Быстрое и успешное развитие восстания на раннем этапе объясняется не только его огромными масштабами, неплохой подготовленностью и энтузиазмом участников, но и состоянием дел в лагере противника. Хотя восстание, несомненно, угрожало интересам всех господствующих классов и потому они, казалось бы, одинаково были заинтересованы в скорейшем его подавлении, для пинского правительства борьба с восстанием была крайне затруднена состоянием глубокого разложения, в котором находился весь государственный аппарат, и прежде всего армия. В обстановке повсеместно распространенного взяточничества, коррупции и всепоглощающего стремления к личному обогащению быстрая, полная и всесторонняя мобилизация сил для подавления восстания была неосуществима.

К концу XVIII в. особенно усилилось разложение восьмизнаменных войск — основной военной опоры Цинов. Избалованные и развращенные своим привилегированным положением, плохо вооруженные, руководимые продажными военачальниками, они могли служить Цинам в борьбе с национальными восстаниями, в походах против соседних государств. Но уже во время подавления первого при маньчжурской династии значительного выступления народных масс — восстания «Байляньцзяо», не говоря уже о последующих военных столкновениях с европейцами, полностью проявилась беспомощность, ненадежность военной опоры цинской империи. Один из повстанческих вождей, Ло Ци-цин, захваченный в плен, на допросе заявил, что армия под командованием военного губернатора Хубэя — Хуй Лина «слаба в военном отношении» и что «цинский двор, который поручает ведение военных действий таким, как Хуй Лин, — слабый противник» [10, цз. 9, 6а-6б].

Не лучшим было и положение в войсках «зеленого знамени», куда нанимались за ничтожную плату китайцы. Хотя эти войска формально подчинялись непосредственно военным губернаторам провинций, однако фактически они находились под контролем стоявших в данной местности «восьмизнаменных войск». Офицеры войск «зеленого знамени» назначались поровну из маньчжуров и китайцев, но солдаты-китайцы были в крайне незавидном положении: они имели очень мало возможностей продвинуться по службе, их вооружение и подготовка были хуже, чем у «восьмизнаменных», а довольствия они получали втрое меньше. Цинское правительство установило также порядок, согласно которому офицеры войск «зеленого знамени» могли урезывать в свою пользу жалованье солдат — так называемое довольствие для личной охраны. Этими методами маньчжурские власти стремились посеять рознь между китайскими солдатами и офицерами, дабы попытаться предотвратить всякую возможность их совместного выступления против маньчжуров.

Однако, несмотря на то что солдаты войск «зеленого знамени» не проходили сколько-нибудь серьезной военной подготовки, они были все же более боеспособны, чем «восьмизнаменные». Из командного состава войск «зеленого знамени» вышли такие крупные стратеги и полководцы, как Ян Юй-чунь, На Янь-чэн и др. С 1800 г. цинское правительство, убедившись в низких боевых качествах «восьмизнаменных», начало широко использовать против повстанцев войска «зеленого знамени».

Для большинства цинских военачальников была характерна крайняя вялость, медлительность действий, полнейшая безынициативность, что объяснялось не только страхом перед повстанцами, но и бездарностью самих полководцев, их стремлением извлечь максимальную личную выгоду из каждого военного предприятия. Они всячески преувеличивали свои «победы» и «достижения», нагло искажая действительное положение вещей. Так, например, хубэйский военный губернатор Хуй Лин в докладах императору сообщал, что с отрядом в триста человек он уничтожил три тысячи сяньянцев, потом пятьсот его солдат истребили четыре тысячи бунтовщиков, а двести солдат поймали и убили две тысячи бунтовщиков и т. д. [10, цз. 9, 6а].

Нередко цинские генералы выдавали убитых мирных жителей или пленных за «уничтоженных в сражении бунтовщиков»: таким зверским массовым убийством пленных (о котором говорилось выше) «прославился» Фу Нин, начальник округа Сяньян Ху Цилун, убивший несколько сот мирных жителей и сообщивший, будто он победил их в бою [279, 675]. И за все эти «заслуги» цинские полководцы получали от императора награды и титулы, их повышали в должности, что способствовало дальнейшему процветанию лжи и бездеятельности.

Произвол и хищения, царившие в правительственной армии, приводили к тому, что солдаты, которым месяцами не платили жалованье и по нескольку дней не выдавали паек, занимались грабежами и вымогательством [8, цз. 11, 4б]. По свидетельству современников, воинская дисциплина была крайне низка; местные жители «страдали от солдат гораздо сильнее, чем от бунтовщиков». Правительственные солдаты, прибывшие на территорию провинции Сычуань для борьбы с повстанцами, вели себя как завоеватели — силой занимали крестьянские дома, издевались над жителями, отказывались платить за отобранное продовольствие и имущество [195, 329].

Наместник Шэньси и Ганьсу — Юн Бао во время — военных действий против повстанцев «думал только о своей выгоде... и местный простой народ не знал из-за него покоя» [254, т. 2, 291].

Вялое и нерешительное ведение военных действий объясняется в значительной степени и страхом перед повстанцами: цинские военачальники предпочитали отсиживаться в укрепленных городах, надежно обороняемых крупными воинскими соединениями, или «преследовать» противника на почтительном расстоянии, не пытаясь вступать с ним в сражение. Так, например, Юн Бао, у которого было свыше 9 тыс. солдат, предпочитал использовать их в качестве личной охраны, всячески уклоняясь от выполнения приказов, предписывавших ему вступить в бой с повстанцами [10, цз. 9, 4а]. Крайней трусостью отличались командующие Хуй Лин и И Мянь. О последнем повстанцы говорили: «Когда [наши] отряды приближаются, он не решается идти вперед [против них], з когда уходят — перемещает лагерь в том [направлении], куда они ушли... он труслив и беспомощен и только отступает искусно» [14, цз. 38, 1б-2а]. Такой же репутацией пользовался у крестьян и цинский военачальник Цзин Ань, получивший прозвище «Бо[39], который только встречает и провожает» [195, 334]. Если вспомнить, что один из вожаков «Байляньцзяо», Ло Ци-цин, на допросе также очень критически отзывался о боевых качествах правительственных военачальников, то можно заключить, что, очевидно, руководители восставших вели среди крестьян соответствующую агитацию, обращая внимание на слабости противника и высмеивая трусливых и бездарных генералов.

В одном из указов, обнародованных императором в этот период, говорилось: «Ныне повсюду происходят сражения и кровопролития, мятежники-сектанты подымаются тысячами, не уменьшается и число их сторонников... Все единомышленники мятежников, независимо от того встали ли они на их сторону под принуждением или поддались на подстрекательства и обман, все равно избегнут наказания, если оставят их. Также и те, кто до сих пор по заблуждению исповедовал сектантское вероучение, но своевременно опомнятся и оставят его по доброй воле, тоже будут избавлены от смертной казни» [354, т. II, 359].

Все это происходило в условиях, когда восстание достигло наивысшего подъема, когда, по словам Лэ Бао, «банд у бунтовщиков становилось все больше и дух мятежа распространялся все сильнее» [16, 12а]. И вполне понятна растерянность, охватившая господствующие классы во главе с императором, то издававшим указы, в которых «за нерадивое отношение к обязанностям», «за плохое командование», «за пренебрежение мерами обороны» сменял, отстранял от должности, лишал титулов и воинских званий, а порою арестовывал и ссылал нерадивых военачальников, то каявшимся и проливавшим слезы по поводу бедствий, обрушившихся на страну.

В одних указах император заявлял, что его армии борются только с мятежниками, враждебными правительству, а не с приверженцами вероучения «Байляньцзяо», в других, наоборот, называл самыми злостными преступниками «истинных членов «Байляньцзяо»». Но чтение и сопоставление этих документов в целом несомненно свидетельствует о полном понимании правящими верхами того, что действия многотысячных армий взбунтовавшихся крестьян и все дело восстания направляется и вдохновляется приверженцами секты.

Растерянность цинского двора и его военная беспомощность во многом объясняются сложной внутренней ситуацией, сложившейся в это время в «верхах».

Император Хунли, правивший под девизом Цяньлун, в 1796 г, передал бразды правления своему сыну Юньяню (девиз правления — Цзяцин). Однако все последние годы правления Цяньлун и начала правления Цзяцин вплоть до смерти старого императора, последовавшей 8 февраля 1799 г., вся полнота власти фактически находилась в руках первого министра могущественного временщика — маньчжура Хэ Шэня. До 1799 г. вся деятельность военного министерства и высшего командования, все смещения и назначения на должности практически оставались под неограниченным контролем Хэ Шэня, его родственников и ставленников (таких, как Фу Кэнань, Би Юань, Цзин Ань и др.), которые заботились только о приумножении своих богатств, продавали должности и титулы, брали взятки и расхищали казенное имущество, способствуя полнейшему развалу армии.

В 1796 г. положение, созданное грандиозным размахом восстания, было настолько критическим, что император, вероятно опасавшийся, что дни господства маньчжуров в Китае сочтены, вывез из Пекина все свои богатства и спрятал их в Маньчжурии.