При описании истории «Байляньцзяо» точка отсчета обычно определяется в достаточной степени произвольно, в зависимости от позиции, занимаемой тем или иным автором, от характера и направления исследования. Почти во всех работах по общей истории Китая, а также в тех, которые специально посвящены восстанию 1796-1804 гг., «биография» секты начинается с XIV в. — с ее первого крупного политического выступления во время событий, приведших к падению династии Юань[9]. Ученые, исследующие происхождение и формирование вероучения секты, естественно, относят начало ее истории к значительно более раннему периоду — к первым столетиям нашей эры, когда в Китай впервые проникли идеи буддизма.

Учитывая особо важное место, которое занимал Майтрейя в вероучении «Байляньцзяо», следует, очевидно, именно на нем и на возникновении китаизированной интерпретации этого культа остановиться в первую очередь.

Происхождение культа Майтрейи, признававшегося в том или ином качестве всеми течениями буддизма, некоторые ученые связывают с влиянием персидских религиозных верований [321; 325; 397]. Он часто упоминается в поздней палийской литературе и во многих санскритских буддийских текстах, выступая то в качестве одного из многочисленных бодхисаттв, то в качестве одного из будд.

Культ Майтрейи как будды грядущего был впервые ритуализирован на китайский манер известным ученым-переводчиком, комментатором и интерпретатором буддизма в Китае Дао Анем [312-385), который в 365 г. создал в г. Сяньяне (пров. Хубэй) монастырь и храм с большими статуями Будды и Майтрейи [379, 316; 404, т. I, 189]. Перед их изображениями и была совершена первая ритуальная церемония поклонения Майтрейе как божеству, положившая начало широчайшему распространению его культа в Китае. О значении, которое придавалось этому акту всеми последующими почитателями Майтрейи, так же как и о силе местных традиций, говорит то, что позднее, с возникновением секты «Байляньцзяо», на протяжении ряда веков именно Сяньян оставался резиденцией ее патриархов, был очагом и центром восстаний, подымаемых членами различных родственных ей сект.

Уже в ранней буддийской литературе содержалось описание состояния нирваны при жизни как «страны блаженства», в которой нет места печали. Конечно, речь шла о «совершенном» блаженстве, блаженстве в высшем смысле. Но именно это описание явилось лазейкой, с помощью которой ряд течений Махаяны, по-своему трактуя характеристику блаженной страны, создал и, не отвергая идею нирваны, выдвинул на передний план представление о вечном рае, царстве бодхисаттв — сверхъестественных существ, сострадающих душам, попавшим в их царство, и помогающих им в достижении окончательного, полного спасения.

В процессе аккомодации буддизма на китайской почве такое представление о рае получило особое развитие в одной из наиболее популярных в Китае (на втором месте после «чань» — «цзэн-буддизма») школ — школе «Чистой Земли», по-китайски «Цзинту». По имени хозяина «Чистой Земли» (называемой также «Западным Раем») будды Амитабы[10]само течение известно также под именем амидизма.

Именно к школе «Цзинтуцзун» — «школа Чистой Земли» (другое ее название «Ляньцзун» — «школа Лотоса») восходит начало истории «Байляньцзяо».

В начале V в. н. э. было основано религиозное братство у подножия горы Лушань (пров. Цзянсу), члены которого исповедовали религиозные учения «Байляньцзун» или «Цзинтуцзун» [18, 27а-27б; 256, 342-343; 379, 304-305]. Братство было создано неким Хуй Юанем [334-416], получившим конфуцианское образование, затем ставшим ревностным даосом и, наконец, обратившимся к буддизму. Хуй Юань и его ученики развернули широкую пропаганду своего вероучения, которое вскоре стало чрезвычайно популярным: число посетителей храма, основанного у подножия горы, достигало нескольких тысяч. По большей части это были миряне-бедняки, хотя среди адептов встречались и ученые, и художники, и поэты [256, 346]. Основой вероучения был культ будды Амиды.

Именно в идее «Западного Рая» надо искать секрет того, что амидизм стал одним из самых распространенных в народе верований. По сравнению с чрезвычайно сложным первоначальным учением Будды о нирване, достижение которой было сопряжено с исполнением крайне трудных и подчас просто недоступных пониманию простых людей требований, вера в «Западный Рай» будды Амиды давала надежду на вечные радости в равной степени всем простым смертным.

Главную достопримечательность рая — «Чистой Земли» — составляет озеро с волшебными белыми лотосами, которые и являются местом нового, небесного рождения для всех истинно верующих (отсюда второе название учения: «Ляньцзун» — «школа Лотоса»).

«Чистая Земля» богата, изобильна и уютна, наполнена божествами и людьми и лишена при этом каких бы то ни было форм воплощения зла: «[«Чистая Земля»] украшена благоухающими деревьями, цветами и диковинными лотосами, [а также] самыми красивыми и редкими камнями и драгоценностями. Реки, наполненные благоухающей водой, производят приятное музыкальное журчание, а по обоим берегам их обрамляют [заросли] ароматных деревьев. Божественные существа, резвящиеся в воде, могут заставить ее быть то горячей, то холодной — как они пожелают. [Куда бы] они ни направлялись, они везде могут слушать дхарму Будды, учение о сострадании, радости, сочувствии, терпении, терпимости, невозмутимости... Нигде их слух или они сами не встречаются с чем-либо неприятным, вредным, скорбным или огорчительным. Вот почему земля [эта] называется «Сукхавати» — «Чистая и Счастливая Земля»» [393, т. 49, ч. 2, 99].

Хотя этот парадиз, эта «Земля» и отнесена на «Запад», — это отнюдь не географическое указание[11], — «Западный Рай» Амитабы помещается по ту сторону пространства и протяженности.

Успеху акклиматизации культа Амитабы во многом способствовала его созвучность чрезвычайно популярному в народе мифологическому сюжету о Сиванму — «Богине» или «Императрице Запада» и других обитавших на «Западе» богах и бессмертных [187; 201; 250]. Можно согласиться с В. Груббе, писавшим, что распространение амидизма в Китае было тем более успешным, что оно «соприкасалось с даоской верой в рай, находящийся на Западе, с той только разницей, что этот последний был отведен исключительно сяням и гениям, между тем как буддийский рай был доступен решительно для всех» [77; 194]. Некоторые элементы практики (мантики, магии) религиозного даосизма были внесены Хуй Юанем (вспомним его «даоское прошлое») в фундамент создаваемого им культа Амитабы.

В Китае, Японии и ряде других стран этот культ милосердного и беспредельного божества вытеснил все другие направления буддизма. В течение многих веков в Китае, например, в устах простых верующих людей имя будды Амиды, как и Гуань Ин (буддийская богиня милосердия, чрезвычайно популярная в Китае), звучали чаще, чем какие-либо другие религиозные имена [233; 234; 238; 256; 310; 321, 325; 397][12].

После смерти Хуй Юаня «Байляньцзун» ряд веков;существовало как собственно учение. Но и в этом качестве оно периодически подвергалось гонениям и нападкам. Его преследовали и «духовные» конкуренты: даосизм, конфуцианство, а позднее ортодоксальный буддизм (каждый из которых имел основания третировать «Байляньцзун» как ересь, «неправоверное» учение) и власти, что обычно проистекало из особой приверженности того или иного правителя к одной из вышеперечисленных религий. Однако учение продолжало существовать открыто, легально.

Следующий важный этап в истории развития учения относится к периоду династии Сун, когда буддийский монах по имени Мао Цзы-юань несколько изменил вероучение «Ляньцзун», внеся в него элементы буддистской школы «Тяньтайцзун», начертал картину-схему «Гармония всего сущего» и «объединил мужчин и женщин, провозгласив их товарищами» [244, 28]. Кроме того, Мао Цзы-юань, по-видимому, установил более четкие организационные формы для сторонников учения — сам ом назывался «байляньдаоши», т. е. «наставник» (или руководитель) «Белого Лотоса». По-новому стало называться само учение, а с ним и секта: «Байляньцзяо» («Учение Белого Лотоса»). Мао Цзы-юань, его ученики и последователя широко пропагандировали свою веру, призывая всех мужчин и женщин вне зависимости от занимаемого ими положения вести добродетельную жизнь, питаясь вегетарианской пищей (что было характерно еще для общины Хуй Юаня), «подавляя желания и стремясь улучшить свою карму[13]» [244, 28].

Согласно дошедшим до нас сведениям, вначале Мао Цзы-юань пользовался благосклонностью сунского императора Гао Цзуна (годы правления Шаосин — 1131-1162). Но в дальнейшем, когда популярность учения выросла, влияние его распространилось на всю территорию провинции Цзянсу и у Мао Цзы-юаня появилось множество сторонников и единомышленников, это вызвало недовольство императора, и Мао Цзы-юань был сослан в Цзянчжоу (пров. Гуаней). О причинах изгнания в источнике сказано только, что Мао Цзы-юань «собирал много народу и вел себя заносчиво и надменно», допускал свободное общение мужчин и женщин во время религиозных собраний. Он сам и его приверженцы «были связаны с демонами»; «жители деревень, занимающиеся землепашеством, с охотой воспринимали это бредовое учение» [214, 144; 244, 28-29; 379, 308]. Несмотря на гонения со стороны властей, последователи Мао Цзы-юаня продолжали пропаганду учения «Байляньцзяо».

Все эти сведения не дают почти никаких оснований для установления подлинных причин, вызвавших преследование секты. Возможно, что они были результатом борьбы ортодоксального буддизма с ересью. Но не исключено также, что действия правительства были своего рода «превентивной мерой» против настораживающего нарушения привычек и традиционных норм (вегетарианство; совместное присутствие мужчин и женщин на собраниях секты), потенциально опасного, как всякое отклонение от общепринятого. Распространение ереси, сектантства являлось в известной степени симптомом некоторого нарушения социальной «стабильности», и тем опаснее был стремительный рост популярности вероучения.

Так или иначе, но именно с упомянутых событий начинается существование «Байляньцзяо» в качестве тайного, нелегального религиозного учения. И хотя вплоть до XIV в. нам неизвестны случаи участия секты в политических акциях, уже сам по себе статус секретности представлял чрезвычайно удобную форму, готовую для возможного ее использования в целях распространения идей и настроений, имевших вполне определенную социально-политическую направленность.

Большинство западных синологов, занимавшихся изучением религий, и в частности буддизма, в Китае (П. Вьеже, С. Кулинг, П. Пеллио, Ч. Элиот и др.), также рассматривают секту Мао Цзы-юаня как некий рубеж в истории «Байляньцзяо». Они, однако, прежде всего подчеркивают разницу между учением, существовавшим до этого момента, и тем, которое формировалось в дальнейшем. По их мнению, до XII в. речь идет об особом (хотя и неортодоксальном) религиозном течении со своей историей и определенными принципами, представляющем интерес для научного исследования; позднее же «Байляньцзяо» становится обыкновенным «еретическим обществом» с культом демонов, вегетарианством и пристрастием к устройству бунтов. А потому его исследование не входит в обязанности чистой науки.

Для нас интересна как раз социальная, «бунтарская» функция «Байляньцзяо». И нам кажется более верным говорить в первую очередь об изменении общественной, политической роли секты. Что же касается связи ее вероучения со школой «Ляньцзун», то она не ограничивается сходством названия или преемственностью некоторых специфических традиций тайной религиозной секты. Такие черты, как особое пристрастие к благотворительности, вера в «Чистую Землю» — рай для простых людей, равноправное положение мужчин и женщин, сохранились в учении «Байляньцзяо» на всем протяжении его существования.

Скорее всего именно ростом политической активности «Байляньцзяо» следует объяснить появление в 1281 г. декрета юаньского правительства, запретившего ее деятельность, ибо учение секты является «еретическим», служащим «орудием возбуждения масс» [195, 324]. В 1308 г. запрет был возобновлен. В 1313 г., однако, императорский манифест объявил, что секта «Бяйляньцзяо» берется под высочайшее покровительство и ей разрешается открыто пропагандировать свое учение. Тем не менее в 1322 г. деятельность секты была вновь запрещена.

Правительственные указы свидетельствовали прежде всего о росте влияния «Байляньцзяо». Это обстоятельство заставляло завоевателей-монголов быть настороже, считаться с популярностью и авторитетом секты, прислушиваться к настроениям и симпатиям масс. Периодическая легализация деятельности «Байляньцзяо» может в этой связи рассматриваться как своего рода «заигрывание» с популярным вероучением, как попытка «приручить», обуздать и обезвредить его.

С другой стороны, резкие колебания отношения к секте правителей юаньской династии могли быть связаны с покровительством буддизму, широко практиковавшимся монголами. В 1221 г. в стране насчитывалось несколько сотен тысяч монахов и монахинь и свыше 40 тыс. буддийских храмов и монастырей; все они были освобождены от налогов и повинностей [310, 401]. Возможно, что, учитывая буддийское происхождение «Байляньцзяо», юаньское правительство решилось во изменение указа от 1308 г. признать это вероучение и объявить об охране храмового имущества и самих храмов секты, а также освободить их от налогового обложения [195, 322]. Однако усиление мятежнической активности секты и ее политической ориентации, особенно четко определившейся после слияния с «Минцзяо» и «Милэцзяо», привело к изданию в 1322 г. нового указа, строжайше запретившего деятельность «Байляньцзяо».

В последние годы существования юаньской династии произошло, вероятно, слияние «Байляньцзяо» с «Милэцзяо» («Учение Майтрейи») и «Минцзяо» — сектой манихейского толка. Первая секта происходит от той же китаизированной буддийской школы «Цзинту», что и «Байляньцзяо». Различались же они тем, что у «Милэцзяо» культ Майтрейи занимал более значительное место, чем культ Амитабы, впрочем также почитаемого этой сектой.

Роль Майтрейи обоснована буддистским космологическим учением, согласно которому вся людская жизнь на земле проходит через определенные циклы, причем во время одних она улучшается, совершенствуется, а во время других — вырождается, ухудшается. Средняя продолжительность жизни человека — это показатель «качества» того периода, в котором он живет. Во времена Шакьямуни в мире господствовала «Чистая дхарма»[14]и средняя продолжительность жизни человека равнялась ста годам. После него мир стал дурным, дхарма испортилась, исказилась, греховность и нищета приняли огромные размеры и жизнь людей стала короче. Когда несчастья и греховность мира достигнут своего крайнего предела, на землю спустится будда Майтрейя, дабы восстановить чистоту дхармы, спасти человечество от греховности и нищеты, установить мир и процветание на земле. Грядущее появление мессии — Майтрейи — якобы предсказано самим Гаутамой Буддой (Шакьямуни).

Счастливая будущая жизнь, в которую верили поклонники Майтрейи, сильно напоминает другие варианты миллениума — тысячелетнего «царства божия» на земле, а также «Западный Рай» будды Амиды: «...[в то время] Янфу[15]станет ровной и гладкой и такой же чистой и блестящей, как поверхность зеркала. В Янфу хлеба и корма будут расти обильно, всякого рода богатств будет в избытке. Деревни будут расположены так близко одна от другой, что крик петуха в одной будет слышен в следующей. Деревья бихуаго[16]засохнут, а низость и зло погибнут сами собой. Но все другие деревья, приносящие свежие и прекрасные плоды и обладающие нежным ароматом, будут разрастаться. В то время погода будет неизменно мягкой, и четыре сезона будут правильно следовать один за другим. Никто из людей не будет страдать от какого-либо из тысячи и восьми несчастии. Вожделение, гнев и слабоумие будут редки. Все люди будут чувствовать себя равными и будут одинаково умны, молча выражая удовольствие при встрече со своими собратьями целомудренными приветствиями... И в то время все люди Янфу будут равны во всех отношениях... земля будет сама по себе родить белый полированный рис без шелухи... и когда его будут есть, то не станет никаких недомоганий тела или души. А что касается золота и серебра, драгоценных камней, украшений из нефрита и сердолика, янтаря и жемчуга, то ими будет усыпана вся поверхность земли и никто не будет обращать на них внимания и подбирать их. Ибо в те дни, беря в руки эти драгоценные камни, люди будут говорить друг другу: «В старину люди обижали и убивали, запирали друг друга в тюрьму и терпели бесчисленные несчастья ради этих камней. А теперь они так же обычны, как кирпичи и камни, и никем не охраняемы»» [302, 212-213].

Это описание грядущего «земного рая», предвестием; наступления которого должно явиться возрождение Майтрейи в человеческом обличье, почти без изменений было воспринято сектой «Байляньцзяо», а весть о появлении Майтрейи, провозглашение кого-либо из сторонников секты «воплотившимся Майтрейей» служили сигналом к восстанию, долженствовавшему помочь посланцу Будды совершить его миссию.

Первым известным нам выступлением такого рода является восстание, поднятое в 613 г. Сун Цзы-сянем, объявившим себя переродившимся Майтрейей. Хотя правительство подавило восстание и расправилось с его зачинщиками, однако вплоть до 715 г. продолжались почти непрерывные беспорядки, организуемые преемниками Сун Цзысяня — членами «Милэцзяо» [302, 213]. При династии Северных Сун «Милэцзяо» поднимала ряд мятежей и восстаний, самым значительным из которых было восстание под руководством некоего Ван Цзэ, разразившееся в Хубэе и Шаньдуне в 1047 г. После его подавления секта «Милэцзяо» была запрещена как еретическая и стала существовать тайно [195, 322-323].

Учение «Милэцзяо», по мнению большинства исследователей, являлось одним из течений китайской разновидности манихейства (по-китайски «Моницзяо»), Манихейство. получившее название по имени основателя, перса Мани (III в. н. э.), представляло смесь элементов зороастризма, христианства и буддизма. Эта религия подверглась в Персии преследованиям. Самого Мани зверски казнили, но после его смерти манихейство чрезвычайно быстро распространилось в странах Средней Азии и Средиземноморского побережья. В Китай оно было принесено в годы правления танской императрицы У Хоу [684-705) и вскоре перешло к уйгурам, у которых приобрело широкую популярность (как при дворе, так и в народе) [197; 245; 282]. В середине IX в. «Милэцзяо» было запрещено (наравне с буддизмом) и с этого времени превратилось в «тайное учение». Поскольку по своему характеру учение «Милэцзяо» мало подходило ко всему комплексу религиозно-этических взглядов, традиций и привычек китайского народа, то для «акклиматизации» на китайской почве оно (в достаточной степени эклектическое уже с момента зарождения) должно было впитать еще изрядную дозу буддистских, даоских и народных верований. Этот процесс складывания нового, по существу, вероучения завершился примерно к периоду правления династии Сун.

Основное положение «Милэцзяо» таково: в мире действуют две противоположные силы, два начала — свет, «Гуанмин», и тьма, «Хэйань», находящиеся в постоянном единоборстве. Когда появляется «Гуанмин» (добро, порядок, справедливость), «Хэйань» (зло и порок) немедленно исчезает. Свет в конце концов обязательно победит тьму, и род людской достигнет «Светлого Мира Высшей Радости». Главное божество «Минцзяо» — это «Минши», Великий Мин-ван; ряд других божеств олицетворяли в основном силы природы [258, 19].

Характерной особенностью «Минцзяо» было потребление растительной, вегетарианской пищи. Запрещалось убивать животных, не разрешалось пить вино; проповедывались аскетизм и безбрачие. Сплоченность, взаимопомощь еще одна отличительная черта «Минцзяо» издавна были присущи и «Байляньцзяо» (благотворительность, свершение добрых дел характерны были ещё для общин Хуй Юаня и Мао Цзы-юаня). Однако к моменту слияния учений у «Минцзяо» этот принцип был более развит, что в дальнейшем, бесспорно, привело к развитию, усилению этой стороны и в учении «Байляньцзяо». Все члены «Минцзяо» вносили деньги, которые затем шли на помощь бедным собратьям или тем, с кем случалось какое-либо несчастье. Такая солидарность часто носила политический характер — это была коллективная защита членов общества от актов насилия и произвола помещиков, чиновников и пр. [245, 41; 258, 19].

Более четкая организационная структура, оптимистический характер убеждения в неизбежной победе светлого начала, придавший верующим отвагу, уверенность в своих силах, очевидно, и способствовали тому, что из трех названных сект революционная, бунтарская традиция была наиболее сильной у «Минцзяо». Начиная с, эпохи Пяти династий (936-976) секта возглавляла ряд выступлений и даже значительных восстаний, неуклонно расширялась и сфера ее влияния, охватывавшая к началу правления династии Сун огромную: территорию — обширный район к югу и северу от Янцзы.

Таким образом, происшедшее в XIV в. объединение усилий трех сект было тем более значительным, что, как мы видим, у «Минцзяо» и «Милэцзяо» была своя революционная традиция, еще более богатая политической деятельностью и открытыми выступлениями против властей, чем «Байляньцзяо». Накануне восстания, приведшего в конечном счете к падению юаньской династии, члены секты «Байляньцзяо» Хань Шань-тун, Лю Фу-тун и другие бросили клич: «Милэ появился, Мин-ван родился». Лю Фу-тун и его сторонники объявили Хань Шань-туна Мин-ваном, воплотившимся в человеческом образе, и утверждали, что он должен стать владыкой Китая, поскольку является в то же время и прямым потомком сунского императора Хуй Цзяна в восьмом поколении. Тогда же были организованы вооруженные силы восстания — «хунцзюнь» («красные войска»), или, иначе, «сянцзюнь» — «войска возжигателей благовоний», сыгравшие немаловажную роль в событиях конца правления юаньской династии [58; 59].

Во времена династии Мин, начиная с годов правления Чэнхуа (1465-1487), выступления приверженцев «Байляньцзяо» в ряде местностей практически следовали одно за другим. Как пишет Ли Ши-юй, эти восстания вспыхивали так же часто, как появляются «ростки бамбука после весенних дождей» [223, 69]. Правительство неоднократно издавало декреты, направленные против «Байляньцзяо», и сурово преследовало его членов. В дополнении к своду законов минской династии записано: «Объединения, которые присвоили себе дурацкие названия вроде «Милэфо», «Байлянь», «Минцзяо»... все они не что иное, как еретические общества, устраивающие беспорядки, сбивающие людей с пути истинного и подстрекающие их к бунту. Поэтому главарей этих обществ следует казнить, а остальных членов наказывать сотней ударов палками каждого и ссылать на расстояние в три тысячи ли» [282, 238]. Тем не менее деятельность сект группы «Байляньцзяо» не прекращалась вплоть до падения династии Мин.

Можно сказать, что правление династии Мин было периодом окончательного превращения учения о Майтрейе в идеологию крестьянского сопротивления. В 1420 г. в Шаньдуне вспыхнуло восстание сторонников «Байляньцзяо», возглавленное женщиной по имени Тан Сайэр, утверждавшей, что она — мать Майтрейи и обладает властью над демонами и духами. В 50-60-х годах XV в. произошло еще несколько восстаний в Шаньдуне и Хубэе. В 1500 г. в Шэньси член «Байляньцзяо» Ли Фу-да бросил клич о возрождении Майтрейи и поднял народ на восстание. Аналогичные события происходили на юго-западе страны, в Гуйчжоу и Юньнани. Здесь один из восставших вождей местных племен в 1475 г. принял имя Мин-вана, другой в 1515 г. провозгласил себя посланцем Майтрейи.

Особый рост популярности и влияния сект «Байляньцзяо» среди крестьянского населения отмечался во времена политических и экономических потрясений, в частности в конце XVI — начале XVII в., в годы правления Ваньли (1573-1620)[17]. Население страны в этот период страдало от растущей концентрации земель в руках крупных землевладельцев, от частых недородов, беспрестанных набегов пиратов и достигшей гигантских масштабов коррупции чиновничества. Объяснение взаимосвязанности этих двух групп явлений — усиления распространения идей «Байляньцзяо» и обострения социально-политических противоречий — надо искать в особенностях психологии средневековых крестьян. Преобладание в их умонастроениях религиозного чувства над рациональным элементом обусловливало перемещение социальных эмоций, возникавших под воздействием экономических или политических факторов, в сферу религии.

В тот же период Ваньли широчайшее хождение в народе получили «баоцзюани» — «драгоценные свитки», служившие основным средством распространения верований «Байляньцзяо» среди населения.

По мнению специалистов, «баоцзюани» представляют собой дальнейшую модификацию жанра «бяньвэнь», тесно связанного с буддийской проповедью [111, 275-277; 135, 11; 221, 165] и первоначально имевшего устный характер. Во время такой проповеди чтение буддийских сутр дополнялось пояснением непонятных слушателям терминов и сюжетов. Постепенно чтение самих сутр стало заменяться подробными сюжетными повествованиями на ту же тему, включающими стихотворения и пение. Несомненно, это придавало проповедям большую притягательность. Практика чтения и толкования религиозных текстов, вызвавшая к жизни жанр «бяньвэнь», по мнению академика Н. И. Конрада, близка по своему типу к принятому в средневековой Европе чтению вслух для монахов избранных мест из Писания и житий, послужившему основой для возникновения монастырских легенд [99, 32].

Уже само по себе происхождение «бяньвэнь» как упрощенного, понятного непосвященным слушателям варианта толкования буддийских сутр определило простонародный, «вульгарный» его характер. И, как отмечает Л. Н. Меньшиков, выражалось это в том, что «всей глубины и тонкости буддийской философии для бяньвэнь как бы не существует. Авторов бяньвэнь больше интересуют вопросы более житейские, например: какие рецепты существуют для скорейшего достижения наивысшей праведности, как должен буддист соблюдать заповеди сыновней почтительности, можно ли молитвами и заклинаниями спастись от бед и болезней и т. п.» [111, 279]. Иначе говоря, здесь наблюдалось характерное для процесса адаптации, китаизации буддизма смешение его с элементами конфуцианства, даосизма, а также с различными народными верованиями. Рассматриваемые в этом плане «баоцзюани» представляют собой следующую стадию эклектизации и вульгаризации религиозного учения, первоначально связанного с буддизмом.

Первые «баоцзюани» стали появляться еще в начале XVI в. Возникновение и широкое распространение этих изданий связано с именем и деятельностью одного из патриархов китаизированного буддизма, почитавшегося приверженцами «Байляньцзяо» как автор священного канона секты, — некоего Ло Цина, называемого обычно Ло-цзу (предок Ло). Как говорится в его автобиографии, приведенной в одном из «баоцзюаней» [10, 66], он происходил из местечка Чэньяншэ (пров. Шаньдун), из семьи военного. Сопоставив сведения из различных источников, Ли Ши-юй пришел в выводу, что Ло Цин родился в годы правления Чэнхуа [223, 69]. Согласно рукописи «Тунцао» («Общие наброски») священной книге тайного общества «Цинбан»[18], Ло Цин служил чиновником при ведомстве финансов, был оговорен одним из своих врагов и заточен в тюрьму. Позднее оклеветавшего его чиновника разоблачили, и император издал указ, восстанавливавший Ло Цина во всех правах и возвращавший его на прежнюю должность [223, 69]. Однако Ло Цин отказался вернуться на службу и просил императора принять в дар от него пять книг, написанных в заточении, когда узник «всей душой предавался постижению «дао»» [223, 69].

В той же автобиографии Ло Цина перечислены эти книги: «Кугун удао баоцзюань» («Баоцзюань о том, как в тяжких трудах познается дао»), «Тань ши увэй цзюань» («Цзюань раздумий о великом недеянии»), «Посе сянь чжэньяо на баоцзюань» («Баоцзюань о ключе к разгрому ереси и обнаружению истинного»), «Чжэн синь чуъи усю дэнцзы цзай баоцзюань» («Баоцзюань о том, как с помощью истинной веры изгнать сомнения, и достижении отрешения от мирской суеты») и «Вэйвэй будун тайшань шэньгэнь цзего баоцзюань» («Баоцзюань о высоком и неподвижном, как гора Тайшань, и глубоком конечном результате») [10, 246].

Надо сразу же отметить, что не все из этих названий совпадают с тем, что говорил о содержании своих книг императору сам Ло Цин. Согласно вышеупомянутому тексту священной рукописи «Цинбан», третья книга, например, посвящена даоской гимнастике как пути к достижению бессмертия, а четвертая и пятая — поэзии и музыке [223, 69]. Это заставляет предположить, что если подлинное «пятикнижие» Ло-цзу действительно существовало, то до нас его содержание дошло в том сильно измененном виде, какой ему придали многочисленные авторы и составители различных вариантов изданий «баоцзюаней». «Баоцзюани» — единственная сохранившаяся письменная форма выражения идей и верований тайных сект. Но все же «пятикнижие» Ло Цина — в виде ли позднейших его трансформаций или просто в виде некоего абстрактного символа — всегда выступало в качестве незыблемой опоры идеи традиционности вероучения и всегда имелось в виду, когда шла речь о священных книгах, о «канонических писаниях» «Байляньцзяо».

Усиление мятежной деятельности сект «Байляньцзяо»· в период правления династии Мин усилило преследования со стороны правительства, и секты в целях конспирации стали присваивать себе различные наименования не вызывавшие поначалу особой подозрительности властей. Так, современники Ло Цина именовали вероучение, проповедуемое в его сочинениях, «Лоцзуцзяо» («Учение Ло-цзу») или «Увэйцзяо» («Учение о недеянии»), поскольку ему было уделено особое место в сочинениях Ло Цина[19]. Сам Ло Цин называл себя «увэй цзюйши» — «отшельник недеяния». В конце правления династии Мин «пятикнижие» Ло Цина и его автор как предок-патриарх были инкорпорированы некоторыми сектами, ранее никак не связанными с учением Ло-цзу, например «Хуньянцзяо («Учение о красном солнце»). В канонической книге этой секты, называвшейся «Хуньюань хуньян линь фань пяогао цзин» («Книга Пяо Гао о приближении хаоса красного солнца»), Ло-цзу назван воплощением Будды, земная миссия которого состояла именно в создании пяти священных книг [215, 70]. В те же годы сочинения Ло-цзу были признаны в качестве канонических и сектами «Дачэньцзяо» («Учение Большой колесницы»), «Вэньсянцзяо» («Учение о возжигании благовоний»), общества «Лунхуахуй» («Общество цветов дракона»).

Принятие общего единого канона окончательно определило дальнейшее сходство, сродство этих сект. Начиная с этого времени, по словам Ли Ши-юя, «их различные наименования скрывали одинаковое происхождение, все они являлись отростками «Байляньцзяо». Истинная причина общей основы проповедуемых ими религиозных идей заключается в том, что они заимствовали друг у друга канонические книги. Иногда на обложках сочинений они помещали слова совсем различные по смыслу, но это не касалось содержания, и в действительности между ними не было никакого противоречия» [223, 70]. К аналогичному заключению, правда касающемуся несколько более позднего времени, пришел и А. Рудаков, писавший, что «подпольная деятельность продолжалась всегда, но либо под именем секты «Байляньцзяо»... либо прививая свои идеи к другим обществам, первоначально с политикой ничего общего не имеющими, сообразно с требованиями обстоятельств и духа времени» [142, 3-4]. Позднее, как уже было сказано, стали появляться «баоцзюани» все более «вольно» пересказывавшие содержание книг Ло Цина, развивавшие и дополнявшие его идеи. Кроме того, печаталось большое число «баоцзюаней», излагавших различные нравоучения, всевозможные популярные в народе истории и легенды.

Среди многих разновидностей произведений этого жанра для нас наибольший интерес представляют «баоцзюани», прямо рассказывающие о принципах вероучения тайных сект группы «Байляньцзяо», а также те, которые построены на каком-либо фольклорном или буддийском сюжете и снабжены соответствующими поясне ниями и толкованиями, имеющими вполне определенную, «просектантскую» окрашенность.

По построению и внешнему оформлению «баоцзюани» напоминают буддийские сутры-гимны: в них соблюдается чередование прозаического текста со стихотворным, со специфическим вступлением и концовкой. Внешне они представляют собой свиток, сложенный гармоникой, исписанный очень крупными иероглифами и, как правило, снабженный иллюстрациями. Вот как один цинский чиновник описал «баоцзюань», найденный в 1813 г. при аресте главы секты «Шоуюаньцзяо» («Учение о завершении жизненного пути»): «На последних страницах запись сделана следующим образом: шестнадцать строк, где каждая фраза составлена из шести иероглифов, двенадцать строк с фразами из четырех иероглифов и шесть строк с фразами из семи иероглифов. Стихи не стихи, поговорки не поговорки, но содержание большинства фраз — упрек высшим властям. Наверху расположено горизонтально 20 иероглифов, смысл [их] особенно возмутителен» [43, 16].

Очень многие тексты «баоцзюаней» малопонятны или непонятны вовсе. Часто две-три страницы подряд [21; 26; 42] заполнены многократно повторяющейся фразой, представляющей с виду набор никак не связанных между собой иероглифов. Возможно, что это записи, сделанные при помощи особого шифра, известного только членам секты. Но скорее всего это следует рассматривать как пример авторитета иноязычности, объясняемой божественной природой «священных слов», один из примеров магии абсурда, к которой тяготеет в конечном счете всякое религиозное восприятие.

Появление и развитие жанра «баоцзюаней» было значительным этапом в формировании основ вероучения «Байляньцзяо» и одновременно способствовало его распространению. Несомненно, что резко возросшая в конце XVI — начале XVII в. популярность «Байляньцзяо» и его политическая активность во многом были обусловлены широким распространением в этот период «баоцзюаней», пропагандировавших идеи секты.

В 1620 г. в ответ на очередное сообщение чиновников об активизации сект «Лайлянь», «Увэй» и других ответвлений «Байляньцзяо» минское правительство снова издало указ, строжайше запрещавший всякую деятельность тайных ассоциаций. И тем не менее в 1622 г. вспыхнуло восстание, поднятое «Байляньцзяо». В период подготовки этого выступления секту возглавлял некий Ван Сэнь, который называл себя «главой учения возжигателей благовоний» — «Вэньсянцзяо чжу». Секту в те годы иногда называли «Вэньсянцзяо» — «Учение возжигателей благовоний» (согласно легенде, лис-оборотень дал Ван Сэню палочки волшебного ладана, который с магическими целями сжигался перед статуей Майтрейи) [262, 3].

Секта распространила свое влияние на Чжили, Шаньдун, Шаньси, Хунань, Шэньси и Сычуань. Впоследствии Ван Сэнь был схвачен и умер в тюрьме в 1619 г. Его дело продолжали Ван Хао-сянь (сын), Сюй Хун-жу и др. Восставшие завладели несколькими уездами, Сюн Хун-жу провозгласил себя «императором возрождения и благоденствия» [263, 3]. Общее число сторонников восстания во всех шести провинциях, по словам Сюй Хун-жу, достигло 20 млн. Восстание было подавлено, а его руководитель казнен.

Естественно, что секта, в прошлом не один раз выступавшая против своих и чужеземных династий, не могла не усилить свою деятельность при маньчжурском владычестве. Цины, вполне обснованно боявшиеся тайных обществ и сект, уже в 1646 г. издали указ, направленный против «Байляньцзяо». Аналогичный указ последовал и в 1656 г. Однако «Байляньцзяо» не только продолжала существовать тайно, но уже в 1718 г. в Хунани член этой секты по имени Юань объявил себя потомком Минов, собрал много сторонников и поднял восстание против Цинов [195, 325]. Политическая активность секты особенно возросла в 50-х годах XVIII в. и уже не снижалась до начала открытого восстания в 1796 г.

Патриотическая направленность, становившаяся наиболее отчетливой в условиях завоевания страны чужеземцами, была важной особенностью идеологии «Байляньцзяо». Как во времена господства монгольской династии Юань, так и при маньчжурской династии Цин секты группы «Байляньцзяо» выступали за возвращение трона представителям исконно китайской династии.

После окончательного покорения страны маньчжурами (1683 г.), в условиях деспотического режима Цинов, на смену вооруженной борьбе китайцев с маньчжурскими завоевателями пришли новые формы сопротивления. Важнейшей из них стала деятельность тайных сект и обществ. В XVIII-XIX вв. непрерывно возникало множество новых объединений; их число было так велико как никогда раньше. Завоеватели-маньчжуры не могли не понимать, какую опасность представляли для них тайные секты.

Как известно, маньчжуры проявляли полное равнодушие к вопросам религии. Не преследуя буддизма и даосизма, они стремились использовать их для укрепления своей власти. Тревогу завоевателей вызывали не религиозные учения тайных сект сами по себе. Об этом прямо писал Н. Я. Бичурин: «Кроме религий, терпимых государственными законами, введение новых религий строжайше запрещено, потому что под названием новой какой-либо религии обыкновенно принимают начало тайные политические общества, скрытно действующие к ниспровержению династии, ныне царствующей в Китае» [55, 80].

Анализируя причины антицинского восстания мусульман (дунган) в середине XIX в., К. А. Скачков писал: «Полагаю, что дунгане восстали против маньчжуров не вследствие их религиозного фанатизма, а вследствие той же самой причины, по которой против маньчжурской власти восстают... китайцы во всех губерниях пространной их империи — всеобщего среди китайцев недовольства на привилегии маньчжуров и их корыстолюбие» [147, 29]. Ненависть к маньчжурам, неприятие их господства и установленных ими порядков были столь характерной чертой всех тайных объединений, что, по словам А. Рудакова, для их членов «первым и главным злом, нарушившим правильный ход исторической жизни Небесной империи, считалось водворение в 1644 году на «драконовом престоле Сына Неба» инородческой маньчжурской династии, несогласное с национальными традициями и гордостью китайского народа» [142, 3].

В уставе «Байляньцзяо», хранившемся в Государственном историческом музее Пекина[20], «изгнание чужеземных варваров» названо как одна из целей, достижению которых должен посвятить себя каждый вступающий в секту и принявший обет служения ее идеалам.

Согласно свидетельствам источников, лозунг «фаньцин, фумин» («свергнем Цин, восстановим Мин») был выдвинут еще в период, предшествовавший открытым выступлениям сторонников «Байляньцзяо», начавшимся в 70-х годах XVIII в. [7, цз. 119, 136; 12, цз. 16, 16а]. Именно тогда среди членов секты распространилась практика провозглашения кого-либо из своих собратьев (чаще всего родственников руководителей и ересиархов) «нюба» или «нюцзу». Первое название произошло от расчленения иероглифа «чжу», обозначающего род Чжу, к которому принадлежал первый император династии Мин — Чжу Юаньчжан, а второе — от сокращения слов «чжу цзу» («предок Чжу») [7, цз. 119, 136; 195, 326].

Сведений об антицинской пропаганде, проводившейся в это время деятелями «Байляньцзяо», немного, что отчасти можно объяснить намеренным замалчиванием. Однако при ознакомлении с достаточно широким кругом наличных материалов, освещающих воззрения секты «Байляньцзяо», а также пропагандистскую и организаторскую деятельность ее членов, складывается впечатление, что антицинская ее направленность в XVIII в. была выражена еще не очень отчетливо. Это особенно заметно при сравнении с событиями более поздними — с восстанием членов «Тяньлицзяо» в начале XIX в. или с периодом, последовавшим за «опиумными войнами», когда процесс формирования национального самосознания особенно ускорился.

Следует заметить, что привлечение дополнительных свидетельств путем сравнений, сопоставлений с более ранними или поздними периодами становится неизбежным при отсутствии соответствующих материалов. Нередко это единственный способ реконструировать отдельные звенья, стороны исследуемой проблемы. На знаменах, а также на белых флажках, которые должны были вывесить на своих домах приверженцы секты «Тяньлицзяо» во время восстания 1813 г., и среди записей, найденных при обысках, чаще всего повторялись слова: «По велению Неба следуем Дао» — девиз первого пмператора династии Мин [37, цз. 1, 8б, 14б, цз. 13, 12а, к др.].·Рядом с телом одного из вождей этого восстания, Лад Вэньчэна, погибшего вместе с несколькими соратниками, было обнаружено знамя с надписью: «Ли, истинный монарх периода Тяньшунь великой династии Мин» [37, цз. 22, 1а].

Еще. одним из таких косвенных подтверждений наличия антиманьчжурских идеи в проповедях «Байляньцзяо» может послужить описание упомянутых выше событий начала XIX в. в заметке, опубликованной журналом «Сын Отечества» в 1815 г. Автор ее, находившийся в то время в Пекине, приводит следующий диалог, будто бы имевший место между Линь Цином и допрашивавшим его императором: «Когда император спросил бунтовщика Линь Цина о причине его мятежа, он ответил: «Так угодно было Небу». — «Где твои сотоварищи?» — «Если бы я был счастлив, то не осталось бы в империи ни одного человека, который бы не был моим сотоварищем». — «Дерзкий! Неужели ты надеялся быть на престоле?» — «Не один я, и Ваше Величество смогли на нем утвердиться»» [117, 129]. Этот смелый ответ Линь Цина, содержащий намек на узурпацию маньчжурскими правителями китайского трона, особенно оскорбил императора. Можно сомневаться в полной достоверности этой беседы, но, вероятно, такого рода рассказы и слухи ходили по городу. Даже допустив элемент домысла или преувеличения в приведенном диалоге, следует все же признать, что сама его тональность достаточно красноречива.

Примерно в то же время (в начале XIX в.) глава секты «Шоуюаньцзяо» Фан Юншэн «распространял писания и книги секты, которые содержали много антидинастических высказываний» [43, 56]. Одна из прокламаций секты заканчивалась словами: «Защитим государство, утвердим династию Мин» [43, 36].

Нижеследующий документ, относящийся к еще более позднему периоду деятельности «Байляньцзяо», а именно к периоду восстания Сун Цзинши (1861 г.), также представляет интерес в плане раскрытия антиманьчжурской направленности секты. В одном из воззваний Сун Цзинши к народу говорится, в частности, следующее: «Ныне северные варвары (маньчжуры —Е. П.)прочно завладели Поднебесной и правят ею уже свыше двухсот лет. Тягчайшие результаты этого таковы... что простой народ переносит горькие лишения и все люди не имеют возможности заниматься своим делом. Повсюду маньчжуры занимают высшие должности, деньги они почитают самым основным в мире, они... искореняют наше учение («Байляньцзяо». —Е. П.),считают его ересью и тяжким преступлением» [22, 31].

Что же касается XVIII в., то, хотя среди лозунгов, под которыми секта «Байляньцзяо» поднимала народ на восстания, и фигурировал лозунг «фаньцин, фумин», он еще не имел достаточной самостоятельной силы и звучания. Почти всегда он действовал «в паре» с каким-либо вариантом лозунга о возрождении Майтрейи, очевидно более органичным и традиционным для идеологии «Байляньцзяо» и одновременно более созвучным складу мышления крестьянина, его способности верить в реальность фантастической аллегории.

А что мог дать уму и сердцу простолюдина лозунг «фаньцин, фумин»? Конечно, содержавшийся в его первой, негативной части призыв бороться с господством Цинов в какой то мере был понятен крестьянству и даже совпадает с его антифеодальными настроениями. Маньчжуры, представлявшие высшую феодальную аристократию, занимавшие основные руководящие должности в чиновничье-бюрократическом аппарате, вполне могли быть концентрированным объектом социальной, классовой ненависти народных масс.

Несомненно также, для какой-то части членов и сторонников «Байляньцзяо», хотя бы смутно осознавшей несправедливость и жестокость национальной дискриминации, имел значение и чисто национальный смысл этого призыва как идеи борьбы с властью иноплеменных завоевателей, чуждой китайцам-ханьцам по своему происхождению и силой навязавшей им своих правителей.

Однако в умах простонародья, крестьянства идея патриотизма к этому моменту еще не созрела настолько, чтобы сама по себе ненависть к чужеземной династии могла поднять их на открытую вооруженную борьбу.

Что же касается второй части лозунга, содержащей требование восстановить династию Мин, то она противоречива и, что совершенно очевидно, имеет два аспекта.

В прямом, буквальном смысле, как призыв к реставрации императорской династии Мин, против которой на протяжении двух с половиной веков выступали секты группы «Байляньцзяо», эта идея кажется малопонятной, Правда, династия Мин была последней «своей», китайской династией, и ее имя могло в этом смысле выполнять чисто символическую роль.

Скорее, однако, принятие и даже известная распространенность этого лозунга связана с сохранившимися в народе легендами о «крестьянском императоре» Чжу Юаньчжане, основателе династии Мин, который был по происхождению крестьянином и пришел к власти в результате широкого народного движения, свергшего господство монголов в Китае. Чжу Юаньчжан был вынужден пойти на некоторое облегчение положения крестьян, на основании чего не без его собственного вмешательства в официальной минской историографии стало распространяться представление о нем как о «народном», «крестьянском» императоре. Не исключено поэтому, что призыв восстановить династию Мин можно рассматривать как призыв посадить на престол нового Чжу Юаньчжана.

Таким образом, лозунг «восстановим Мин» можно рассматривать как некую абстракцию, в которую вкладывалось отчасти и определенное патриотическое содержание, но в первую очередь — наивно-утопическая вера в возможность достижения всеобщего равенства и благоденствия с помощью благословенного свыше воцарения на престоле «хорошего», «крестьянского» императора.

Как справедливо замечает Б. Μ. Новиков, по мере удаления событий от времени существования реальной минской династии «она все более превращалась в символ» [115, 83]. Приблизительно так же оценивает смысл этого призыва и китайский ученый Ян Куань: «Почему же, — пишет он, — целью «Байляньцзяо» при минской династии было свержение императора из рода Чжу, а при цинской династии «Байляньцзяо» снова требует восстановления власти Минского императора, т. е. того же рода Чжу? Да потому, что «восстановление Мин» было лишь декларацией и только «свержение Цин» было истинной целью» [288].

То, что мнимые потомки Мин, выдвигавшиеся сектой «Байляньцзяо» в качестве претендентов на престол, не имели никакого отношения к императорскому роду, было «секретом полишинеля» и данью приверженности феодально-монархическим традициям. Исторически обусловленная феодальная ограниченность идеологии крестьян не давала им увидеть иной возможности осуществления всех их основных, жизненно важных потребностей и чаяний, кроме как волей и руками «своего», «крестьянского» государя. И в этом смысле «потомок Мин» как персонифицированное воплощение такой надежды и как практический исполнитель и помощник Майтрейи в его миссии, несомненно, мог служить символом борьбы восставших крестьян.