К моменту начала восстания, поднятого сектой «Байляньцзяо» в 1796 г., Китаем уже сто пятьдесят лет правила династия маньчжурских завоевателей. Остались позади резня и кровопролития первых десятилетий господства маньчжуров, когда шла упорная борьба сил китайского сопротивления с захватчиками. Однако уязвляющее патриотические чувства ощущение чужеродности высшей власти, национальное неравенство, неуважение маньчжурами китайских обычаев питали недовольство и враждебное отношение к завоевателям со стороны коренного населения страны. По словам английского посла Д. Маккартнея, посетившего Китай в конце XVIII в., «в тех провинциях, где более завоевателей, и теперь еще есть обыкновение говорить, что и полдюжины китайцев не собираются никогда ни на один час, не начиная кричать против татар (маньчжуров)» [108, ч. 1, 18].

Создание привилегированного экономического положения для маньчжурской знати, сосредоточение политической власти в руках маньчжуров были наиболее характерными чертами внутренней организации Цинской империи. В высших правительственных учреждениях — Государственном совете, Военном совете и др. — формально соблюдался паритет, но фактически все важнейшие должности занимали маньчжурские аристократы.

В исключительном ведении маньчжуров находились почти все финансовые учреждения страны, начиная с палаты финансов — «хубу».

Высшие должности в органах местной власти — «цзунду» (генерал-губернаторы или наместники) и «сюньфу» (военные губернаторы) — во всех восемнадцати провинциях, как правило, замещались также, маньчжурами. Окруженные целым штатом местных чиновников, эти носители высшей власти на местах представляли собой типичных феодальных сатрапов, которые произвольно распоряжались жизнью и имуществом народа. Иногда на должность цзунду назначались и китайцы, проявившие особую услужливость по отношению к Цинам. Примером может служить карьера Фу Нина, одного из усмирителей восстания 1796-1804 гг., цзунду Хугуана (объединения провинций Хунань и Хубэй). Он достиг такого высокого положения благодаря многолетней верной службе своего отца, а также в силу больших личных заслуг перед маньчжурами: участия во многих карательных походах, в частности против восставших мусульманских племен Ганьсу в 1796 г. [39, цз. 132, 8а-9б].

Согласно введенному цинским правительством порядку китайским сановникам запрещалось служить в их родной провинции. Это усугубляло равнодушие и жестокость провинциальных чиновников, превращая их во временщиков, озабоченных в первую очередь корыстными соображениями личного обогащения, сиюминутной выгоды.

Провинциальные власти были довольно слабо связаны с центральным правительством. У них были свои войска (войска зеленого знамени), которые набирались путем вербовки из местных жителей, большой штат чиновников-судей, инспекторов, сборщиков налогов, писцов и пр. В подчинении последних в свою очередь состояли чиновники и служащие областных, окружных и уездных управлений, также старавшиеся получить свою долю неофициальных доходов с крестьян.

Именно эти чиновники и служащие местных управлений были для трудящегося крестьянина тем понятным и реально осязаемым звеном сложной машины общественно-экономических отношений феодального государства, с которым он непосредственно сталкивался и к которому, естественно, прежде всего питал ненависть.

Крупные землевладельцы-феодалы отнюдь не всегда сами вмешивались в ведение хозяйства, а осуществляли его через управляющих и их помощников и, следовательно, не были явными, «видимыми» живыми врагами. А классовый антагонизм в отношениях с более мелкими землевладельцами-помещиками обычно затушевывался и старался благодаря их роли главы рода. Вот почему лозунг «чиновники притесняют — народ восстает» был самым распространенным лозунгом восставших крестьян, а расправы со служащими окружных и уездных управлений — наиболее частым проявлением классовой ненависти.

Мелкие провинциальные чиновники набирались в основном из представителей ученого сословия — шэньши, которые чаще всего были выходцами из зажиточных семей, главным образом из землевладельцев. Иногда чиновниками могли быть выходцы и из других социальных слоев — купцы, ростовщики и т. д. Получивший ученую степень имел право на занятие чиновничьей должности.

Однако отнюдь не всегда какую-либо чиновничью должность занимал именно шэньши, нередко тот или иной богач покупал себе чиновничью должность, не будучи шэньши. В целом сословие шэньши было одной из опор феодально-бюрократического строя Цинской империи. Часть шэньши, оставшихся без должности или вынужденных довольствоваться низшими должностями, была настроена оппозиционно по отношению к маньчжурской династии. Некоторые из них становились членами тайных сект и обществ, участвовали в антиправительственных заговорах и восстаниях.

Вообще же в Китае в эпоху Цин сословное различие было, пожалуй, еще более резко, еще более подчеркнуто, чем в любой европейской стране в период средневековья. Господствующие классы были отделены от народа не только экономически и не только в политическом отношении, в быту, нравах, обычаях. Различие сословий еще больше усугублялось национальным моментом: потомственные дворяне — «гуны» (князь — первая степень знатности), «бэйцзы» (княжич) и т. д., все принцы крови, а также бесчисленные потомки и родственники императоров — все эти «желтопоясные», «краснопоясные» и прочие, являвшиеся одновременно крупнейшими феодалами-землевладельцами, все высшие чиновники и сановники были представителями завоевателей-маньчжуров.

Как при распределении должностей, так и во всех прочих областях жизни страны положение маньчжуров и китайцев так резко отличалось одно от другого, что это дало повод И. Орлову в сочинении, написанном в самом начале XIX в., разделить все население китайской империи на «два рода»: «первый род суть природные китайцы, из коих состоит купечество, вся чернь и часть войска и дворянства... Второй род Манджуры, есть тот народ, который ныне всем Китаем владеет и из коих состоит дворянство, войско, воинские и гражданские чиновники, бароны, министры и прочие верховные правители, занимающие важные места в государстве» [118, т. I, 149].

Уголовное законодательство, являвшееся в руках правителей одним из орудий подчинения китайского народа, отражало не только социальное, но и национальное неравноправие. Например, согласно кодексу, все судебные дела маньчжуров должны были рассматриваться маньчжурскими же чиновниками в специальных судебных учреждениях. А китайцы могли быть судимы и обычными судами и специальными, маньчжурскими. Преступники-маньчжуры пользовались судебными привилегиями. Законом запрещались браки между маньчжурами и китайцами.

Ощущение преимуществ своего положения, безнаказанности еще больше поощряло маньчжуров к актам дискриминации в отношении коренного населения страны, к захвату при помощи всевозможных уловок земель китайских крестьян, к различным оскорблениям национального чувства китайцев — даже чиновники-китайцы зачастую подвергались порке.

Видный китайский сановник первой половины XVIII в. Сунь Цзягань, специально изучавший состояние юридического дела в стране, отмечал в одном из своих докладов увеличение числа судебных тяжб между маньчжурами — собственниками земель и китайцами-арендаторами, у которых первые отбирали земли под предлогом неполной уплаты ими аренды; «Мелкий люд, желая поднять урожайность земли, два-три года работает с особым старанием — глубоко пашет, удобряет и пропалывает. Но лишь только земля начинает давать хорошие урожаи, местные проходимцы стараются ее отобрать, повышая арендную плату и отнимая эти участки за долги. Если кто-то и осмеливается сопротивляться, против него возбуждают судебное дело, обвиняя его как китайца, незаконно захватившего знаменную землю»[28][31, цз. 35, 11а].

Привилегированное положение маньчжуров отражал и тот факт, что земли «восьмизнаменных» были освобождены от налогов, а китайские солдаты должны были уплачивать налоги государству наравне с крестьянами.

Большое значение Цины придавали системе идеологического воздействия на китайское население, строгой регламентации общественных обязанностей людей и их взаимоотношений. Еще в середине XVII в. была введена система «сяньюэ» («сельских собеседований»), которая заключалась в том, что специально назначаемые на должность сяньюэ лица проводили беседы на темы морали, трактуемой в угодном властям духе, а заодно вели записи «хороших и плохих деяний» местных жителей. В 1736, 1737, 1747 гг. были изданы специальные указы, требовавшие неукоснительно придерживаться этой системы. Исполнение их строго контролировалось [108, 14].

Маньчжуры успешно использовали и систему круговой поруки — «баоцзя», существовавшую и при предыдущих династиях. Полицейский характер этого института явствует из специального распоряжения правительства от 1708 г.: «Каждое домовладение получает табличку, заверенную официальной печатью. На ней написаны имена и число взрослых мужчин. В случае отъезда кого-либо из них записывается место их назначения; в случае чьего-либо приезда в домовладение указываются места, откуда они прибыли; запрещается принимать незнакомцев и подозрительных лиц до тех пор, пока не будет произведен их подробный опрос. ...В конце каждого месяца начальник каждого «бао» (тысяча дворов. —Е. П.)представляет письменную гарантию того, что все обстояло благополучно в его округе, и этот документ пересылается соответствующим чиновникам для проверки. Виновные в невыполнении данного порядка будут наказаны» [163, 16, 17].

В целях идеологического воздействия на китайский народ — «исправления умов», по терминологии цинскпх императоров, маньчжуры учинили расправу над историческими и художественными литературными произведениями, содержавшими патриотические идеи. Печально известная «литературная инквизиция» достигла чудовищных размеров в годы правления Цяньлун (1736-1795). Только с 1774 по 1782 г. было публично сожжено почти 14 тыс. различных книг; строгому запрету, а следовательно, повсеместному уничтожению подверглось около 2 тыс. произведений. Преследовались также многочисленные народные сочинения, проникнутые духом ненависти к чужеземных захватчикам, независимо от давности описываемой в них эпохи. В годы правления Цяньлун представители провинциальной власти и специальный штат чиновников-цензоров особенно тщательно выискивали и уничтожали неофициальные труды по истории, создававшиеся не по заказу правительства, а по инициативе частных лиц, часто содержавшие оппозиционные и прямо антиправительственные оценки и высказывания.

По указанию цинскпх императоров фальсифицировалась история предшествовавших династий, в первую очередь династии Мин. В 1786 г. был издан специальный императорский указ, повелевавший внести изменения в основной раздел книги Гу Ин-тая «Минши цзиши бэньмо» («Ачинская история в записях от начала до конца событий»), посвященный крестьянской войне XVII в. В наиболее искаженном виде история крестьянской войны была представлена в «Минши» [81, 51].

Маньчжурское владычество, классовой основой которого служил союз завоевателей с китайскими феодалами, не только способствовало сохранению феодальных отношений в экономике Китая, но более того — закрепило некоторые дофеодальные формы производственных отношений. Так, широкий характер приобрело использование в сельском хозяйстве рабов из числа бывших военнопленных и разоренных войной крестьян, вынужденных пойти в рабство, чтобы не умереть с голоду [176, 150]. В ряде случаев рабство было тесно переплетено с прикреплением крестьян к земле и фактической крепостной зависимостью [163, 19]. Таким, например, было положение крестьян-«чжуандинов», обрабатывавших земли маньчжурской феодальной знати и служилого сословия знаменных. Согласно закону о поимке беглых, принятому цинским правительством для борьбы с побегами рабов, крестьянина-«чжуандина», бежавшего со своего участка, следовало подвергнуть телесному наказанию и поставить ему на лицо клеймо [176, 155].

Другую категорию крестьян, состоявших на службе у маньчжуров, представляли так называемые тоучунжэнь; часть из них первоначально имела собственные наделы, большинство же было безземельными бедняками. Переходя в разряд «тоучунжэнь», крестьянин терял право собственности на свою землю, передавая его хозяину — маньчжурскому феодалу. В юридическом отношении тоучунжэнь был бесправен, его можно было продать и купить, а убийство такого крестьянина, даже если он являлся старостой, приравнивалось к убийству раба [176, 156]. Слово «тоучунжэнь» в применении к свободному крестьянину-простолюдину (миньжэнь) считалось оскорблением, за которое полагалось наказывать.

Юридически, как известно, крепостничества в Китае не было, однако в действительности существовало множество методов и уловок, посредством которых крестьянина фактически держали в положении подневольного, привязанного к земельному участку. Достаточно назвать систему «баоцзя», контролировавшую и регламентировавшую всякое перемещение крестьян.

Помещик, часто выступавший в роли главы рода, при посредстве своих помощников — деревенских старост-«чжуантоу» практически был полным хозяином крестьян. Староста представляет собой деревенского деспота, нередко державшего в страхе не только свою деревню, но и всю округу [175, 100]. Землевладельцы-помещики жестоко эксплуатировали крестьян. В «Хуанчао цзинши вэньбянь» есть упоминание о том, что они брали с крестьян плату за воду: в местечке Уи, находившемся вблизи устья Янцзы и расположенном так, что его со всех сторон окружала вода, «местные богатеи договорились со своими бесчестными служителями взимать плату натурой за пользование водой, называя это «гаодянь» (аренда. —Е. П.)...они [не только] беспрерывно захватывают землю, но идут еще дальше, захватывая [право и на] воду... Вот до каких пределов доходит их жестокость!» [31, цз. 39, 4а-4б].

Без ведома помещика и его подручных крестьянин не мог не только покинуть деревню или продать свой земельный участок, но даже жениться. Крестьянина привязывали к месту родственные связи, обязательства перед общиной (например, «соседская взаимопомощь») религиозные и культовые обычаи — поклонение предкам, храмовые взносы и др. Если крестьянин и решался на побег — ему было очень трудно поселиться в каком-то ином месте, ибо против него снова выступали те же нормы и порядки («баоцзя», пережитки родовых отношений), ставившие его в положение незваного «чужака». В 1703 г. императорский инспектор Ли Кай-чжун в докладе о бедственном положении крестьян писал: «Люди собирают ветви акации и ивы, кору вязов и водяные растения и едят их. Половина стариков, слабых и малолетних постоянно больны. Молодые, крепкие и смелые ушли на чужбину... Жители провинции Шаньдун ушли в провинции Цзяннань, Цзянси, Хугуан и Хэнань, чтобы там добыть себе пищу. Днем они просят на улицах милостыню, а ночью ютятся у монастырей и храмов. Бывает еще хуже, [когда] местные люди не разрешают им остановиться и выгоняют их либо в поле, либо совсем за пределы своей местности» [30, цз. 24, 6б-7а]. Даже в тех случаях, когда пришлым крестьянам — «кэтоу» (чужак, букв. «пришлая голова») удавалось поселиться на новом·месте, они оставались чужаками, изгоями для коренных жителей деревни.

Крестьяне-арендаторы были поставлены в условия не менее тяжкие. Цинское законодательство почти никак не ограничивало свободы действий помещиков по отношению к этой категории крестьянства. В одном из императорских указов так и говорилось: «Взаимоотношения между арендаторами и землевладельцами, снижение или неснижение арендной платы зависят от решения землевладельцев, и мы не можем связывать их определенными условиями» [177, 28]. В то же время, примерно со второй половины XVIII в., именно аренда становится основной формой отношений непосредственных производителей-крестьян с хозяевами земель, составлявших их полную частную собственность.

Около половины частных земель принадлежало крестьянам, однако по своим размерам эти владения представляли собой, как правило, крошечные клочки земли. Более или менее зажиточным, «крепким» хозяином считался владелец участка в 20 му [31, цз. 39, 36][29], большая же часть крестьян имела в своем распоряжении участки от 3 до 10 му, а порой и еще меньше. Естественно, что владелец такого карликового участка вынужден был приарендовывать землю.

Арендная плата независимо от того, в какой форме она выступала, была очень высока — до 40-60%, а иногда даже до 80% урожая. В сочетании с податями и бесчисленными расходами (на соху, на мотыгу, на воду для полива и пр.) стоимость содержания только 1 му земли составляла 1 тыс. вэней. И следовательно, более зажиточный крестьянин, арендовавший 20 му, соответственно должен был затратить на их содержание 20 тыс. вэней, не считая денег на пропитание семьи. «Поскольку средний урожай составляет два даня с одного му, — говорится в источнике, — то за вычетом арендной платы и процентов из расчета по одному даню за му у крестьянина остается только 20 даней. В период весенних полевых работ цены на рис подымаются до тысячи вэней и выше у за дань, а крестьянин из-за нехватки зерна вынужден идти к богачу просить у него ссуду... из расчета 40-50%... А осенью, после уборки урожая, богачи, пользуясь тем, что цены на зерно падают, отбирают у крестьянина остающиеся от урожая 20 даней. Поэтому из каждых десяти дворов с трудом можно насчитать два-три, в которых люди живут зимой в тепле и не стонут от голода в неурожайный год» [31, цз. 39, 3б-4а]. Нетрудно представить положение арендаторов «средней руки», по свидетельству того же источника, арендовавших 12-13 му, или бедняков, чей участок составлял всего 4-5 му.

В конце концов такой крестьянин, увязнув в долгах, неизбежно должен был потерять право собственности на свой участок, сделаться его арендатором. «Нередко доходит до того, что арендная плата взимается с крестьян за год вперед и, если крестьянин не может уплатить, его сгоняют с земли и землю его сдают другому арендатору, причем за более высокую цену. Арендная плата бывает так высока, что крестьянин неизбежно влезает в долги. Поэтому в случае неурожая он бросает землю и бежит» [31, цз. 35, 11а].

В годы правления Цзяцин (1796-1820) некий князь Ли, стремясь сдать землю на более выгодных условиях, самовольно сажал прежних арендаторов под арест, жестокими пытками добиваясь либо отказа от арендованных участков, либо согласия на повышение аренды [120,. 517]. В связи с ростом концентрации земельной собственности обезземеливание крестьян и превращение их в арендаторов-издольщиков во второй половине XVIII в. стали массовыми. Бичом китайского крестьянина, бедствием не менее разорительным, чем недород, были налоги. Все земли, принадлежавшие частным собственникам, облагались налогами, в основном поземельным и подушным. Размер поземельного налога, взимавшегося с частных земель, изменялся в зависимости от качества земли и в среднем составлял около одного цяня серебром и одного доу (около 10л)риса с каждого му земли [120, 515]. К концу XVIII в. подушный налог постепенно был включен в поземельный и взимался только с землевладельцев, что косвенно также способствовало прикреплению крестьян к земле и обеспечивало цинскому правительству более надежное поступление податей.

Крупные землевладельцы-помещики всячески стремились переложить бремя налога на плечи бедняков, пускаясь с этой целью на всевозможные уловки, например если крестьянин продал землю, но не оформил надлежащим образом бумаги, его не исключали из кадастра и он по-прежнему должен был платить налоги [205, 58]. Другой уловкой было измерение земли разными мерками, благодаря чему у помещика получалось земли меньше, чем у крестьянина, и наоборот — у бедняка-крестьянина числилось земли больше, чем ее было на самом деле. И получалось, что «у кого не было земли — должны были платить, а те, у кого была земля, — не платили» [205, 58]. Подушно-поземельный налог взимался деньгами, и его общая сумма составляла около ⅔ доходов цинской казны.

Кроме подушно-поземельного налога существовали различные дополнительные налоги. При внесении денежного налога взимался дополнительный сбор — «цаосянь», или «хохао», шедший на покрытие затрат по перевозке хлеба в столицу, на утруску, усушку и т. п. Вначале он взимался неофициально, но с 1723 г. был узаконен правительством, определившим его размер в четыре-пять фэней с каждого ляна[30]серебра, собранного в качестве подоходного налога [175, 113], т. е. примерно 4-5%. Однако сборщики налога самовольно увеличивали эту сумму до 20% и более. Примером «непринужденности», с которой местные чиновники устанавливали размеры «хохао», может служить то, что в конце XVIII — начале XIX в. шэньши провинции Цзяннань систематически присваивали себе почти половину общей суммы налога, при этом полностью расплачиваясь с казной [175, 113]. Когда в особо неурожайные годы правительство освобождало ту или иную область от уплаты налогов, местные власти обычно все равно собирали налоги, оставляя себе в этих случаях всю собранную сумму полностью.

Высокая арендная плата, тяжелые налоги и повинности, а также беспрестанные стихийные бедствия (наводнения, засухи, налеты саранчи) вынуждали крестьян обращаться к ростовщикам или к тем же помещикам, на земле которых они работали, за ссудой. Условия предоставления натуральных или денежных ссуд были очень тяжелыми. Так, в приводившемся выше описании крестьянского хозяйства, «богач» давал крестьянину ссуду из расчета 40-50%. В районе Хучжоу провинции Чжэцзян за один дань риса, одолженного крестьянину для уплаты налога, ростовщик получал на следующий год два даня [175, 114].

Рост арендной платы, бесконечные недоимки и долги разоряли крестьян, вынуждали их оставлять земельные участки, которые переходили в руки крупных земельных собственников. Уже к середине XVIII в. концентрация земельной собственности достигла значительных масштабов. В докладе Ян Сифу — губернатора провинции Хунань (1748 г.) говорилось: «Вздорожание цен на рис, по моему мнению, вызвано тем, что земля находится в руках богатых... Ныне богатым дворам принадлежит пять-шесть десятых всех земель» [31, цз. 39, 86]. Примерно в это же время в уезде Хуайчжоу провинции Чжили в семье некоего Хао, крупного землевладельца, было «10 тыс. цинов плодородной земли»[31]; а семьи «Ча и Шэн из Ваньпина были богаты, как и он» [280, т. I, 73]. В «Хуапчао цзинши вэньбянь» упоминаются богачи из рода Ци, которые владели сотнями и тысячами му земли [31, цз. 39, 4]. К моменту падения знаменитого временщика, первого министра Хэ Шэня, т. е. в 1796 г., ему принадлежало свыше 800 тыс. му земли, а его управляющему Лю Цюаню и родственнику Ma — свыше 600 цин земли каждому. Сюньфу Гуандуна Бай Лин в начале правления Цзяцин в результате лишь одной из своих сделок приобрел более 5 тыс. му [280, т. 2, 609].

Обезземеливание крестьян в условиях постепенного разложения натурального хозяйства и развития товарно-денежных отношений привело к постепенному имущественному расслоению деревни, хотя крестьянство оставалось еще единым классом. Одним из показателей этого процесса был рост числа наемных сельскохозяйственных работников и характер найма. В докладе одного из чиновников, датируемом 1744 г., содержится очень интересное высказывание: «Крестьянам живется тяжелее всех; у кого нет земли, годной для обработки, тот трудится в качестве арендатора чужой земли, у кого нет средств, чтобы арендовать землю, тот идет работать наемным батраком» [31, цз. 34, 10а]. О распространении наемного труда в деревне в рассматриваемый период можно судить на основании документов о найме, найденных среди материалов архива судебного ведомства: из 708 документов о найме только 12 относятся к периоду Юнчжэн, 259-к периоду Цяньлун и 437-к периоду Цзяцин [280, т. 2].

К концу XVIII в. в процессе расслоения крестьянства на одном полюсе появляются зажиточные крестьяне, з хозяйствах которых, как и в хозяйствах феодалов-помещиков, все шире применяется наемный труд, а на другом — образуется все более многочисленная армия обнищавших крестьян, лишенных земли тем или иным путем или вынужденных оставить свой клочок из-за невозможности уплатить налоги, долги и пр. Например, в 1759 г. в округе Келаньчжоу (пров. Шаньси) из деревень убежало свыше 600 податных крестьян, а в округе Учжайсяни той же провинции — свыше 200; в 1791 г. в одной только провинции Гуандун насчитывался 16731 брошенный крестьянский двор [280, т. 1, 346].

Чжан Цзе, автор сочинения «Лунь чайяо шу» («Суждение о повинностях»), писал, что все повинности и налоги «падают исключительно на честных и бедных людей, у которых очень небольшие поля. Годовые доходы этих людей, остающиеся после уплаты поземельных налогов и долгов, недостаточны для того, чтобы прокормить родителей, жен и детей. Как бы усердно они ни трудились целый год, все равно не могут заплатить налоги. Одни из них продают свои дома и землю, другие продают своих жен и детей, третьи бросают семьи и бегут» [31, цз. 33, 10б-11а].

Поскольку поселиться в другой деревне было очень трудно, часть крестьян, лишившись земли, становилась бродягами и профессиональными нищими, часть же шла в город, где занималась ремеслом и мелкой торговлей с лотков. Русский китаевед И. Захаров писал о том, что в начале XIX в. малоземелье и недостаток средств к существованию заставляли «по крайней мере треть народонаселения покидать свою родину для снискания пропитания посредством работы» [88, 195].

Однако из-за слабой развитости промышленного производства и торговли в тот период город мог прокормить лишь незначительную часть этих людей. Большинство же их вообще оказывалось выброшенными из процесса производства.

Огромное число таких обездоленных крестьян скрывалось в лесах на границе трех провинций — Сычуань, Шэньси, Хубэй. Они обрабатывали арендуемые участки земли и нанимались на работу в различные мастерские и на рудники. Жизнь населения этого пограничного района отличалась некоторыми специфическими особенностями, способствовавшими его превращению в очаг восстания 1796 г. и своеобразную опорную базу повстанцев.

По данным, приведенным в географическом описании этого района, вдоль границы между Сычуанью и Шэньси «местного коренного населения не набиралось и одной-двух десятых, а в Хугуане (район, охватывающий Хунань и Хубэй. —Е. П.) пришедших из других мест людей — около половины» [47, 276]. В районе Ичан — Чаньян, первым поднявшемся в 1796 г. по призыву членов «Байляньцзяо», «бродячее население скопилось во множестве» [47, 276].

В силу совершенно особых, специфических условий существования население этих мест, получившее название «пэнминь», что можно перевести как «люди, живущие в шалашах», постоянно являлось рассадником всяческих антиправительственных, мятежных настроений и выступлений. «В провинции Шэньси, от Люэяна и Фэнсяна на восток, петляя через Баоци... Ниншань... Сюньян и дальше в Хубэй к Юньси... тянутся известные Наньшаньские леса. От Нинцяна и Баочэна на восток через... Тайпин, Данин, Фэнцзе, Пинли и дальше в Хубэй к Эрчжу, Фансяню, Синшаню, Баокани... раскинулись Башаньские леса, [где] в густых зарослях по склонам гор и в ущельях много естественных богатств... в лощинах хорошо растут такие зерновые, как кукуруза, гречиха, ячмень, а также бобы. Население не несет никаких трудовых повинностей, не платит налогов и, заплатив только несколько связок денег землевладельцу, может арендовать землю в лощинах и по склонам гор. Поэтому здесь и собралось несколько миллионов безработных бродяг из провинций Сычуань, Хунань — Хубэй, Гуандун, Гуйчжоу и Аньхуй, которые устраивают себе для жилья навесы из веток, а если земля не родит, то они переселяются в другое место... Их называют «пэнминь»» [47, 18а-18б].

Относительно невысокий уровень феодальной эксплуатации и большая по сравнению с другими земледельческими районами свобода действий (возможность оставить земельный участок и переселиться на новое место) были связаны с географическими особенностями этой местности и в свою очередь во многом определяли характер умонастроений, психологии проживавших здесь крестьян; изолированность, малодоступность их поселений для местных властей укрепляли ощущение неподвластности общим порядкам, а более или менее сносные условия существования обостряли стремление защитить, отстоять свое право на них от. всякого возможного посягательства. Это усугублялось тем, что большинство «пэнминь» в прошлом уже пережили разорение и нищету. Своеобразием положения, особым вольнолюбием население этого района несколько напоминало запорожскую вольницу. Целина, которую в основном приходилось обрабатывать «пэнминь», представляла собой «малоплодородную, каменистую, неудобную для обработки почву» [47, За], к тому же почти всегда трудноорошаемую: «В горной местности (речь идет о пограничных областях провинций Сычуань, Шэньси и Хубэй. —Е. П.)...дела с орошением обстоят очень плохо-река Байхэ протекает лишь через 3-4 деревеньки» [47, 4а]. Далее рассказывается, что «население в горах использует каждый подходящий клочок земли и везде, где есть хоть бы небольшой ручеек, начинает возделывать целину, превращая ее в пашню. Поэтому здесь повсюду встречается рис и цены на него дешевле, чем в Шэньси; однако и здесь — необъятное число «пэнминь», не имеющих никаких средств к существованию» [47, 13,]. Что же касается «пэнминь», то из каждых десяти человек, «кроме одного-двоих, остальные не имеют земли» [47, 8а]. Тот, кто имел землю, был, как правило, даже не арендатором, а субарендатором, в силу чего размер арендной платы и степень эксплуатации оказывались еще более высокими: «Хотя коренных жителей было много, однако людей для обработки земли не хватало и потому к этому делу привлекали большое число переселенцев из других мест. С них взимали плату и заключали договор, согласно которому они должны были вспахать определенное количество целинной земли. Но один человек сам тоже не мог возделать всю землю и в свою очередь приглашал арендатора. За несколько десятков лет число субарендаторов дошло до 7-8, и одно хозяйство делилось на десяток дворов. Каждый арендатор знал только пригласившего его хозяина и вовсе не знал помещика, который являлся главным хозяином земли... Все эти 7-8 промежуточных хозяев получали арендную плату от своих арендаторов по очереди, один от другого, и у главного хозяина, которому принадлежала земля, часто собиралась значительная сумма» [47, 25а-25б].

И бедняки-арендаторы из числа переселенцев, и местные «пэнминь» — это были люди, однажды уже лишившиеся средств к существованию и в любой момент способные к самым решительным действиям в ответ на попытку властей усилить налоговое давление, ухудшить и без того нелегкие условия их жизни: «Если случался неурожай... то один-два негодяя-зачинщика, призывая отбирать продукты у богачей, собирали толпы народа, которые ничего не боялись» [47, 27а].

Как уже отмечалось выше, часть обезземеленных, разорившихся крестьян становилась мелкими торговцами-лоточниками, ремесленниками, наемными работниками в различных мастерских. Обширный горный район, расположенный на стыке провинций Сычуань, Шэньси и Хунань — Хубэй, в последние годы правления Цяньлун изобиловал небольшими и средними рудниками, в которых добывались железо и различные цветные металлы, а также всевозможными мелкими ремесленными предприятиями[32]. Здесь находила работу часть армии безземельных крестьян «пэнминь» и часть крестьян-арендаторов из коренного населения, причем последние нередко сочетали работу в мастерских с обработкой своего земельного участка. Но на большинстве предприятий работа была сезонной, на других же внезапно останавливалась или сокращалась частично из-за падения спроса на продукцию, нехватки сырья и т. д. Тогда работников выбрасывали на улицу.

Все эти люди, ставшие жертвами феодальной эксплуатации, выкинутые из общества существовавшими порядками, кочевавшие по стране в поисках случайного заработка, но не потерявшие надежды вновь осесть на землю, вернуться к труду, составляли постоянный революционный резерв. С другой стороны, они были лишь живым воплощением и «продуктом» разрушения, распада производственных, родственных, территориальных и прочих связей, выбитой из жизненной колеи анархической вольницей. О подобной категории людей К. Маркс писал, что она была свободна «в двояком смысле — свободна от старых отношений клиентуры, или отношений крепостной зависимости и феодальной повинности, и, во-вторых, свободна от всякого личного достояния и всякой объективной, вещной формы бытия, свободна от всякой собственности; единственным источником существования этой массы была либо продажа своей способности к труду, либо нищенство, бродяжничество и разбой» [4, 44].

Уже само по себе это передвижение тысяч людей, снявшихся с места, вырванных из привычного жизненного уклада, из прикованности к данному месту и клочку земли, было весьма опасным. Бредущие по дорогам толпы голодных, оборванных и окончательно опустившихся людей, которые способны на все, потому что им больше нечего терять, — страшный символ неблагополучия в стране, чреватого политическими потрясениями.

Цинское правительство, ощущая тревожность ситуации и стремясь избежать революционного взрыва, в последней четверти XVIII в. все чаще издавало указы о частичном или полном освобождении от уплаты налогов жителей мест, пострадавших от неурожая, о раздаче зерна из государственных амбаров голодающим [38, цз. 15, 16]. Кое-где население снабжалось семенными запасами и инвентарем, безземельных крестьян привлекали к распашке целины [280, т. 1, 358]. В дальнейшем, с углублением процесса обезземеливания крестьян, эти меры правительства становились все более широкими — на страницах «Циншилу», относящихся к последним годам XVIII в., одно за другим печатались сообщения о том, что, согласно донесениям цзунду Шэньси и Ганьсу И Мяня, цзунду Сычуани Лэ Бао и других, на территории подведомственных им провинций под вспашку безземельным крестьянам отдаются большие массивы целины — до 30-50 цин [40].

Н. Я. Бичурин писал: «Пособия народу во время общих бедствий не одну имеют цель; но главная заключается в том, чтоб постигнутые общим бедствием не оставляли своих жилищ без крайней нужды, ибо движение народа в подобных случаях нередко начинается беспорядком и потом, когда правительство употребит свои меры к прекращению оных, превращается в междоусобие» [54, 293].

В конце XVIII в. цинское правительство установило запреты на изготовление медных денег, занятие литьем и на торговлю солью. В книге Вэй Юаня «Шэнуцзи» («История войн цинской династии») говорится, что от этих мероприятий пострадали «ненадежные элементы» — разорившиеся крестьяне, ремесленники, мелкие и средние торговцы Сычуани и Хубэя, полностью или частично лишившиеся заработка из-за этих запретов [см. 10, цз. 9, 9а]. Для борьбы с контрабандной торговлей солью были назначены специальные чиновники, создавались посты и заставы, служащие которых, как правило, присваивали себе отобранное у мелких торговцев имущество: «Под предлогом облавы во все стороны рассылались конные патрули... и ежедневно бродячие торговцы-контрабандисты становились их жертвами» [205, 59]. Очень тяжелым был запрет на торговлю солью и для бедняков-крестьян названных провинций: «Бедняки, которые торгуют солью и рискуют при этом жизнью, делают это не для того, чтобы удовлетворить потребность во вкусной пище, а потому, что дома у них совсем ничего нет... Они отправляются в путь с коромыслом соли[33], а возвращаются домой с рисом, и выручка, таким образом, идет на поддержание жизни всей семьи» [205, 59].

В связи с восстанием народности мяо, вспыхнувшем в 1795 г., цинское правительство увеличило налоги и ввело дополнительные обложения в нескольких провинциях. В провинции Хубэй, наиболее близко расположенной к району, охваченному восстанием мяо, на население была возложена обязанность снабжать войско продовольствием и такие тяжелые трудовые повинности, что простой народ «не имел и одного дня передышки» [10, цз. 9, За].

Различные строительные, дорожные работы, работы по ирригации, обслуживание государственных трактов и т. д. всегда были очень тяжелым бременем для крестьян, так как отрывали их от занятии хозяйством. Во время военных походов на крестьянство ложились обязанности, связанные с перевозками военного снаряжения, постоем солдат и т. д. Как сообщал в докладе о повинностях, связанных с военными походами, один из чиновников: «Во время военных действий... в провинции Юэдун (Гуандун) одна-две десятых населения погибла от разбойников, а от различных повинностей погибло пять-шесть десятых. Сильнейший вред приносила тягловая повинность. Полагалось брать лишь тяглых, а на деле забирали и людей (владеющих каким-либо] ремеслом, и имущество... Населению приходилось даже продавать детей, чтобы нанимать людей или внести деньги за тяглого» [30, цз. 33, 14а]. В другом докладе говорилось: «Для перевозки провианта и фуража войскам каждый день требуется несколько тысяч человек. И из-за этого крестьяне не могут вовремя убрать урожай» [30, цз. 34, 126].

Внутриполитическая напряженность еще больше усилилась в связи с политикой широких внешних завоеваний, проводившейся Цинами во второй половине XVIII в.

В 1755-1758 гг. велась война с Джунгаро-ойратским ханством; народное восстание против маньчжуров, вспыхнувшее в Джунгарии в 1756 г., было подавлено, и в 1758 г. Джунгарию включили в состав Цинской империи. После ожесточенной борьбы был присоединен Восточный Туркестан.

В 1756 г. предпринимается поход против Бирмы, в результате которого опа признала себя вассалом Китая. После войны 1788-1790 гг. Аннам тоже признал свою вассальную зависимость от Китая; в 1790-1792 гг. зелась война с Непалом.

Нескончаемые многолетние походы и войны разоряли крестьян, поскольку именно на них ложились огромные военные расходы, увеличившие и без того непомерно высокие налоги и платежи.