Строжайшая конспирация, неукоснительное соблюдение секретности всех связей и планов секты, сама причастность к которой зачастую представляла опасность для жизни, сохранение в глубочайшей тайне мест, где прятались священные книги и различные документы, все эти черты, характеризовавшие практическую, организационную сторону деятельности «Байляньцзяо», одновременно обусловили и почти полное отсутствие в источниках каких бы то ни было конкретных сведений, ее касающихся. Поэтому можно говорить скорее не об анализе или исследовании этой части темы, а о попытке воссоздания, «реставрации» в общих чертах организационной структуры сект группы «Байляньцзяо».

Начать следует, по-видимому, именно с объяснения содержания самого понятия «секты группы Байляньцзяо».

В книге «Посе сянбянь» приводятся 18 названий различных сект, исповедовавших в конце правления династии Мин учение «Байляньцзяо» [32, цз. 4, 3б-4а]. Каков был характер их связей друг с другом? Были ли это равноправные филиалы, местные отделения центрального организационного ядра или же среди них существовала определенная иерархия, согласно которой одни были главными, другие — филиалами, третьи же — ответвлениями филиалов? Найти сколько-нибудь однозначный ответ на этот вопрос нелегко. Ли Шиюй, один из крупнейших специалистов по изучению верований тайных сект, пишет: «Если бы мы захотели разобраться в последовательности взаимосвязей всевозможных ответвлений секты «Байляньцзяо», то это не только сегодня представляется невозможным даже в те времена это было бы, пожалуй, трудновыполнимым делом» [223, 69].

И тем не менее, исходя из разрозненных фактических данных, из аналогий с более поздними периодами, можно, вероятно, предположить, что на различных этапах истории «Байляньцзяо», как правило, в качестве головного объединения выступала какая-то одна из сект. Разнообразие же их наименований только камуфлировало причастность к единому запрещенному и тайному вероучению. Одновременно существовали и местные отделения, ответвления, зачастую действовавшие под иными, собственными названиями. В период правления Юаньской династии филиалами «Байляньцзяо» были «Вэньсянцзяо» и «Байюньцзяо» («Учение белого облака») [379; 380]. Накануне восстания 1796-1804 гг. в разных местах действовали такие ответвления «Байляньцзяо», как «Байянцзяо» («Учение белого солнца»)[27], «Хуньянцзяо» («Учение красного солнца»), «Багуацзяо» (в свою очередь делившееся на восемь — по числу триграмм — более мелких отделений) и др. В начале XIX в. та же секта «Багуацзяо», к тому времени сменившая свое название на «Тяньлицзяо» и выполнявшая роль центрального, ведущего объединения, делилась на восемь сект; название каждой из них соответствовало одной из восьми триграмм — «Лигуацзяо» («Учение триграммы Ли»), «Чжэньгуацзяо» («Учение триграммы Чжэнь»), «Каньгуацзяо» («Учение триграммы Кань») и др. [37, цз. 1, 24б, 34а].

Как правило, после разгрома секты, участвовавшей в антиправительственном заговоре или восстании, ее название постепенно исчезало, стушевывалось, уступая главенствующее место названию или совсем новому, или обозначавшему ранее одно из менее известных ответвлений. Примером может служить хотя бы история «смены имен» сектой «Багуацзяо», вначале бывшей одним из дочерних филиалов «Байляньцзяо», а затем, после поражения восстания 1796-1804 гг., взявшей на себя руководящую роль. Подвергшись преследованиям, секта сменила название вначале на «Лунхуа» (под этим именем ранее действовало одно из ответвлений «Байляньцзяо»), а затем на «Тяньлицзяо».

Так сохранялась непрерывность, преемственность идейного воздействия и социальной активности сект «Байляньцзяо». И отчасти именно потому, что группам «Байляньцзяо» имела длительную традицию революционных выступлений и популярность ее среди масс простого народа была велика, она могла справляться с ролью вдохновителя и организатора крестьянских восстаний. Низовыми, первичными ячейками «Байляньцзяо», повидимому, были традиционные для Китая объединения «шэ» (община, общество) и «хуй» (союз). После слияния в XIV в. «Милэцзяо» и «Минцзяо» с «Байляньцзяо» последняя в некоторых документах именовалась «Байляньшэ» [56а, 33-35]. Возможно, что наименование идет от «Минцзяо», еще до соединения организовывавшего своих приверженцев именно в рамках «шэ» и «хуй». У каждого такого объединения имелось свое культовое здание, а во главе его стояли один-два человека, выполнявшие организационно-руководящие функции [245, 41]. Но впервые в истории «Байляньцзяо» термин «шэ» был употреблен для названия братства, созданного Хуй Юанем, поэтому можно предполагать, что «шэ» как организационная основа была принята в «Байляньцзяо» и раньше, независимо от влияния «Минцзяо».

Поскольку в практике «Байляньцзяо» было принято, чтобы идейное руководство в той или иной местности брали на себя отец и сын, несколько братьев, вообще группа лиц, связанных родством, то можно предположить, что одним из типов организации адептов секты было объединение их по принципу принадлежности к одному роду. Другим возможным типом организационного объединения был территориальный, по месту жительства [34, 11а; 35, 6б]: по свидетельству источника, к «Байляньцзяо» часто присоединялись целые баоцзя во главе со старостой [33, введение, 7а].

Социальный состав секты — понятие сложное, включающее в себя принципиально неоднородные категории. Первую составляли постоянные члены, «функционеры», прошедшие обряд посвящения и принятия в секту, идейно преданные ее вероучению, соблюдавшие ритуал, заповеди, запреты и т. п. Вторая категория включала несравненно большее, но при этом менее постоянное и надежное число «сочувствующих». Эти люди периодически оказывали посильную помощь функционерам секты, составляли основной контингент слушателей проповедей и толкований вероучения, в разной степени принимали их на веру и одобряли; в момент социального взрыва, открытого вооруженного выступления они становились рядовыми повстанческих отрядов.

Абсолютное большинство источников, дающих более или менее конкретную информацию о деятельности «Байляньцзяо», называют ее основной сферой сельскую местность, сообщая об отношении крестьян, мелких торговцев, бродяг, беглых солдат и пр. к проповеди и «обещаниям» членов секты. Не вызывает сомнения, что большинство сторонников «Байляньцзяо» составляли угнетенные слои общества, прежде всего крестьяне-арендаторы и мелкие собственники, бедняки, полуразорившиеся или совсем лишившиеся земли.

Своеобразным подтверждением популярности секты среди крестьян являются предания и рассказы, сохранившиеся в народе на протяжении столетий. Правда, не исключено, что первоначально такие легенды распространяли сами члены «Байляньцзяо» в пропагандистских целях. Но и в этом случае предания все равно важны, ибо свидетельствуют, что члены секты стремились снискать симпатии и поддержку со стороны крестьян. Одно из них гласит следующее: «Крестьянин трудился на поле, и ему было очень тяжело; тут пришел человек из «Байляньцзяо» и стал помогать крестьянину пахать землю. Прошло немного времени, и он закончил работу, которую за такой срок не смогли бы сделать и несколько крестьян. Поэтому все крестьяне поверили, что «физическая сила членов Байляньцзяо безгранична», и поверили в их учение» [207, 132]. В другом предании рассказывается, как член секты помог бедной женщине обмолотить гору зерна, после чего опять же «все поверили в учение Байляньцзяо» [207, 132].

Суммируя данные различных источников, можно с полным основанием заключить, что основную массу рядовых членов сект также составляли крестьяне. Что же касается руководителей, тех, кто удостоивался звания «цзяочжу» («патриарх учения»), как обычно называли высшего ересиарха секты, «лаоцзяошоу» («старший руководитель учения») следующий ранг духовной иерархии секты, «лаошифу» («наставник») старший проповедник и др., то их социальная принадлежность могла быть различной.

Несомненно, что среди них были и представители крестьянских родов, для которых проповедь учения «Байляньцзяо» и причастность к руководству сектой были традицией, передающейся от поколения к поколению. Так, еще в конце правления династии Мин были известны два рода, или клана, выступавшие в роли хранителей сектантских идей, их традиционных покровителей и проповедников. Это были род Ван из местечка Шифокоу, что в переводе означает «Проход каменного будды» (округ Ланьчжоу пров. Хэбэй), и род Лю (уезд Даньсян пров. Шаньдун) [223, 72]. Оба рода в источниках называются крестьянскими. Их представители были грамотными и даже относительно образованными людьми, знакомыми с буддийской и даосской литературой, знавшими печатное дело; с их именами в этот период было связано издание «баоцзюаней» [32, введение, 2а]. Сказанное позволяет предположить, что семьи Ван и Лю были до известной степени обеспеченными, даже зажиточными, без чего невозможно было бы ни получение образования, ни высвобождение членов семьи из непосредственного трудового процесса, незанятость их в сельскохозяйственных работах. А только в этих условиях могли стать возможными издание «баоцзюаней», сочинение текстов многих из них, их распространение. К роду Лю принадлежали, по-видимому, высшие ересиархи «Байляньцзяо» в XVIII в. — Лю Сун и Лю Чжи-се. В истории секты было также немало эпизодов, когда ее возглавляли люди, носившие, фамилию Ван. Правда, руководители сект нередко намеренно брали себе в качестве второго имени фамильные знаки «Ван» или «Лю», дабы подкрепить свой авторитет силой традиции. В частности, Линь Цин, глава секты «Тяньлицзяо», был известен среди большинства своих сторонников под именем Лю.

Из довольно богатых крестьянских семей происходили руководители «Байляньцзяо», ставшие затем вождями восстания 1796-1804 гг., — Сюй Тянь-дэ, его брат Сюй Тянь-шоу, Яо Чжи-фу, Ци Линь и др. [44, цз. 11]. Обычно представители более или менее зажиточного крестьянства или местного низшего чиновничества, недовольные существующим жизнеустройством, вступив в секту, пользовались там известным влиянием, нередко занимая руководящие должности (например, Ван Цин-чжао, Не Цзе-жэнь) и в какой-то степени направляя деятельность местных отделений «Байляньцзяо». Именно такую роль играл Не Цзе-жэнь — один из руководителей общества в уездах Иду и Чжицзян провинции Хубэй. Он был довольно богатым человеком. Собрания членов общества происходили в его доме; участники собраний «шли у него на поводу, подчинялись его решениям» [14, цз. 72, 9б].

Не Цзе-жэнь занимал трусливую и, по существу, предательскую позицию в вопросе о назначении времени начала восстания, был против решительных, активных действий. В конце концов крестьяне, возглавляемые Чжан Чжэн-мо, сами подняли восстание, не дожидаясь Не Цзе-жэня, который присоединился к ним только через несколько дней. Вскоре эта группа повстанцев была разгромлена в сражении с правительственными войсками близ г. Цигуйчжай, а сам Не Цзе-жэнь сдался в плен [38, цз. 16, 1б]. Весьма возможно, что он предал повстанцев. Это подтверждается и отсутствием в источниках упоминания о казни Не Цзе-жэня, в то время как казнь каждого захваченного вождя повстанцев обязательно отмечалась в приводимых источниками документах и, как правило, сопровождалась соответствующим указом императора, предписывавшего повсюду распространить это известие с целью устрашить повстанцев и поколебать их решимость.

Такую же неблаговидную роль играли иногда члены наиболее состоятельных крестьянских кланов и лица, занимавшие какую-нибудь должность, хотя это и не обязательно было общим правилом. Жители деревни Тинцзыпу — Ли Вэнькуай и Ли Юнь-дэ, названные в хронике «почтенными и уважаемыми» людьми, «неоднократно сообщали властям, что крестьяне — сторонники «Байляньцзяо», возглавляемые Сюй Тянь-дэ, готовятся к восстанию» [44, цз. 1, 2б]. Похоже, что эти люди были провокаторами, пробравшимися в руководство местной группы членов «Байляньцзяо», так как столь важный вопрос, как подготовка восстания, не мог обсуждаться открыто, на общем собрании.

Отдельные сведения из источников, а также приводившаяся ранее выдержка из дневников К. А. Скачкова об отрицательном отношении «коноводов секты» к неравенству позволяют предположить, что в мирные периоды (во всяком случае, вплоть до начала XIX в.) соблюдение равенства лежало и в основе организационного устройства секты. В тех же дневниках К. А. Скачкова записано, что для членов «Байляньцзяо» — это «старшинство, собственно не то, как понимается в настоящем смысле, а путеводная струна, гармонирующая всю массу общества» [147, 232]. Высшие феодальные титулы вплоть до императорских, судя по материалам источников, начинали появляться рядом с именами вождей и руководителей сект уже в ходе восстаний. А в периоды относительного спокойствия, будничной деятельности сект упоминаются лишь проповедники, старейшины местных отделений, ересиархи секты. Собственно, даже верховные идеологи, составлявшие священные книги, «баоцзюани», прокламации и пр., до поры до времени самолично занимались наряду со своими собратьями проповедничеством, благотворительной деятельностью («свершением добрых дел»), лечением больных. Разумеется, вполне возможно, что некоторым вожакам секты были не чужды земные, честолюбивые помыслы, и все же едва ли ими всегда двигали чисто спекулятивные, утилитарные побуждения, стремление расчетливо использовать отсталость и невежество простонародья, одурачить его с помощью всевозможных россказней об эпохе белого солнца, пришествии Майтрейи и т. п. Такое представление вытекает из слишком схематического и примитивного подхода к далеко не однозначно решаемой проблеме религиозной формы человеческого сознания в период средневековья.

Духовные вожди «Байляньцзяо», ересиархи, определившие и направлявшие всю идеологическую, проповедническую деятельность секты, никогда не выступали претендентами на мирские блага и титулы. Нам представляется исторически более достоверным предположение, что абсолютным большинством не только рядовых адептов учения «Байляньцзяо», но и главарей, вожаков секты двигало искреннее убеждение в истинности исповедуемых ими верований. И в своих практических социальных действиях они руководствовались прежде всего ощущением неавторитетности, уязвимости господствующей системы идей и тем, что, следовательно, можно попытаться заменить ее новыми, своими идеями, в их восприятии адекватно выражавшими интересы и цели всеобщего блага, справедливости и равенства.

Проповедь принципа равенства всех людей не исключала строжайшей дисциплины внутри секты, соблюдения иерархии должностей и беспрекословного повиновения приказу старшего. В секте «Байляньцзяо» «между высшими и низшими существовала строгая грань, вся фактическая власть сосредоточивалась у руководителей, а когда предпринималось какое-либо активное действие, то руководство осуществлялось по инстанциям, сверху вниз» [215, 12]. Дисциплина проявлялась и в том, что вероотступники и изменники подвергались суровому наказанию. Фань Вэнь-лань пишет, что, согласно уставу «Байляньцзяо», «обманывать, нарушать договор о союзе, предавать друзей считалось самыми большими преступлениями» [279, 671].

Уставом секты определялся также и самый обряд посвящения в члены «Байляньцзяо». Если у «Тяньди-хуй» («Общество неба и земли») обряд этот был чрезвычайно сложен, включал чтение выдержек из легенды общества и сопровождался рядом церемоний: заучиванием длиннейших стихотворных текстов, прохождением последовательных ступеней посвящения, то у «Байляньцзяо» все обстояло значительно проще. После соответствующей проверки и поручительства одного или двух членов секты вступающий должен был внести определенную сумму денег или продовольствие, после чего считался равноправным членом «братства» [32, цз. 1, 9а; 207, 12], как называли секту сами члены «Байляньцзяо».

Такой упрощенный по сравнению с «Тяньдихуй» и практический характер процедуры вступления может служить косвенным подтверждением того, что «Байляньцзяо» была прежде всего организацией простонародья, крестьянства, в массе своей неграмотного, да и не имевшего времени на изучение и запоминание этапов и деталей более сложного обряда.

Крайне суровая дисциплина, необходимая для соблюдения конспирации в условиях тайного, нелегального существования секты, принадлежность к которой по уголовному кодексу каралась смертной казнью, в значительной степени способствовала сплочению членов «Байляньцзяо», осознанию ими причастности к необычному и важному общему делу.

В хронике говорится: «Многие невежественные, темные люди верили «Байляньцзяо» и придерживались их учения, сохраняя это в глубокой тайне, так что ни один человек не мог ничего заподозрить» [44, цз. 1, 2б]. В уставе секты соблюдение строжайшей секретности, конспирации считалось одной из основных обязанностей ее членов. После того как человек изъявлял желание вступить в секту, некоторое время о нем собирали сведения, чтобы выяснить, что он из себя представляет, каковы его намерения. Только тогда, когда его кандидатура не вызывала никаких сомнении и опасении, он получал право на вступление [344, 88; 106, 14].

Собрания членов сект происходили в полной тайне, место для них обычно выбиралось в отдалении от жилья, среди каких-нибудь развалин, в старых, заброшенных храмах, в горах или в лесу [43, 1б-2б]. На время собрания по окрестностям расставлялись караульные [44, цз. 1, 2б], а если кто-то вольно или невольно становился нежелательным свидетелем или узнавал планы собравшихся, члены секты могли предать его казни [344, 100].

Китайские крестьяне в обстановке обострения социально-экономических противоречий в конце XVIII в. были настроены крайне нетерпимо и враждебно ко всем, кто для них воплощал существующий несправедливый порядок и гнет цинских властей. Это относилось к сборщикам налогов и податей, к посылавшим их чиновникам окружных и уездных управлений, к крупным землевладельцам-арендодателям и помещикам, к богатым шэньши, к правительственным войскам, разорявшим крестьянство поборами, постоями. И в лице «Байляньцзяо» крестьянство имело уже готовую, вековым опытом закрепленную организационную форму для коллективной защиты своих интересов и проявления политической активности. Строгая конспирация, суровая дисциплина, налаженная агитационная деятельность — все эти качества, присущие тайной секте, были очень ценны и при подготовке восстания.

В силу характера социально-культурной среды утопические взгляды и чаяния крестьян средневекового Китая выражались через религиозные идеи, представления и проповеди членов секты «Байляньцзяо». При всей расплывчатости и нереальности стремлений ко всеобщему равенству и счастью, в условиях стремительно назревавшего взрыва народного отчаяния и протеста «Байляньцзяо» не только оправдывало, благословляло и стимулировало этот взрыв, но и сулило «исполнение всех желаний» в том туманном, но прекрасном будущем, к которому было устремлено вероучение секты.