

Представление об опоре и потребность в ней связаны с достаточно глубокими стремлениями, заложенными в человеческой природе. На этих стремлениях, в окончательном итоге, базируется всяческая косность и инертность, все закостеневшие и затвердевшие виды связи человека с окружающим миром. Во всяком стремлении к опоре заложена основа всех противодействий всякому творчески-преобразовательному акту. В случаях, когда сознание человека разобьет, разложит и покажет фиктивность всех опор в окружающей его обстановке на земле, человеческий разум стремится создать себе опору в небе, перенося туда высшие мыслимые им организационные принципы в виде божественных существ, руководящих поведением людей и устанавливающих законы природы. Потребность в опоре столь сильна, что в окончательном итоге человек готов идти на все, лишь бы вынести вовне, поставить вне себя силу, определяющую его существование, создавая убеждение в том, что сознание и разум сами по себе бессильны и все определяется в конечном счете бытием, хотя бы сведенным к размерам математической точки.

При таком положении одним из наиболее ярких способов, при помощи которого можно показать необходимость какой-то радикальной перемены, является изменение отношения к опоре как таковой. Вообще говоря, соответственное изменение возможно только путем уничтожения опоры, что может быть осуществлено путем постановки человечества в такие условия сознания, когда у него отнята всякая опора в мире и вовне, как на земле, так и на небе.

Картину такого потрясения и перемещения центров представляют стихи VI, 12-14. «Когда же он шестую снял печать, я посмотрел и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачным, точно власяница и сделалась луна, как кровь. И пали на землю небесные светила, как потрясаемая сильным ветром смоковница роняет смоквы свои незрелые. И небо скрылось, свившись точно свиток, и всякая гора и остров с мест сдвинулись своих».

Можно не задумываться над вопросом о том, что такое представляют эти стихи. Идет ли речь о реальных катастрофах, или мы имеем здесь лишь символическое изменение и потрясение природы, в существе безразлично. Важно лишь то, что нарисованная здесь картина в точности совпадает с той переменой представления о мире, которая происходит в тот момент, когда человечество от наивноптолемеевского геоцентрического представления о вселенной переходит к коперниканскому мировоззрению. Прочно и твердо стоящая дотоле земля превращается в мчащийся в пустоте шар, ежеминутно и ежесекундно потрясаемый и трепещущий, лучезарное, животнотворящее солнце, блистательный Гелиос, становится огненным, палящим, испепеляющим, мрачным шаром в бездонных пустотах[424], серебристая луна, Селена, оказывается мертвым, мертвенным, как бы умерщвленным светилом (αίμα — может обозначать не только кровь, но и убийство, т. е. обескровленье). Нет надобности говорить о звездах, которые из освещающих и направляющих, твердо поставленных на небесном своде знаков небесных светил превращаются в потоки мчащихся, увлекаемых, кружащихся и, в конце концов, падающих и разбивающихся шаров, падение и гибель которых может быть невидимой сразу, но которые рушатся и раздробляются в непрестанных космических катастрофах, как системы недоделанные, недозрелые для самостоятельного и устойчивого состояния. Астрономическая картина гибели миров и светил, рисующих судьбу и удел и нашей солнечной системы при продолжении того отношения к ней, которое мы назвали выше хищническо-паразитарным, есть картина падающих и несущихся тел. Нельзя не отметить, что в греческом тексте картина раскачиваемой сильным ветром («под сильным ветром») смоковницы изображена значительно более динамически, чем это дает русский перевод[425]. Вряд ли придется много говорить и о том, что для коперниканского воззрения «небо свернулось точно свиток», равно и о том, что все земные массивы уже не стоят для человечества столь твердо, как это казалось в прежнее время, и не только сдвинулись с своих мест, но и продолжают двигаться.

Все вышесказанное не есть что-либо безразличное и случайное для человечества. Изменение воззрения должно влечь за собой и изменение характера воздействия на среду и отношения к ней. Человечество, хотя и приобретающее власть или приближающееся к власти над всеми стихиями мира, но при такой перемене отношения к миру не осуществляющее этой власти, оказывается преступным, несущим все последствия от бедствий, проистекающих от коснения и попыток его остаться на прежнем положении захребетника земли и «матери»-природы. Поставленное перед перспективой выхода в космос, где требуется полная устойчивость, исходящая изнутри, и в то же время цепляющееся за внешние опоры и стремящееся остаться на почве своего прежнего отношения к миру, сводящемуся к устройству своих потребительно-производственных делишек, человечество становится ответственным за те бедствия, которые рушатся на него в результате такого отношения к среде. Так, например, оно уже не может быть равнодушным к тем геологическим и космическим катастрофам, которые обрушивает на него слепая природа. Они для человека — уже не только бедствие, но и преступление — попустительство, не имеющее оправдания, и если это не осознается вполне человечеством, то лишь благодаря его усилиям, заключающимся в попытках закрыть глаза и уйти от этого зрелища изменившегося и расплавившегося, сдвинувшегося со своих привычных мест мира, несущегося к гибели.

Спрашивается, каково же должно быть отношение человечества к этому факту изменения картины мира? В ответ на это можно сказать, что мир уже не тот, каким он казался и воспринимался раньше, но формы человеческой организации остаются теми же, что и раньше. Естественно, что те общественные силы, которые стоят в наиболее резком противоречии с новым строем мыслей, окажутся наиболее ощущающими и даже, быть может, ясно осознающими произошедшую перемену. Особое положение заставляет их отчетливее воспринять происходящие изменения, хотя бы уже по одному тому, что оно серьезнее всего угрожает их существованию. Они же, естественно, должны наиболее сильно реагировать на эти новые, требующие нового отношения, условия. Ответ на вопросы: кто осознает новое положение вещей и как эти осознавшие реагируют на него, дают последние стихи (VI, 15-17) рассматриваемой шестой главы. Происшедшие перемены и потрясения таковы, что «цари земные и вельможи, богатые и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб и всяк свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор; и говорят горам и скалам: на нас падите и сокройте нас от лика Того, Кто на престоле восседает и от гнева Агнца, ибо пришел великий день Его негодования и кто возможет устоять?»

Прежняя социальная организация, те силы, на которых она держится, уже не в состоянии взять на себя новые задачи в новом, по-новому воспринятом и на новых основаниях строящемся мире. Все те группы, на которые делится общество, не могут или не желают, будучи не в силах вынести даже представления о новом, взять на себя эти новые обязанности. Новый, измененный мир требует изменения и перестройки человечества. Принцип разделения и разъединения должен уступить место принципу соединения сил, и смертоносное divide et impera[426] должно смениться жизнетворческим Общим Делом. Но человечество, разделенное на царей, вельмож, богатых, тысяченачальников, сильных, рабов и свободных, не может и не желает изменять свою организацию, не желает измениться и перестроиться на новых основаниях. При таком положении у них остается единственный выход: раз осознана необходимость изменений во всем мироотношении и нет ни возможности, ни сил, ни желания, ни способности пойти на эти перемены, остается одно: уклониться от поставленной задачи, уйти, отбояриться и скрыться, не видеть, не смотреть, не признавать того нового порядка, осуществление которого вынуждается новой картиной мира. Новый мир таков, что в нем уже нет никаких прежних опор и твердых граней, даже небо «свилось точно свиток». Перед задачами нового миростроительства, в мире падающих звезд, под мрачным, угасающим солнцем и мертвенной луной, в этом мире говорить о строительстве, о жизни, о преобразовании мироздания и творчестве нелегко, и от этого зрелища можно только бежать, прячась по темным углам, пещерам и ущельям гор.

Стоящее перед осознанием новых задач и не находящее в себе силы выполнить их, не чувствующее себя способным измениться и перестроиться человечество в лице представителей социальных групп, на которые оно распадается, может только пытаться уклониться, укрыться от возложенного на него дела, искать себе физические и психические убежища. Примечательны образы, которыми автор Откровения рисует это стремление: «Скрылись в пещеры и ущелья гор» (VI, 15). Здесь мы имеем дело не с чем иным, как с стремлением вернуться в утробную тьму, скрыться в недра матери-земли, оставаться в эмбриональном, недоношенном состоянии, пребывать в положении существ, не обладающих самостоятельной и самодостаточной жизнью. В этом желании уйти во тьму первоначального, темного, материнского начала, одновременно рождающего и умерщвляющего, нельзя не усмотреть своеобразного стремления к смирению, как сдаче и капитуляции перед смертью, борьба с которой и выступление против которой рисуются как задача, возложенная на человечество.

Но содержание рассматриваемых стихов не исчерпывается выше сказанным. Ведь существенным для человечества является выполнение возложенных на него задач, а не все те бедствия, которые грозят ему за невыполнение. В тот момент, когда становится принципиально признанной возможность для человечества актуального всемогущества, в тот момент, когда показана возможность для него обладания всеми стихиями мира, когда ставится вопрос о долге человечества в отношении к мертвым, о выполнении живыми своего долга по отношению к тем, кто обеспечил им возможность не только самого появления, но и существования в условиях нового преобразованного и преобразуемого мира, в этот момент стремление уклониться от выполнения этой задачи, остаться на старых путях материнского, стихийного, темного, замкнутого начала не может не рассматриваться иначе, как преступление и грех со стороны этой сопротивляющейся новому строительству части человечества. При таком положении стремление укрыться и уклониться, естественно, должно сопровождаться сознанием греховности и преступности, и в таких условиях понятен страх преступника перед грозящим ему наказанием. Вопль, обращенный к горам и скалам, «на нас падите», и ужас перед «гневом Агнца» в этих обстоятельствах более чем обоснован. Нельзя, однако, не признать, что едва ли не наиболее примечательными в соответственном стихе (VI, 16) являются все те мысли и образы, которые вызывает это сочетание слов: «гнев Агнца».

Чтобы уяснить себе важность и центральность этого образа для рассматриваемых стихов, необходимо привести некоторые пояснения, связанные с принятым у нас словоупотреблением. Уже выше пришлось упоминать, что слово άρνίον переведено термином Агнец, каковое слово перешло из славянского перевода в наш синодальный, однако введением в употребление архаического для русского языка славянского слова «агнец» вместо равнозначащего ему русского «ягненок» оказывалось произведенным довольно сильное извращение смысловых содержаний, связывающихся с этим речением. Действительно, при помощи присущего этому слову некоторого специфического сакрального смысла (в связи с литургической практикой) замутилось (или, во всяком случае, сместилось) смысловое содержание, связанное с образом «ягненка», благодаря выдвижению в центр сознания лишь сакрализованных ассоциаций, связанных с образом «агнца». Сложность образа «агнца», в который входят все сакральные представления иудаизма, идея жертвы и сочетающийся с ним образ Христа, все это сложное нагромождение ведет за собой то, что сочетание слов «гнев агнца», как общее правило, проходит, не привлекая к себе особого внимания и не вызывая никаких сколько-нибудь четких ассоциаций.

Если остановиться на образе «гнева ягненка», то первое, на чем нам придется остановить внимание, — это противоречие в его содержании, трудность реализовать в сознании, а тем более в представлении и в воображении сочетание тех черт, которые мыслятся, когда мы говорим о «гневе», с одной стороны, и о «ягненке» с другой. Ягненок — мирнейшее и смирнейшее существо; среди животных-детенышей ягненка труднее всего представить себе обуянным такими, присущими звериной и скотской породе, состояниями, как гнев и похоть. Чистота и миролюбие, органическое незлобие и смирение — таковы черты, присущие этому образу. При таком положении, действительно, «гнев ягненка» есть нечто исключительное и чрезвычайное. Это ясно, как только мы представим себе то, что нужно сделать, чтобы привести в состояние гнева подобное мирнейшее и незлобивейшее существо[427]. При таком сочетании слов сам собою встает вопрос: каковы должны быть размеры падения и противления человечества, чтобы вызвать этот гнев? Понятно, поэтому, что при таком положении возникает мысль о «великом дне гнева» и о том, что никто не может устоять против него.

Прежде, чем закончить рассмотрение главы VI, следует остановиться еще на одном обстоятельстве. Вопль человечества, организованного в определенные социальные группы, сводится не только к стремлению укрыться от «гнева ягненка» и «лика восседающего на престоле», но содержит также и утверждение о том, что «великий день гнева его» уже наступил (VI, 17). Существенным и важным в этом месте является то, что утверждение о начале годины гнева исходит не с небес, не от тех или иных небесных сил (передпрестольных животных, ангелов, голосов), которым, казалось бы, естественно провозглашать наступление этого дня суда. Действительно, в других местах Откровения (XIV, 7 и XVI, 19) упоминается о «дне суда» и о «чаше гнева», причем в первом случае его наступление провозглашает летящий ангел, а в другом о ней говорит автор Откровения. Но для рассматриваемого места характерным является то, что этот «день гнева» провозглашают «цари, тысяченачальники» и прочие социально организованные группы (рабы, т. е. признающие и сознающие себя рабами, свободные и т. д.), которые сами, очевидно, сознают, что их поведение таково, что ничего, кроме гнева, оно не может и вызвать. Не менее существенным является и момент, в который происходит это провозглашение. Утверждение на земле о том, что наступил «день гнева», следует немедленно вслед за тем, когда на небе «день воздаяния» отсрочен (хотя и «на малое время» VI, 11). Таким образом, именно те силы, которые оказываются повинными и преступными, противящимися преобразованию Мира и не желающими стать на путь творческой работы, именно они сами, осознав всю недолжность своего поведения, провозглашают наступление «дня гнева». Изменение сознания в среде человечества, о котором говорилось выше, влечет за собой то, что силы, не желающие переменить направление своей деятельности, исправить свои ненадлежащие дела, первые признают свою собственную преступность и объективируют ее как великий «день гнева».

Таким образом, в рассмотренной VI главе Откровения отмечены три основных момента, связанных с начальным обнаружением и освящением человеческой активности: во-первых, в ней даны первичные формы обнаружения и осуществления разрозненной человеческой активности в природной среде, приводящие человечество к порогу актуального всемогущества путем победы его над основными стихиями природы, во-вторых, в ней показано осознание обязанности человечества по отношению к теням борцов за жизнь и, наконец, выявлено признание со стороны социально организованных сил человечества невозможности для себя вести до конца борьбу за творческое преобразование мира, завершающееся полным восстановлением всяческих, что влечет за собой осознание ими своей преступности и неизбежности для них гибели («великого дня гнева»).

Но если организованные силы общежития сами признают, что они не в силах взять на себя выполнение задач космической активности, если они могут только, в лучшем случае, в противлении своем прятаться в пещеры и ущелья гор, призывая и навлекая на себя гнев и наказание, а в худшем — должны в силу своей природы активно противиться и противодействовать борцам за новое сознание, то вполне уместно будет спросить: каковы же будут или должны быть результаты этого противления? Первое, что можно себе представить, это оставление человечества или нераскаянной его части на произвол судьбы. Тогда те самые неуправляемые силы природы, которые приведены в действие человечеством, обрушатся на него и уничтожат его. Это естественный и неизбежный конец, который рисуется обычно научным естествознанием, изображающим постепенное выравнивание температуры в нашей вселенной, угасание тепла, замерзание нашей планеты и гибель паразитирующего на ней человечества. Вторая возможность, которая мыслится, это — непосредственное вмешательство в исторический процесс Божества, каковое легко представляется как потрясающая мир социально-космическая катастрофа, в результате которой происходит чудесное спасение части человечества или даже спасение всего человечества (что принципиально безразлично[428][429][430] с нашей точки зрения, ибо человечество здесь выступает лишь объектом извне к нему приходящего спасения). Такое трансцендентное спасение обычно изображается популярным богословием, где в зависимости от уклона (оригенического или манихейского) спасается большая и меньшая часть человечества[431]. Наконец, возможен третий исход: выполнение задачи преобразования мира, но не теми силами, которые сами себя признают негодными для выполнения этого дела, а какими-то иными. Это единственный путь, поскольку приходится стоять на почве признания и освящения человеческой активности, и именно его намечает Откровение.

Если социально организованные в обычные общественные союзы силы человечества сами признают себя неспособными выполнить возложенную задачу и, будучи виновными в противлении, сами накликают на себя «гнев», «суд» и «казнь», то должны быть найдены какие-то другие силы, которые возьмут на себя выполнение дела спасения космоса. Изображение этого процесса привлечения новых сил дает глава VII, 1-3: «После сего я четырех увидел ангелов, стоящих на четырех углах земли, удерживающих четыре ветра земли, чтобы не веял ветер ни на землю, ни на море, ни на какое дерево. И ангела иного я увидел, с востока солнца восходящего, держащего печать живого Бога. И он воскликнул громким голосом к тем четырем из ангелов, которым дано вредить земле и морю, говоря: не делайте ни морю, ни земле, ни деревам вреда, покамест Бога нашего рабов мы не отметим (знаком[432]) на их челе».

Две задачи возникают в момент отказа от преобразовательного действия руководящих сил человечества: набрать новые силы и создать условия, благоприятные этому набору. Искание и собирание этих сил должно быть проведено повсеместно во всех четырех странах света. Тем самым ангелам, во власти которых находятся четыре гибельных и губительных при человеческой разрозненности и пассивности стихии, дается приказ удерживать готовые ринуться на человечество ветры, с тем чтобы начавшийся отбор не был сорван. Но, спрашивается: в каких условиях происходит это собирание? Выше мы отметили отказ от управления силами природы со стороны «царей» и прочих. Можно спросить, что по существу обозначает такой отказ и к каким результатам он приведет? Наиболее понятным результатом такого «неделания» представляется то, что неуправляемые стихии, используемые разрозненным человечеством для сведения своих счетов и противоборств, начнут действовать со всей своей слепотой и разрушительностью. Отказ от управления природой и продолжающаяся при этом эксплуатация ее сил должны сказаться какими-то грозными опустошениями, могущими отразиться на процессе собирания новых сил для борьбы за преобразование мира. Понятна поэтому та картина, которая рисуется в приведенных выше стихах. Именно воздушная, эфирная стихия, последняя, которой овладевает человек, может легче всего подвергнуться разнообразным потрясениям и расстройствам, и именно ее приходится удерживать в каком-то равновесии после того, как сюда проникла хищнически-паразитарная деятельность человека. Сдерживающим, держащим, удерживающим и владеющим этой стихией силам дано (позволено) вредить земле и морю (правильнее будет перевести не «вредить», а «опустошать» землю и море), однако поднимающийся, восходящий от востока солнца вестник стремится остановить, отсрочить это опустошение. То положение и мрак, к которому приводят руководители человечества в своем противлении, делают понятным появление его с востока солнца. Это вестник рассвета и выхода из создавшегося положения, задачей которого является подтверждение и закрепление убеждения в возможности нового, иного пути спасения. «Печать Бога живого», которую он держит, представляется, прежде всего, символом новой жизни. В противовес тем силам человечества, которые не могут и не хотят пойти на путь жизни, а остаются или стремятся остаться на пути смерти, скрываясь во мрак пещер[433], восходящая сила жизни несет особый знак жизни, «печать Бога живого», которою должны быть отмечены строители жизни. Против установленных и принятых общественной организацией форм деления общества на специализированные группы «царей земли, вельмож, богатых, тысяченачальников и сильных и всех рабов и всех свободных» и выдвигаются «рабы Бога нашего», «Бога живого», избранники, отмеченные печатью избрания, впечатленной на челах их. Печать эта положена на челе, а чело есть орган мысли и сознания. Таким образом, можно говорить здесь о тех, в чьем сознании впечатлена мысль о жизни, о людях, отмеченных печатью нового, космического, божественного сознания, для кого мысль о жизни, ее утверждение и восстановление есть основное, ведущее начало деятельности. Это — начальники воинства жизни, избранники в борьбе за жизнь, запечатленные, отмеченные знаком избрания, печатью жизни.

В дальнейшем, в стихе VII, 4-8 говорится о количестве отмеченных избранников: «И слышал я число отмеченных, сто сорок и четыре тысячи отмеченных сынов Израиля». Причем в следующих стихах (VII, 5-8) дается более дробное указание количества «запечатленных»: по каждому колену израилеву по двенадцати тысяч. Здесь, как и в других местах, мы не останавливаемся на самом числе, приведенном в Откровении, поскольку, с одной стороны, сама символика чисел требует весьма громоздкой разработки и не может быть выполнена в рамках одного только Откровения, и поскольку, с другой стороны, числовые обозначения этой книги представляют задачи с многими неизвестными.

В соответственных построениях важной представляется не столько определенность самого числа избранников, сколько общая его характеристика: это не какое-либо маленькое число отдельных вождей и героев, а число, исчисляемое десятками тысяч. Отсюда позволительно заключить, что количество отмеченных печатью избрания борцов за жизнь не может быть небольшим. Стоящая перед ними задача борьбы с природным распадом, а в конечном итоге со смертью, не такова, что она могла бы быть выполненной единичными усилиями одиночек. Для ее осуществления необходима деятельность масс, и печать избрания возлагается на чело больших количеств людей, рассеянных по всем четырем концам земли. Это количество уже само по себе таково, что для осуществления этого набора необходимо время, и ясным поэтому становится, почему вестнику этого подбора «запечатленных», отмеченных печатью избрания, приходится остановить деятельность ангелов, готовых опустошить землю и море[434][435].

Но смысл всех этих подсчетов более отчетливо выясняется из сопоставления их с дальнейшим стихом той же главы (VII, 9). «После сего я посмотрел: вот множество людей, которого никто не смог бы перечесть из всех племен, колен, народов и языков, стояло пред престолом и перед Ягненком в одеждах белых и с ветвями пальм в своих руках».

Немедленно после весьма старательного подсчета избранников, отмеченных печатью, с перечислением их по коленам (родам), говорится о количествах, которое уже никто не может сосчитать и подчеркивается, что эти количества принадлежат ко всем племенам, коленам, народам и языкам. Таким образом, подчеркивается особое значение и назначение этих избранников: все они на счету и, кроме того, это люди особого качества, особой крови, «из всех колен сынов Израиля». Следует отметить, что деление на колена, по-гречески — филы, является не только родовым делением, но и военным. Это — родовые воинские отряды, и поскольку речь идет о борьбе и победе, самым употреблением этого термина отмечается особое назначение избираемых. Они изображаются как та сила, на долю которой выпадает задача приступить к выполнению спасения человечества.

Все последующие стихи служат подтверждением всего вышесказанного о смысле и значении этого избранничества. Выше нами рассмотрена совокупность образов, возникших перед взором автора Откровения при снятии пятой печати. Души убиенных, принесенных в жертву, вопящих о мести, награждаются, прославляются и успокаиваются обещанием скорого воздаяния. Раскрываемая в стихе VII, 9 картина поясняет и развивает соответственные образы. После того как избраны, выделены и отмечены борцы за жизнь, уже ни у кого из «убиенных» нет никаких оснований беспокоиться[436]. Великое, несчетное множество разноплеменных людей в белых одеждах (прославленные) с пальмовыми ветвями в руках (несущие знаки победы) восклицает «спасение Богу нашему». Это утверждение спасения подкрепляется возгласами небесных сил, которые, поклоняясь Богу, подтверждают (аминь) возглас народных множеств и раскрывают его, перечисляя те свойства и качества, которые присущи Богу, принадлежат и воздаются Ему в связи с обеспечением совершаемого спасения.

Глава VII заканчивается объяснением того, кто такие эти люди в белых одеждах, спасенные и спасаемые, и кратким указанием на смысл и существо этого спасения. Соответственные стихи представляют вкратце выраженные указания о положении и состоянии спасенного и обоженного человечества. Выше в тех же чертах это положение более подробно обрисовано в главе XXI Откровения, рассмотренной уже в своем месте.

Подводя итоги всему ранее сказанному, необходимо отметить, что, конечно, самый набор борцов за жизнь не есть еще что-либо решительное и завершительное. Для того чтобы от этого момента перейти к завершительным актам мирового космического действия, необходим ряд этапов. Прежде всего, должны быть созданы условия, при которых избранники от представления и сознания перешли бы к активности, чтобы созрело сознание необходимости действовать, чтобы за виденьем и слышаньем они начали бы действовать. Но это заставит спросить, как и в каких условиях этот переход может совершиться? Кто и в каких условиях начнет, каковы будут последствия этого начала, как отнесутся к этому выступлению новых сил, которым надлежит править миром на новых основах, старые силы? Останутся ли они в прежнем положении или сами вынуждены будут перестроиться? Как эти старые силы будут реагировать на рост нового сознания? Как носители этого нового космического сознания соединятся, и когда такое соединение станет возможным? Какими методами будут они действовать, и в каких условиях будет протекать весь процесс преобразовательно-творческой деятельности преображенного человечества? Все эти вопросы в той или иной степени освещены при рассмотрении основных этапов процесса преобразования мира, данных выше в соответственных главах нашей работы.

Трудовая метаморфоза мира, совершаемая осознавшим свое место в природе человечеством, — такова тема всех дальнейших глав Откровения. Этот процесс не есть путь прямого и упрощенного изменения свыше, а путь осознания человеком своей задачи и осуществления ее. Но если выше во всех предыдущих главах были прослежены условия решения этой задачи и рассмотрен данный в образах путь ее разрешения, то остающиеся не просмотренными нами главы Откровения содержат указания на начальные моменты возникновения задания, на постановку его перед сознанием отдельных групп в среде человечества. Они представляют не что иное, как призывы к пробуждению активности и действенности и указание тех наград, которые будут получены теми, кто, отрешившись от путей распада и смерти, станет на путь творческого преобразования мира и жизни.