Восстание 1796-1804 гг., продолжавшееся свыше восьми лет и распространившееся на ряд провинций Китая (Сычуань, Хунань, Хубэй, Шэньси, Ганьсу, Хэнань, Анхуй), было первым большим вооруженным выступлением народных масс с 1683 г., со времени окончательного завоевания страны маньчжурами.

Значительность восстания, охватившего огромную территорию и подавленного цинским правительством ценой колоссального напряжения сил, отмечается всеми без исключения китайскими официальными источниками.

И уже сами масштабы восстания в известной степени говорят, что это было подлинно массовое народное движение.

Без широкой поддержки народа члены секты «Байляньцзяо», как бы «фанатичны» и «неистовы» (выражаясь языком источников) они ни были, никогда не смогли бы столько лет непрерывно волновать страну, вести вооруженную борьбу с правительством, заставляя его бросать на подавление восстания огромные военные силы и финансовые средства.

В пользу такого решения вопроса о характере и движущих силах восстания говорят и объективные исторические условия, сложившиеся к концу XVIII в. Рост обезземеливания и обнищания крестьян, усиление налогового нажима, расширение внешних завоеваний Цинов, непрерывное подавление различных национальных восстаний привели крестьянство к самой грани открытого революционного выступления против господствующего режима.

Естественно, что руководители секты «Байляньцзяо», занимавшейся проповедничеством именно среди крестьян, учитывали настроения последних, поддерживали и даже стимулировали недовольство, соответствующим образом толкуя идеи и положения своего вероучения. Так, члены секты распространяли слух, что наступил канун «бедствий красного солнца», связывая бродившее в народе представление о предельной напряженности, «крайности» переживаемой им ситуации с хилиастическими представлениями их учения.

Как раз в годы, непосредственно предшествовавшие восстанию, к основному лозунгу о пришествии Майтрейи и общему призыву всех тайных ассоциаций этого периода — «Свергнем Цин, восстановим Мин» члены «Байляньцзяо» добавили другой: «Чиновники притесняют — народ восстает». Именно этот традиционный клич крестьянских восстаний, по-своему отражавший антифеодальный протест, был наиболее популярным с первых же дней выступления сторонников «Байляньцзяо» в 1796 г. В «Циншигао» очень лаконично, в характерной для этого источника манере сказано: «Еретики поднялись под призывом: «Чиновники притесняют — народ бунтует»» [39, цз. 148, 15а].

В одном из указов императора Юньяня, изданном в 1800 г., также говорится, что «беспорядки, устроенные полчищами бандитов-сектантов, все происходили под призывом: «Чиновники притесняют — народ восстает». Когда прошлой зимой привезли на допрос вождя бунтовщиков Ван Сань-хуая, он также употребил в своих показаниях [эти] слова» [14, цз. 38, 8а]. Аналогичное сообщение мы находим и у Вэй Юаня [10, цз. 9, 5а]. О том, что этот лозунг был главным у повстанцев, рассказал на допросе и другой крестьянский вождь — Ло Ци-цин [195, 331]. Эта же фраза, написанная крупными иероглифами, была на плакате, вывешенном повстанческими вожаками в Байцишане (пров. Сычуань) [195, 331]. В книге Се Нуншаня написано, что, согласно сообщениям источников, «угнетенные массы Хубэя в один голос выкрикивали этот призыв» [242, т. II, 272].

Выше уже говорилось, что именно местное чиновничество было для крестьян основным носителем зла, несправедливости существующих порядков. Ли Ши-юй в одной из своих работ показал, что в «баоцзюанях», распространявшихся сектой «Байляньцзяо», тайным, зашифрованным языком рассказывалось о крестьянском восстании под руководством Ли Цзы-чэна, о его характере и целях [221, 180]. Очевидно, этот факт говорит о симпатии «Байляньцзяо» к великой крестьянской войне и ее вождю и дает основание предположить, что члены секты видели некоторую преемственную связь своей борьбы с крупнейшим антифеодальным движением XVII в.

Факты, свидетельствующие о социальной направленности действий повстанцев, отмечаются источниками на всем протяжении восстания.

В сочинении Янь Жу-и говорится: «Когда началась смута, в Наньцзяне, Тунцзяне п других местностях во всех «и» (мелкие города. —Е. П.)и «сянь» (уездные центры. —Е. П.)бунтовщики пожгли множество управлений-резиденций местных властей» [47, 12а] и дальше в этом же источнике еще ряд аналогичных записей: «Бунтовщики сожгли управление в Кэсянь» [47, 14б], «бунтовщики подожгли сяньчжи (уездные управления. —Е. П.)вместе со всеми, кто там находился» [47, 17а] и т. д. В «Каньцзин цзяофэй шубянь» много сообщений об убийстве повстанцами чиновников, служащих уездных и окружных органов власти и их семейств» [44, цз. 1, 5б,. цз. 2, 9а, 11а, цз. 5, 15б и др.]. Захватив в 1799 г. город Кайсянь, восставшие там «начисто перебили всех чиновников... в том числе чиновников областного управления Сян Ши-гуна, Чжоу Му-гуна и др., чиновников провинциального управления Ху Шоу-чжи, Тянь Вэнь-чжао и др.» [44, цз. 3, 6а]. Довольно часты и сообщения об убийствах шэньши [44, цз. 3, За, цз. 7, 11б], в одном из них прямо говорится, что «бунтовщики особенно ненавидели шэньши» и хватали и убивали представителей местной знати «и богато одетых людей» [44, цз. 8, 5а-5б].

Есть основания предполагать, что в условиях массового обезземеливания и разорения крестьян секта «Байляньцзяо», обещавшая своим приверженцам скорое наступление всяческого благоденствия и счастья, не обходила молчанием такую первоочередную жизненно важную для крестьян проблему, как вопрос о земле. Известно, что история крестьянского сопротивления в Китае уже знала попытки его решения (например, сторонниками Ли Цзы-чэна во время крестьянской войны XVII в.). В источниках есть сведения, что эта проблема волновала и членов «Байляньцзяо», поднявших восстание в годы правления Шицзун (1522-1567): в книге Ши Юнь-юя, описывающей это событие, сказано, что руководители секты обещали людям, «присоединившимся к секте и платившим раньше определенное число налогов, что в дальнейшем [они] будут освобождены от налогов и получат землю» [288].

Чиновник, автор доклада, относящегося к восстанию, поднятому обществом «Тяньлицзяо» в 1813-1815 гг., утверждает, что руководителями восстания «всем, кто пошлет повстанцам деньги и продовольствие, обещано после окончания восстания... дать землю и чиновничью должность и каждому денег по сто вэнь; [повстанцы] заполняют реестровые книги, пишут договоры на листах бумаги и выдают людям [соответствующие] документы, и потому, что они обещают давать чиновничьи должности и землю, так много поддерживающих их людей» [37, цз. 25, 8б]. При всей наивности этого желания оделить всех чинами, богатством и землей оно очень важно для нас как свидетельство попыток осуществления «всеобщего равенства и благоденствия» приверженцами вероучения «Байляньцзяо». В то же время эти сведения интересны как отражение ограниченного крестьянского понимания жизненных целей и благополучия, каковые они отождествляли с переходом в менее обездоленное сословие, стремлением занять место своих сегодняшних притеснителей. А то, что эти обещания оформлялись соответствующими бумагами — реестровыми книгами, договорами, квитанциями, в какой-то степени может говорить о наличии некоего плана, о стремлении организованно провести распределение основных жизненных благ после окончания восстания.

К сожалению, у нас нет прямых данных, касающихся восстания 1796-1804 гг. и позволяющих говорить о намерении членов «Байляньцзяо» урегулировать земельный вопрос. Только сопоставляя более ранние и более поздние косвенные свидетельства, можно предположить что расшифровка термина «обещания», «посулы», с помощью которых сектанты привлекали на свою сторону большинство крестьян, очевидно, должна включать и какие-то планы, связанные с наделением участками земли безземельных и малоземельных крестьян.

Как раз упоминаний о даваемых сектантами народу «обещаниях» довольно много. В книге Янь Жу-и «Саньшэн бяньфан бэйлань», например, говорится: «Когда восстали еретики «Байляньцзяо», они волновали народ смутными речами и обещаниями»[42]благодаря чему к ним и присоединилась «такая масса людей» [46, цз. 15, 4б]; «Многие горные жители были соблазнены лживыми посулами бунтовщиков и присоединились к мятежу» [46. цз. 12, 8б]. В другом сочинении Янь Жу-и, «Саньшэн шаньнэй фэнту цзачжи», сообщается, что когда бунтовщики отбирали у населения лошадей и быков, они делали разные «бредовые посулы», исполнение которых обещали после наступления эры «белого солнца» [47, 29а-29б]. В «Каньцзин цзяофэй шубянь» приводится рассказ очевидца о том, как «бунтовщики» ворвались в одно селение и начали «смущать умы лукавыми речами» [44, цз. 2, 7а]. В «Дунхуасюйлу» после сообщения о поимке руководителей «Байляньцзяо» Лю Суна и Сун Чжи-цина говорится, что «в своих проповедях они смущали население и подстрекали его к бунту, давая ложные обещания» [7, цз. 119, 12а].

Закономерно предположить, что в ходе восстания разбуженные к активному действию массы нередко осуществляли «экспроприацию экспроприаторов», не дожидаясь полной победы. Хотя многочисленные официальные документы настойчиво твердили, что бунтовщики «разграбили», «опустошили», «разорили» то или иное селение или город, к этим сообщениям надо относиться с большой осторожностью, памятуя об основной тенденции такого рода версий — очернить, опорочить повстанцев, представить их бандой воров и насильников. Однако возможно, что часть сообщений имеет под собой реальную основу. Такие случаи следует рассматривать, по-видимому, и как попытку осуществить идею «уравнения имущества». Весьма возможно, что отобранные у богачей земли, ценности и т. д. раздавались нуждающимся беднякам. В «Каньцзин цзяофэй шубянь» приводится, например, сообщение, что в начале восстания в округе Дачжоу (пров. Сычуань) члены «Байляньцзяо» Хуан Гуй-чжао и Сы Хуань-инь, «собрав весь дачжоуский голодный и бездомный люд, начали грабить богатые дома» [44, цз. 8, 4б]. В другом разделе этой же хроники приводятся показания пленных повстанцев: члены «Байляньцзяо» в ходе восстания «у богатых силой отбирали их имущество, а бедняков опутывали лукавыми речами» [44, цз. 11, 20б].

Придерживаясь той же тенденциозной трактовки характера восстания, источники старательно замалчивают, а порой представляют в искаженном свете все данные о социальном составе повстанцев, о подлинно народном характере восстания. Тем не менее кое-какие косвенные сведения можно найти даже в самых тенденциозных источниках, таких, окажем, как «Циншигао», «Каньцзин цзяофэй шубянь» и др. Последнее объясняется тем, что время от времени даже сам император Юньянь, испугавшийся размаха восстания и стремившийся на всякий случай оградить себя лично от обвинений в дурном обращении с народом, демагогически обрушивался на своих чиновников. При этом он обнаруживал полное понимание истинно народного характера восстания.

В одном из императорских указов говорилось: «Если бы народ не притесняли до такой степени, что он оказался в отчаянном и безвыходном положении, то разве он решился бы бросить свои дома и семьи и пойти на столь опасное дело?» [14, цз. 38, 8а]. Выше уже говорилось о том, что в указе от 3 октября 1800 г., выпущенном в связи с арестом Лю Чжи-се, император высказывал вполне резонные соображения о событиях, послуживших непосредственным поводом к восстанию. По его словам, поиски еретиков были использованы в качестве предлога для разграбления всех областей страны; должностные лица и полиция, не стесняясь, занимались вымогательствами, вызывая глубокое недовольство населения. Они не делали различия между еретиками и нееретиками, а просто делили людей на таких, которые давали им деньги, и таких, которые их не давали. Тем самым они побуждали возмущенных людей как тайно, так и открыто объединяться с еретиками. Для еретиков же эти лица — жертвы столь ужасного обращения — служили лучшим средством агитации и усиления беспорядков, которые и привели к открытой вспышке; начались вооруженные выступления против властей.

В «Циншигао» приводится выдержка из другого императорского указа (от 1797 г.), в которой сказано: «Следует срочно привлечь мирное население на нашу сторону и заставить всех жителей разойтись по домам» [38, цз. 16, 4б]. Иногда аналогичные высказывания принадлежат и составителям различных сочинений, и чиновникам или военачальникам, доклады которых приводят источники. Например, в «Хубэй тунчжи» сказано, что «народ («байсин») был недоволен и поддавался на лукавые речи бандитов-сектантов, потому что чиновники вели себя очень дурно. В Хубэе они бесчинствовали непрерывно, вот поэтому-то простой народ и поднялся, когда еретики начали восстание под лозунгом «Чиновники притесняют — народ восстает»» [33, цз. введение, 31б-32а]. Как пишет Янь Жу-и, в провинции Шэньси в районе Анькана, Байхэсяна и в других местах «большое количество населения... присоединялось к мятежу... бунтовщики выползали здесь отовсюду и с легкостью подстрекали жителей на мятеж» [47, 10б-11а]. В биографии Янь Жу-и сказано, что, по его мнению, к мятежу присоединялись «добропорядочные» (лояльные) люди, которые не имели средств к существованию и, разорившись, становились переселенцами [39, цз. 148, 5б].

В докладе императору Элэдэнбао, в частности, делает такое важное заявление: «Те, кого обычно называют общим словом «еретики», в основном являются безземельным и бездомным людом» [39, цз. 131, 8а].

Можно привести и некоторые другие данные, позволяющие более конкретно ответить на вопрос о широком участии в восстании народных масс, прежде всего крестьян. В «Каньцзин цзяофэй шубянь» есть следующая запись: «Среди податных крестьян (сянминь динчжуан) было немало соблазненных посулами... которые еще более увеличили ряды бунтовщиков и содействовали их делу... В ходе восстания, по пути следования войск бандитов-сектантов, к ним повсюду присоединялись польстившиеся на их обещания и угнанные силой люди, и поэтому мятежников с каждым днем становилось все больше и больше» [44, цз. 11, 4а]. В «Саньшэн бяньфан бэйлань» говорится, что в горных деревнях к «бунтовщикам» присоединялись многие «кэтоу», т. е. пришлые крестьяне, не внесенные в реестровые книги. Крестьяне нередко присоединялись к повстанцам группами, и, возможно, это и были те самые низовые ячейки «Байляньцзяо», или общины взаимопомощи, о которых говорилось выше, в связи с анализом организационной структуры секты. Очень часто к восставшим приходили целые крестьянские семьи, прихватив свой небогатый скарб и всех родственников, женщин и детей, которые несли все тяготы походной жизни и даже принимали непосредственное участие в военных действиях. В «Каньцзин цзяофэй шубянь» говорится, что в самом начале восстания в Сычуани к повстанцам в Дачжоу «из близлежащих деревень пришло несколько сот семейств» [44, цз. 11, 4б]. После ареста и гибели одного из руководителей общества, Ци Линя, его место заняла его жена Ци Ван. Вместе с ней сражались и ее многочисленные племянники и племянницы. С другим известным крестьянским вождем, Яо Чжи-фу, в восстании участвовали его сын, невестка и престарелая мать.

В последние дни перед восстанием в Сычуани жители окрестных деревень «целыми толпами» приходили к Сюй Тянь-дэ, руководившему восстанием в Дачжоу, и «наперебой тащили одежду и мешки с продовольствием» [44, цз. 11, 4б], как сказано в «Каньцзин цзяофэй шубянь». Пополнение запасов продовольствия нередко, очевидно, делалось и за счет запасов богачей, и из казенных амбаров. Так, в Илунсяне (пров. Сычуань) «бунтовщики захватили зерно, собранное со всего уезда в качестве поземельного налога» [44, цз. 1, 2б]. Повстанцам доставались запасы продовольствия и оружия, предназначавшиеся для отрядов «сяньюн». Вот что говорится в одном из докладов Дэ Лэн-тая и Мин Ляна: «В [тех] деревнях и поселках, которые соединены с внешним миром лишь одним-двумя ущельями и от которых войска сяньюн были далеко расположены и не успели защитить их или были [ими] поспешно покинуты после сражения... полностью оставались [бунтовщикам] не только одежда и продовольствие, но и огнестрельное оружие, предназначавшееся для обороны. Захваченное бунтовщиками, оно обращалось ими против правительственных войск и использовалось с целью грабежа. Во всех таких местах бунтовщики, когда приходят, получают помещение для отдыха, одежду, еду и оружие, получают лошадей и сено, чтобы совершать свои грабительские нападения верхом, пополняют свой людской состав» [10, цз. 9, 14а-15б]. Если учесть, как старательно все источники избегали признавать, что народ поддерживал «бунтовщиков» и присоединялся к ним, как туманно и «безлично» излагались все свидетельствовавшие об этом факты, то станет ясно, что приведенная выдержка представляет собой доказательство поддержки, оказываемой населением повстанцам.

Несомненно, что к восставшим присоединялись не одни только крестьяне, но также и представители других слоев населения, прежде всего наиболее угнетаемые и эксплуатируемые. В «Саньшэн шаньнэй фэнту цзачжи», — в частности, есть интересное сведение, что наемные рабочие железных рудников, соляных приисков, железоделательных, бумажных, деревообделочных и прочих мастерских после начала восстания «во множестве к нему присоединились», также будучи «соблазнены еретиками» [47, 27а]. В «Каньцзин цзяофэй шубянь» сообщалось, что вслед за началом мятежа в Даньяне (Сычуань) к нему одни за другим стали присоединяться города и селения; «поэтому число людей, соблазненных еретиками и примкнувших к их делу, с каждым днем становилось все больше. Бродяги, солдаты-дезертиры, сычуанские «голуцзы»[43], наньшаньские «лаоху»[44], сяньянские и юньсянские «пэнминь», соляные контрабандисты с берегов Янцзы, литейщики, незаконно занимавшиеся плавкой железа, — все эти люди во всех провинциях... самовольно присоединялись к мятежу» [44, цз. 1, 1б]. По свидетельству Вэй Юаня, в провинции Сычуань к восставшим «присоединились также и мелкие торговцы, и беглые солдаты, которых здесь было огромное число, и безработные носильщики» [10, цз. 9, 26][45]. В докладе императору Элэдэнбао сообщает, что в противоположность Хубэю, где «еретиков много, а угнанного населения[46]мало», в Сычуани было наоборот [39, цз. 148, 1б]. Очевидно, влияние вероучения «Байляньцзяо» в Сычуани было несколько слабее и восстание угнетенных слоев населения здесь не везде было прямым следствием деятельности членов секты. «Каньцзин цзяофэй шубянь» особо подчеркивает широкое участие в восстании лиц военных профессий или связанных с армией в прошлом. Так, еще до начала восстания беглые солдаты — «гофэй» — неоднократно «устраивали беспорядки в провинции Сычуань» [44, цз. 1, 3б]. Все «гофэй» были объединены, а с началом восстания «Байляньцзяо» присоединились к нему [44, цз. 1, 3б]. Так же поступили и беглые солдаты, которые оставили службу после двух последних военных кампаний Цинов-Цзинчуаньского похода и подавления восстания мяо, и те, кто был завербован на время этих походов в качестве обслуживающего персонала. Как сообщает одна из хроник, «это все были молодые, здоровые люди... для которых военное дело было привычным, знакомым» [44, цз. 1, 4а]; естественно, они во многом способствовали тому, что военная организация повстанцев носила элементы профессиональности.

Следует отметить и активное участие женщин в восстании 1796-1804 гг., как, впрочем, и в других восстаниях, поднятых сектой «Байляньцзяо». Бесспорно, это вытекало из самого учения, утверждавшего равенство женщин с мужчинами. Нетрудно понять, какое огромное значение имели идеи «Байляньцзяо» для китайской женщины, чье положение в условиях феодального Китая было особенно тяжелым и бесправным. Как и в других странах Востока, женщина всю жизнь была обречена на жалкое, приниженное существование и не считалась за человека, равного мужчине, а скорее состояла при нем в роли рабыни. В присутствии мужчины женщина не смела ни войти в помещение, ни сесть, ей не разрешалось показываться на улице. Источником физических страданий был для женщин варварский обычай бинтовать ноги, что особенно было тяжело для трудящихся женщин, вынужденных выполнять всевозможные работы, носить тяжести и весь день проводить на ногах, непрерывно ощущая боль.

Обширные гаремы считались одним из признаков богатства и знатности, а потому каждый богатый землевладелец, шэныпи, каждый крупный чиновник, уже не говоря о высшей титулованной знати, содержал до десятка (а иногда и до сотни) наложниц. Женщины и девушки из бедных семей покупались за бесценок в богатые дома в качестве прислуги или будущей жены для сыновей, фактически также превращаясь в прислугу свекрови. Многим бедным семьям замужество дочери было не под силу, поскольку оно требовало богатого приданого, поэтому в бедных семьях рождение девочки было несчастьем и ее ждала горькая участь, она была обузой в семье. В Китае существовала такая поговорка: «Нет вора, который нанес бы такой же урон, как пять дочерей в семье». Зачастую бывали случаи подкидывания или даже убийства девочек вскоре после рождения. Равенство мужчин и женщин, провозглашенное «Байляньцзяо», призыв бороться за грядущее близкое наступление светлых, счастливых перемен играли роль откровений для женщин, будили в них человеческое достоинство, подымали к активной борьбе с порядками, обрекавшими их на угнетенное положение.

Широким участием женщин было отмечено описывавшееся выше восстание Ван Луня, особенно героически вела себя жена вождя, которую все повстанцы ласково называли «матушкой» — «лаому». В восстании Линь Цина и Ли Вэнь-чэна (1813-1815) прославился «железный батальон женщин в красном» и т. д. Но особенно значительную роль играли женщины в восстании 1795-1804 гг. Предводительница повстанцев — Ци Ван была избрана главнокомандующим всеми армиями. Под ее командой находился большой отряд (по свидетельствам источников, в нем было несколько тысяч человек), состоявших исключительно из женщин-всадниц. Цинский чиновник, автор книги «Каньцзин цзяофэй шубянь», с отвращением пишет о «непристойности» такого поведения женщин, дерзко нарушивших общепринятые, «установленные природой» нормы. Отвага и стойкость повстанческих амазонок наводили ужас на противника и служили примером для всех повстанцев [44, цз. 11, 12б].

В описываемый период гнет национальный так переплетался с гнетом социальным, что трудно определить, где кончалась антифеодальная тенденция восстания и начиналась национальная. Тем не менее нам кажется несомненным, что борьба за консолидацию национальных сил, за освобождение китайцев от маньчжурского гнета была в восстании 1796-1804 гг. значительной, хотя, возможно, и второстепенной. Особенно отчетливо она проявилась в период подготовки восстания и на первом его этапе.

Распространение слухов о появлении «нюба» — потомка императоров династии Мин, провозглашение лозунга «Свергнем Цин, восстановим Мин», выдвижение претендента на престол — будто бы принадлежавшего к роду минских императоров Ван Фа-шэна — все это было характерно для деятельности членов «Байляньцзяо» начиная со второй половины XVIII в. Призыв к свержению цинской династии звучал и в первые месяцы восстания [11, цз. 5, 3а; 27, цз. 10, 2б].

То обстоятельство, что в источниках нет упоминаний об антиманьчжурских лозунгах на следующих этапах восстания, еще не означает действительного исчезновения их из пропаганды повстанцев: просто это был, пожалуй, наиболее щекотливый для цинских властей вопрос, само упоминание о котором, в официальных ли бумагах или в сочинениях различных авторов, было бестактным и нежелательным. Даже сообщение о таком чрезвычайном событии, как попытка члена секты связаться с проживающим в ссылке Ван Фа-шэном, в источниках не комментируется. В то же время этот случай явно перепугал Цинов — император издал специальный указ, опять же не упоминая о том, что Ван Фа-шэн — выдвинутый сектантами «Байляньцзяо» ставленник на императорский престол в качестве потомка «законной», истинно китайской династии Мин. В указе говорилось только, что в ходе подготовки членами секты во главе с Лю Чжи-се зимой 1800 г. нового выступления в Хэнани, имевшего целью поддержать повстанцев Сычуани, куда в это время переместился центр военных действий, сын земляка и сообщника Лю Чжи-се — Чжан Сяо-юань был послан к Ван Фа-шэну в далекую Каштарию. По всей вероятноности, он должен был предупредить изгнанника о готовившемся новом выступлении приверженцев секты в Хэнани и заручиться его согласием принять императорский титул в случае победы восстания. По возвращении из Кашгарии Чжан Сяо-юань должен был направиться в лагерь сычуанских повстанцев и сообщить им о результатах своего путешествия. Однако по пути в Сычуань он добровольно сдался властям.

Об антиманьчжурской агитации во время восстания свидетельствуют и упоминавшиеся записи в распространявшихся проповедниками секты книгах, что кончается время «северных варваров» и «господства династии Цин».

Самой яркой специфической чертой восстания 1796-1804 гг. была его связь с вероучением «Байляньцзяо». Собственно восстание не было религиозным в общепринятом значении этого термина, поскольку восставшие не выдвигали каких-либо требований чисто религиозного порядка, не стремились ни к каким религиозным реформам в обычном смысле. Повстанцы «Байляньцзяо» и не помышляли об истреблении существовавших в стране религий или о борьбе с ними. Как известно, вероучение секты не отрицало других учений и систем верований, а лишь заявляло об искаженном, превратном толковании их своими противниками. Приверженцы секты боролись не против конфуцианства, а против высших феодалов, чиновников, шэньши, «еретически» и своекорыстно толкующих и применяющих учение Конфуция.

Но при этом восстание безусловно имело религиозную окраску, поскольку социальные представления и чаяния восставших крестьян сливались с идеалами проповедуемого сектой вероучения. Как уже отмечалось, это обстоятельство было очевидным и для правящих классов страны.

Вопреки всем стараниям представить дело так, что «веротерпимое» цинское правительство и его армия сражались не против приверженцев секты «Байляньцзяо», а лишь против бунтовщиков и мятежников, все официальные источники и эдикты самого императора показывают, что для властей связь вероучения с идеей народного восстания была несомненной. «Мы, — писал император в одном из указов, — с самого начала отказались допустить, чтобы учение «Байляньцзяо» существовало, дабы невежественные [люди] не впадали в заблуждение и обман... Народ, который собирается [в их секте], — это совсем ненадежный сброд и те, кто оставили свои занятия и [потому] неизбежно [должны] сделаться мятежниками» [23, цз. 19, 1б].

Созревавшие в толще крестьянских масс настроения протеста, недовольство существующим устройством общества, обрекающим их на безысходную кабалу, не гарантирующую при этом от разорения и нищеты, находили разрешение в проповедуемых сектой «Байляньцзяо» постулатах о неправедности данного мироустройства и божественной предопределенности борьбы с ним и его уничтожения.

Принятие вероучения секты рождало вдохновляющую иллюзию санкционирования высшими силами всего дела восстания, приобретавшего значение угодного воле «Ушэнлаому» разрушения существовавшего царства неравенства, зла и порока. Как мы выяснили, сигналом к началу восстания также служил «знак свыше» — весть о пришествии Майтрейи или появлении покровительствуемого им «нюба». Учение секты содержало и своеобразную программу-утопию грядущего счастливого времени всеобщего равенства и благоденствия — · эры «белого солнца», царствования будды Майтрейи.

Для фантастически условных категорий религиозного сознания приверженцев учения «Байляньцзяо» могло быть вполне приемлемым и предлагавшееся вожаками секты разрешение проблемы борьбы с маньчжурской династией. Власть чужеземных императоров была воплощением и средоточием зла, греховности данного жизнеустройства. А божественно отмеченный «нюба» — «потомок» последней китайской династии — чудесным образом оказывался тождественным крестьянскому «своему» императору, призванному под покровительством Майтрейи править страной в период всеобщего счастья и справедливости.

При всем том уровень идейной «оснащенности» и организованности восстания отнюдь не следует переоценивать.

Организационным формам деятельности секты и в мирные периоды была присуща некоторая расплывчатость и непрочность. На протяжении какого-то времени в рамках определенной местности руководители фракций «Байляньцзяо» поддерживали между собой более или менее постоянную связь — передавали друг другу общие распоряжения ересиархов секты, обменивались новостями и планами, пересылали особо нуждавшимся денежные средства, собранные с приверженцев секты. Но затем, в результате ли преследований властей, изменений настроения крестьян данной местности или перемен в составе руководства отделений «Байляньцзяо», связи между ними становились эфемерными, чисто номинальными. В не меньшей степени такое положение было характерным для взаимоотношений филиалов секты в разных провинциях.

Также и во время восстания известная согласованность действий, соблюдение дисциплины достигались в пределах данной армии или группы отрядов, объединяющих крестьян-земляков под главенством «своего» вождя местного отделения секты. Связи же между отдельными группами войск, особенно если они состояли из уроженцев различных провинций, были гораздо слабее. Попытки координировать их действия, договориться об общем плане на деле скорее всего предпринимались лишь во время совместных совещаний. И если первое время после их проведения можно обнаружить некоторые признаки стремления к согласованности тактических замыслов и действий, то постепенно сепаратистские, местнические интересы почти всегда снова брали верх.

Кроме того, были группы отрядов, которые на всем протяжении восстания действовали изолированно, в пределах своих родных мест.

Так проявляло себя глубочайшее противоречие, свойственное всякому крестьянскому восстанию. Внутренняя логика этой наиболее массовой по самой своей природе формы сопротивления низов требовала все большего его расширения. Но поскольку в основе восстания лежала лишь оборона крестьянином своего личного хозяйства, повстанцы стремились локализовать арену борьбы. Это в свою очередь обусловливало попытку наиболее активной части, и в первую очередь вожаков, всеми силами преодолеть локальность, шире распространить движение.

Столкновение этих двух тенденций в восстании 1796-1804 гг. наглядно выражалось в том, что повстанцы применяли не только меры убеждения, но и принуждения с целью вовлечь в восстание большее число крестьян (народная реформация Томаса Мюнцера, как известно, даже провозгласила принуждение своим принципом). Но восстанию под руководством «Байляньцзяо», как, впрочем, и всем остальным выступлениям народных масс в средние века, не удалось полностью преодолеть это внутреннее противоречие. И именно в нем крылась одна из общих причин невозможности прочного успеха крестьянских движений, обусловленная самим характером производства.

Однако нелепо было бы оценивать значение восстания исходя из того, чего оно не сделало, что в нем отсутствовало (и не могло присутствовать в силу объективно-исторических причин). Восстание 1796-1804 гг., как и всякое движение народных масс средневекового Китая, было не столько импульсом к прогрессу, сколько выражением прогресса, состоявшего в обострении основных противоречий.

Значение того или иного восстания нельзя сводить также к тому, имело ли оно своим прямым следствием какие-либо изменения в положении крестьянства или его общественном сознании. Вооруженные выступления китайских крестьян сигнализировали об уязвимости и неустойчивости пресловутой застойности, стабильности социально-политической структуры китайской империи и побуждали господствующие классы как-то перестраиваться, «двигаться». Социальные катаклизмы заставляли верхи исправлять наиболее отчетливо проявлявшиеся в такие моменты недостатки, устранять самые опасные для сохранения жизнеспособности системы общественные пороки.

Можно указать хотя бы на меры, принятые цинскими властями против разложения правительственного аппарата и военного руководства, или на проводившееся после восстания освоение пустошей, имевшее основной целью наделить землей хотя бы некоторую часть безземельных крестьян, а также на привлечение к строительным работам бродячих ремесленников (для сравнения можно напомнить о реформах, проведенных Екатериной II после восстания Пугачева в России) Все эти действия были в конечном счете обусловлены крестьянским сопротивлением. Составляя постоянную угрозу феодальному обществу, это сопротивление выступало стимулом его совершенствования, заставляло переходить на более высокую ступень, чтобы укрепиться.

Даже подавленное восстание веками оставалось общественной силой в виде памяти о нем, бережно хранимой в народе и внушавшей господствующим классам страх перед его возможным повторением. Поэтому и связывали в Пекине с именем «Байляньцзяо» сначала движение тайпинов, а затем и ихэтуаней.

Процессы, происходившие в сфере культуры, идеологии — это также косвенное проявление стимулирующей, движущей роли народных восстаний. Отказ, неповиновение, недоверие тех, на кого в конечном счете вся эта культура призвана была воздействовать, заставляли ее волей-неволей перестраиваться и обновляться. Распространение учения «Байляньцзяо» и превращение его в знамя крестьянского восстания было грозным признаком неподчинения масс существующей системе государственной идеологии, ставящего ее перед необходимостью дальнейшего упрочения и достижения еще большей гибкости и эффективности.

А коль скоро на следующем «витке», на следующем этапе крестьянскому сопротивлению приходилось решать более трудные идейные и организационные задачи, оно, правда с большим отставанием и «смещением фаз», также в конце концов неизбежно должно было развивать, совершенствовать свои методы и формы. Широко известны, скажем, отличия происходившего в послепетровский период восстания под руководством Пугачева от предшествовавшего ему восстания Степана Разина — значительное увеличение масштабов восстания, лучшая его организация и, наконец, большая четкость требований. Иначе не могло быть, поскольку оно не успело бы развернуться в крестьянскую войну, а просто было бы задавлено, не успев перерасти рамок локального бунта, ибо противником восставших крестьян — сторонников Емельяна Пугачева было централизованное государство, более сильное в политическом — и военном отношении, чем царизм во времена Разина. Последовавшие же за пугачевским восстанием реформы определили-опять же опосредствованно и с большим сдвигом во времени — появление качественно новых форм крестьянского движения в период отмены крепостного права, сопровождавшихся изменениями в формах сознания [106].

В Китае значение сопротивления крестьянских масс также отнюдь не сводилось к непосредственному давлению на феодальную монархию. С этой точки зрения оно еще очень долго, вплоть до начала XX в., не представляло сколько-нибудь реальной угрозы. Но борьба китайского крестьянства детерминировала в конечном итоге все действия других классов, изменения в идеологической сфере и способствовала политическому просвещению самих крестьян, формированию их сознания.

Состояние общественного сознания средневекового крестьянства соответствовало низкому уровню общественного производства. В мышлении крестьян и не могло быть действительной ясности, поскольку борьба их не могла завершиться действительной победой. Отсюда вытекает одна из причин иллюзорности, религиозности выражения средневековыми крестьянами, китайскими в том числе, своих нужд и чаяний. Протест против существующих порядков в средние века мог быть одобрен и поддержан массами только в том случае, если он по форме был направлен на осуществление божественной воли, небесного предначертания.

Ересиархи, проповедники и адепты учения «Байляньцзяо» руководствовались отнюдь не соображениями о социальной функции их веры — они полагали, что просто ратуют за истину. Эта убежденность в сочетании с ощущением неправедности и уязвимости жизненного устройства, подпираемого господствовавшей системой идей, могла служить импульсом, толкавшим на попытку перевернуть это устройство и утвердить идеалы своего учения.

«Несовершенства» и «несправедливости», постоянно проявлявшие себя в бесчисленных конкретных примерах, определяли относительную четкость и последовательность негативных представлений крестьянства.

Именно настроения неприятия, протеста были присущи всякому выступлению крестьян. Но эта борьба, рожденная эмоциями отрицания, борьба «против» не означала одновременного наличия сколько-нибудь конкретных, ясных положительных целей. Понимание крестьянами, каким должно быть «прекрасное будущее», и отношение к нему были очень наивными, патриархальными и нечеткими.

При этом в практике восстаний, в том числе и восстания 1796-1804 гг., нередко верх брали такие свойства крестьянской психологии, как представление о возможности осуществления их чаяний сразу же, немедленно, в результате и даже в ходе борьбы, минуя какие бы то ни было предварительные стадии. В подобных случаях великая социальная утопия всеобщего равенства превращалась в примитивный уравнительный дележ захваченного у богачей добра. Необходимость длительной борьбы, отодвигавшая получение ожидаемых благ, как известно, расхолаживала и разочаровывала крестьян.

Однако само по себе последовательное внесение членами «Байляньцзяо» подобия идеи, пусть даже очень незрелой и в религиозно-фантастическом обличье, вело крестьян от настроений возбуждения и протеста к действию. История развития и функционирования учения в качестве идеологии восстаний была одним из этапов перехода стихийности крестьянской борьбы к сознательности, хотя, безусловно, возможности такого перехода не беспредельны. Вероучение «Байляньцзяо» служило каналом распространения и усвоения новой психологии, начала формирования новых черт личности у широких крестьянско-плебейских масс. Антиконформизм вероучения, проповедь равенства в индивидуальном сознании людей неизбежно преобразовывались в чувство повышенного самосознания, личной ответственности. В частности, это отчетливо прослеживается на примере женщин — членов секты и участниц восстания.

Роль учения «Байляньцзяо» интересна именно в плане выяснения медленного, постепенного процесса кристаллизации основных черт крестьянского сознания — от идеалов «Тайпиндао», учения о Милэ и социально-утопических представлений других тайных сект, возглавлявших бесчисленные восстания средневековья, через опыт Великой крестьянской войны XVII в. к тайпинскому движению и дальше — к революционным войнам XX в.