Независимо от названий или индивидуальной окраски сект группы «Байляньцзяо» (преобладающего влияния какой-либо определенной религии — буддизма, даосизма, народных верований, китайской интерпретации· манихейства и др.) происхождение всего сущего и возникновение мироздания объяснялось всеми одинаково. Согласно принятому этими сектами мифу о сотворении мира, вначале не было ничего — «ни неба, ни земли, ни солнца, ни луны, ни людей, ни вещей», было лишь «ци» — некая начальная субстанция — частицы, пребывавшие в хаотическом состоянии [32, цз. 1, 1а][21]. В дальнейшем из «ци» сформировалось, вышло высшее божество — «Ушэнлаому» («Нерожденная мать», «Извечная мать») [32, цз. 1, 1а], иногда называемое также «Ушэнфуму» («Нерожденные», «Извечные родители») [32, цз. 1, 3б]. В процессе формирования вероучения, синтезировавшего в себе элементы самых различных культов и верований, которые в свою очередь несколько по-разному воспринимались и акцентировались отдельными сектами группы «Байляньцзяо», «Ушэнлаому» иногда отождествлялось или сливалось то с буддой Амитабой (секты «Хуньянцзяо», «Багуацзяо»), то с Мин-ши («Минцзяо»). Однако составителями «баоцзюаней» — идеологами «Байляньцзяо» это осуждалось как отклонение от священного канона, искажение его, а следовательно, «ересь» [21, 4а-4б].

Насколько нам известно, такое божество не встречается ни в каких иных религиях, верованиях или мифах. Более того — трудно даже отыскать для него какие-то аналогии, общие с другими верховными божествами корни. Однако само определение его сущности-«извечное», «нерожденное» (к тому же, судя по второму варианту его наименования, очевидно, ни мужское, ни женское), а также место и роль, отведенные этому божеству в возникновении вселенной и человечества, позволяют предположить, что истоки его, возможно, восходят к даоскому учению о «предшествующем небе», существовавшем до всего я не знавшем ни мужского (ян), ни женского (инь) начала. Если же рассматривать первый и наиболее часто встречающийся «женский» вариант обозначения божества — «Ушэнлаому», то единственным персонажем, имеющим с ней некоторое отдаленное сходство, возможно, является Сиванму — богиня «Запада». В известном философском трактате даоского направления «Чжуан-цзы» при перечислении божеств и героев, овладевших «дао», за упоминанием имени Сиванму следует фраза, которая может быть переведена так: «никто не знает ни начала, ни конца ее» [65, 239].

По мнению Г. Дунстхаймера, идея этого божества восходит к упоминаемому в «Даодэцзине» женскому началу, которое в свою очередь пришло туда из традиционных народных верований, существовавших с доисторических времен [334, 71]. Он также проводит параллель между «Ушэнлаому» и «Извечной матерью» англосаксонских легенд.

«Ушэнлаому», как всякое высшее начальное божество, прежде всего вычленила из хаоса и создала небо с различными светилами и землю [10, 10б-11а; 42, За-4а; 32, цз. 1, 1б], а затем сотворила Фуси и его супругу Нюйва[22], которые положили начало всему человеческому роду, народив одновременно 96 «и»[23]— собственно людей (до этого «живое» на земле не было разделено на людей и скотов), называемых в книгах сект «юаньцзы» («первопотомки») [221, 172]. Именно отсюда и следовал потенциально опасный вывод об изначальном, «богоданном» природном равенстве всех людей, на котором строилась вся идеология «непокорства», неприятия социального и имущественного неравенства, характерная для большинства ересей и сект средневековья. «Они (сектанты «Байляньцзяо». —Е. П.)проповедуют сумасбродные идеи о том, что все люди равны, ибо [они] потомки одних родителей, братья и сестры между собой» [32, введение, 2а], — писал цинский чиновник Хуан Юйпянь, занимавшийся изучением верований сект на материале «баоцзюаней».

Однако не все «юаньцзы» и не сразу попали на землю. Их первоначальным местожительством (как и «Ушэнлаому», Фуси и Нюйва), прародиной всех людей был «Небесный дворец» («Тяньгун»), расположенный в «Западном Раю» [32, цз. 3, 1а]. Термин «цзясян», которым обозначалась эта общая «родина» всех людей, тождествен в учении «Байляньцзяо» понятию нирваны — «чжэнькун» [32, цз. 3, 1а], одновременно представляя собой желанную конечную цель, постоянное стремление к. которой (для принявших учение секты — вполне осознанное, для непосвященных — смутное, подсознательное) от природы заложено в человеческие души и раскрывается через понятие «стремление к исходному», «возвращение на родину» [32, цз. 3, 4б]. Для осуществления этого желания прежде всего нужно принять учение «Байляньцзяо», уверовать в «Ушэнлаому», соблюдать все запреты и правила, предписываемые уставом секты, с тем чтобы пройти все «десять степеней возвышения» и постигнуть «истину». Постижение «истины» — последняя стадия, предшествующая возвращению на «родину» [10, 6-11; 48].

В идее «возвращения к исходному» есть нечто общее с даоским пониманием дао; дао не только первая причина, но и последняя цель, завершение всякого бытия. Согласно воззрениям даосов все существующее — иллюзия или «нечистое» дао. Отсюда само собой вытекает требование возвращения к нему как к утраченному раю, которого нужно снова достигнуть [77, 140].

Все учение «Байляньцзяо» об «Ушэнфуму» как верховном божестве и о «чжэнькун» как конечной цели человеческих духовных стремлений кратко выражалось «восемью истинными иероглифами» — «Ушэнфуму чжэнькун цзясян» («Ушэнфуму, нирвана-родина») [10, 236, 21, 2а, 14а; 32, введение; 42, 11б, 21а], которые повторялись во всех «баоцзюанях» сект, а позже — в воззваниях, прокламациях, на знаменах и печатях, являясь священной формулой, паролем. В начале XIX в. именно произнесение этих слов было центральным моментом церемонии посвящения новообращенных, знаменующим вступление их в секту, о чем свидетельствуют материалы допроса арестованных членов «Тяньлицзяо» [37, цз. 1, 23б, 24б, цз. 3, 9б, 11б] («Учение о небесных установлениях»; другое название — «Багуацзяо») и «Шоуюаньцзяо» [43, 9а].

Уже в «баоцзюанях», изданных в годы правления династии Мин, встречаются упоминания о «трех мировых стадиях» или «стадиях трех солнц» (несомненное влияние «Милэцзяо»), непосредственно воздействующих на уровень благосостояния, нравственного и физического совершенства людей [21, 5а, 17б; 42, 8а]. Не ожидавшая, что материальная сущность «юаньцзы» может увлечь их на путь всяческих зол и пороков, и охваченная гневом, когда она в этом убедилась, «Ушэнлаому» вознамерилась наслать на земной мир «бедствия», уничтожить его [32, цз. 3, 1-4]. Благодаря заступничеству обитавших в «Небесном дворце» многочисленных будд, «Лаому» в конце концов смягчилась. Она ограничилась тем, что послала на землю «добро» и «истину» в виде вероучения «Байляньцзяо» как шанс на спасение для тех, кто не окончательно погряз в пороках и не утратил способности к самосовершенствованию. Согласно ее предначертанию, весь «путь жизни на земле» был разделен на периоды «синего», «красного» и «белого» солнц. Каждому из этих периодов соответствовал свой высший, божественный правитель — будда Кашба, будда Шакьямуни и будда Майтрейя. На протяжении первых двух периодов свое земное перерождение прошли только четыре «и» «юаньцзы», остальным же девяноста двум предстояло переродиться в период «белого» солнца, когда для этого появятся наиболее благоприятные условия. Главнейшее необходимое условие для перерождения — объединение трех учений: конфуцианства, буддизма и даосизма [221, 172].

Таков в общих чертах «высший», духовный и одновременно первый внешний пласт вероучения «Байляньцзяо». Пропагандой его, очевидно, и ограничивалась деятельность сект в периоды относительного спокойствия в стране. Иначе говоря, это был вариант условного, фантастического «преодоления» реальных социальных противоречий и бед, обещавший возможность приобщения к гармоническому идеалу «райской жизни» только после окончания жизни земной («возвращение на родину»).

Однако даже эта «мирная часть» вероучения, оперировавшая весьма абстрактными категориями познания, духовного самосовершенствования и достижения «конечной цели», была в действительности не так уж безобидна, как это может показаться на первый взгляд.

Прежде всего само по себе распространение в народе тайного сектантского вероучения было знаком и формой не только религиозного, но в определенном смысле и социального протеста. В Китае, известном относительным религиозным равнодушием и веротерпимостью, возникновение и проповедь еще одного вероучения, к тому же прямо объявлявшего о принятии им всех трех основных общепризнанных религиозных систем, как будто не должны были представляться чем-то экстраординарным. Однако, утверждая свою абсолютность, истинность, учение «Байляньцзяо» исходило из тезиса, что всякий выступающий от имени других религий ложно толкует и искажает их, а только «Байляньцзяо» доносит подлинный смысл этихдоктринигармонически сочетает ихв себе [21; 42; 221, 172]. Иначе говоря, секты «Байляньцзяо» отрицали истинность и правомерность норм, порядков и отношений существовавшего жизнеустройства, так или иначе опиравшихся на официально признанную религиозную систему и освящавшихся ею. В этом смысле рост популярности «Байляньцзяо» в каждый конкретный исторический период был весьма симптоматичен, свидетельствуя о растущем народном неподчинении существующим идейным системам, об изменении степени покорности, «внушаемости» масс, что по закону обратной связи в свою очередь стимулировало и ускоряло наступление конфликтной, кризисной ситуации в стране.

Именно в момент обострения хозяйственных и политических трудностей, на гребне вала нарастающего социального протеста начинал действовать и выступать на передний план вторичный, «производный» пласт сектантских вероучений — наименее уловимый и доступный для анализа и чрезвычайно важный для попытки воссоздания идеологических представлений восставшего крестьянства. Основная отличительная черта этой стадии функционирования сектантских вероучений — усиление роли субъективного фактора, гораздо более свободное, широкое толкование отдельных положений, перестановка акцентов с одних идейных компонентов на другие (в зависимости от конкретных обстоятельств).

Выше, в гл. 1, упоминались факты, дающие некоторое представление о том, как в практике социальной борьбы преломлялась идея естественного всеобщего равенства. К сожалению, сведения такого рода по указанным ранее причинам крайне редки и лаконичны, что не : позволяет воссоздать и сколько-нибудь полно представить механику взаимодействия конкретной пропаганды, проповеди идей-лозунгов с каноническим вероучением, процесс преобразования отвлеченной сектантской догмы в призыв к практическому действию. Однако некоторые из упоминаний такого рода достаточно красноречивы.

В одном из источников рассказано, например, об аресте и допросе «проповедника сектантов-бунтовщиков «Байлянь»», который «распространял идеи всеобщего равенства» («тайпин») и, несмотря на самый суровый допрос, «злостно продолжал стоять на своем» [34, 5а]. Другое сообщение относится к периоду, непосредственно предшествовавшему началу восстания 1796 г. Это — отрывок из донесения деревенского старосты о «речах», которые произносились на «сборищах членов «Байляньцзяо»», по его словам, они, в частности, говорили, что «люди [делятся] на истинных детей «Лаому» и неистинных; никакой [другой] разницы [между] чиновником и крестьянином нет» [28, цз. 6, 19а-19б]. В ряде источников отмечается, что для «Байляньцзяо» безразличны и род занятии людей, желающих вступить в секту, и их имущественное положение. Следующее косвенное свидетельство, относящееся к значительно более позднему времени, к концу XIX в., также небезынтересно, ибо секта «Цзайли» (точнее, «Цзайлицзяо» — «Учение соблюдающих «ли»») представляла собой одно из ответвлений «Байляньцзяо». П. Лобза пишет, что «возмутительное равенство» членов секты приводило в негодование государственного чиновника с которым беседовал автор: «Старик и юноша, заслуженный чиновник и землепашец, богатый и бедняк, не имеющий куска хлеба, — все они пользуются одинаковым почетом, все они равны» [107, 22].

Одним из частных выводов из основной идеи «Байляньцзяо» о природном равенстве всех людей была проповедь равенства мужчин и женщин, вызывавшая бурное негодование всех противников секты и блюстителей конфуцианских норм и обычаев. Несомненно, однако, что именно эта сторона вероучения определила необычайно высокую активность женщин — приверженцев «Байляньцзяо» в различные периоды истории секты.

Согласно учению «Байляньцзяо», в положении мужчин и женщин и в отношении их друг к другу не должно быть никакой разницы, поскольку вce мужчины и женщины одинаково произошли от «Ушэнлаому» («Ушэнфуму»): мучжина ли, женщина ли — в сущности это одно. Основа всего — «Ушэнфуму» или «ци», появившиеся раньше Неба [32, цз. 1, 1б]. Интересно высказывание одного из руководителей «Байляньцзяо»: «Повелеваю: объединитесь, мужчины и женщины, не следует, чтобы вы были отделены одни от других» [32, цз. 1, 13а]. Комментируя его, цинский чиновник, составитель книги о верованиях тайных сект, заявляет: «Таких бредовых речей больше всего в еретических книгах, и именно отсюда происходит еретическое смешение мужчин и женщин, ведущее к разврату» [32, цз. 1, 13а]. В дневниках К. А. Скачкова, относящихся к событиям периода тайпинского восстания, есть любопытная запись об учении «Байляньцзяо» в изложении китайца Гао (его полное имя автор не называет), занимавшегося с К. А. Скачковым китайским языком. В связи с тем что многие считали тайпинов членами «Байляньцзяо», Гао по просьбе К. А. Скачкова довольно подробно рассказал об этой секте. В частности, он сообщил, что «коноводы секты» заявляют, будто «люди все равны, потому зачем неравенство, хуаншан, всякое старшинство предполагает в себе подчинение, а это несогласно с природою человека, это соделывает и первого и подчиненного безнравственными. Почему женщины ниже мужчин? Это — Инь, Ян, одно для другого необходимое безраздельное, только при постоянном равенстве сих элементов, постоянном друг на друга влиянии будет согласие, равенство в обществе» [147, 232]. И дальше: «В обществе при избрании себе старшего временного надо избирать попеременно то старшего брата, то старшую сестру» [147, 232].

Как и у ряда средневековых сект в других странах Востока и Европы, у «Байляньцзяо» идея равенства была тесно связана с проповедью общности имущества. Вот как сообщает об этом источник: «Человек, присоединившийся к их учению и вступивший в секту, уже не может иметь ни богатства, ни собственного продовольствия; и в одежде, и в пище они не отделяют «мое» от «твоего»» [46, цз. 12, 43а]. А далее констатируется, что в общество вступали не только неимущие бедняки и бродяги, которые ничего не могли предложить собратьям, кроме своей энергии, но и люди, имеющие землю, а следовательно, и кое-какие деньги [46, цз. 12, 43а]. Все свое имущество они, если верить источнику, став членами секты, отдавали в общее пользование [46, цз. 12, 43а]. Об одном из ответвлений «Байляньцзяо» — секте «Саньтяньцзяо» («Учение о трех небесах»), поднявшей восстание в Шаньси в 1835 г., известно, что ее члены отдавали свое имущество и жили вместе, чтобы бедные тоже имели возможность «сносно существовать», и все питались «из общего котла» [288].

Сплоченность, взаимопомощь, издавна присущие различным китайским тайным сектам, были особенно развиты у «Байляньцзяо», являясь одной из наиболее характерных черт ее учения и одной из причин ее популярности, притягательности для народных масс. Так, в одном из чиновничьих докладов о членах «Байляньцзяо» говорится: «Если с кем-либо из разделяющих их учение случается несчастье, то все они помогают ему... они не нуждаются в деньгах для того, чтобы странствовать по всей Поднебесной» [288] их единомышленники, имевшиеся повсюду, всегда готовы были приютить их и оказать любую поддержку.

При вступлении в общество полагалось передать главе — наставнику секты деньги или продукты на сумму, которая была по силам вступившему. Эти деньги назывались «чжунфу» («сеющие счастье») или «гэньцзи» («закладывающие основу») {32, цз. 1, 9а]. Помимо этого регулярно, в определенное время члены общества должны были вносить в меру своих возможностей еще некоторую сумму денег или продукты. Этот взнос назывался «деньгами гэньчжэнь» (предназначенными для благотворительных целей) пли «деньгами юаньсюнь» (первой заслуги). Из образовавшегося таким путем фонда наставник в дальнейшем выделял суммы на помощь пострадавшим или просто бедным верующим [32, цз. 1, 9а].

Широкая взаимопомощь, обязательная для всех членов общества благотворительная деятельность («совершение добрых дел») были, как уже отмечалось, присущи «Байляньцзяо» еще во времена общины Хуй Юаня. «Еретики считали обязанностью своей секты «творить добро», — говорится в книге о еретических верованиях. — Творя добро, они попользовали невежественность простолюдинов следующим образом: если в деревне не было приверженцев секты, то еретики заявляли, что там они не могут «творить добро»» [32, цз. 3, стр. 56]. И дальше: «Нет такого «баоцзя» (десятидворье, одна из ячеек системы круговой поруки. —Е. П.)где еретики не осуществляли бы взаимной помощи и взаимной выручки, не «творили бы добро», помогая в сельскохозяйственных работах, раздавая материальные ценности» [32, цз. 3, 66]. Если «человека (члена секты. —Е. П.)заключали в тюрьму за принадлежность к учению, то (сектанты) спасали его от смертной казни. Спасенному человеку еще более широкий круг людей собирал средства, чтобы он не жил в бедности» [44, цз. 1, 36]. Следующее сообщение относится к периоду, уже непосредственно предшествующему восстанию 1796 г.: «Члены «Баиляньцзяо» живут вместе, как родственники, в больших домах, отказываются от богатства и любят делать дарения» [44, цз. 1, 3б]. Здесь можно опять привести параллель с событиями 1813 г.: накануне восстания его организаторы — члены «Баиляньцзяо» так широко помогали бедным крестьянам, что «в селах и деревнях свыше десяти тысяч семей получали материальную поддержку от секты» [289].

Сплоченность, солидарность были высоко развиты и обществе «Минцзяо» (еще до его объединения с «Байляньцзяо»). У Хань пишет: «Если их собрат попадал в тюрьму, то все остальные собирали деньги, чтобы помочь ему судиться, проявляя таким образом дух солидарности» [258, 19]. Такое же положение существовало позднее в секте «Цзайлицзяо»: ее члены устраивали сборы в пользу особенно нуждающихся собратьев; в случае отъезда одного из членов секты в другой город — если он беден и ему нечем жить; в случае болезни кого-либо из бедняков — членов общества или на погребение после его смерти. При храме секты было построено несколько глинобитных фанз, «где находят себе приют бездомные старухи, вдовы и матери дзаили и вообще бедные. При храме имеется и огород, обрабатываемый старухами для своих нужд» [107, 18].

Члены «Байляньцзяо» строго соблюдали принцип равного распределения, категорически пресекали попытки обогащения, возвышения кого-либо из собратьев. По словам того же Гао, обучавшего К. А. Скачкова китайскому языку, «коноводы» общества высказывали по этому поводу следующие соображения: «Нет богатства — богат тот, кто беден, ибо он истинный сын Семинебной девы» и дальше: «Как все составляют одну семью, то и все делят между собою одно общее имущество, слова «мое», «твое» выдуманы людьми безнравственными, они переиначены, раздвоены из слова «наше». Это раздвоение вышло от людей корыстолюбивых и от людей-рабов» [147, 234]. Согласно принципам «Байляньцзяо» считалось глубоко безнравственным и противоестественным, что у одних людей имеются все земные блага, а другие лишены их и вынуждены умирать с голоду. Естественным же и справедливым объявлялось такое состояние, когда имущество находится в общем владении, «когда нет ни зависти, ни злодейств, ни корысти, во всем проявляется только добро и благо, а при этих развитиях развивается и духовность человека» [147, 234].

К сожалению, почти полное отсутствие фактических сведений, характеризующих эту важнейшую и интереснейшую сторону учения «Байляньцзяо», не позволяет с достаточной основательностью судить о том, как часто и сколь последовательно проводились в жизнь принципы равного распределения. Скорее всего это зависело от конкретной ситуации, от личности того или иного главы местного отделения секты, развития пропаганды ее идей, наличия достаточно спаянного ядра, фанатично преданного вероучению и т. д. В частности, сведения о деятельности «Байляньцзяо» в той деревне, из которой вышел один из вождей восстания 1796-1804 гг., Сюй Тяньдэ, позволяют предположить, что связанные с ним приверженцы «Байляньцзяо» и в повседневной жизни придерживались принципов секты [44, цз. 11, 4а]. Во время восстания 1796-1804 гг. многие члены «Байляньцзяо», вступая в повстанческую армию, сжигали свои дома вместе со всем имуществом в знак того, что отказываются от всякой личной жизни и целиком посвящают себя борьбе за общее дело [195, 350].

Если такие стороны учения «Байляньцзяо», как отрицание богатства и стремление к уравнительному распределению имущества, отражали в известной мере цели общества, его социальные воззрения и т. п., то одновременно они свидетельствовали и о своеобразном аскетизме, который присущ тайным сектам вообще[24]и который, по словам Ф. Энгельса, «обнаруживается во всех средневековых восстаниях, носивших религиозную окраску». Аскетическая строгость нравов, отказ от всех удовольствий и радостей жизни, означали выдвижение против господствующих классов принципа спартанского равенства и одновременно являлся необходимой переходной ступенью, «без которой низший слой общества никогда не может прийти в движение». Чтобы развить свою революционную энергию и самому осознать свое враждебное положение по отношению ко всем остальным общественным элементам, «чтобы объединиться как класс, низший слой должен начать с отказа от всего того, что еще может примирить его с существующим общественным строем, отречься от тех немногих наслаждений, которые минутами еще делают сносным его угнетенное существование и которых не может лишить его даже самый суровый гнет» [4, 378].

Независимо даже от практического воплощения принципов общности имущества, отказа от личного обогащения и др., само по себе провозглашение этих извечных идей крестьянской социальной утопии в качестве принципов «Байляньцзяо» было фактором огромной важности, немало способствовавшим успеху агитационной, мобилизационной деятельности членов секты.

Стремление к установлению всеобщего и всяческого равенства роднит «Байляньцзяо» с «крестьянской ересью», как называет ее Ф. Энгельс, европейского средневековья, которая «требовала восстановления раннехристианского равенства в отношениях между членами религиозной общины, а также признания этого равенства в качестве нормы и для гражданских отношений. Из «равенства сынов божиих» она выводила гражданское равенство и уже тогда отчасти даже равенство имуществ» [4, 362].

Члены «Байляньцзяо» не только призывали к уравнению имуществ, но и вообще выступали против богатства, как такового. В приводившемся выше описании будущего царства Майтрейи говорится, что люди будут с осуждением вспоминать о том, сколько зла и несчастий приносили человечеству драгоценности. Ван Чжулоу приводит в своей статье выдержку из доклада цинского сановника, в которой упоминается, что руководители и приверженцы «Байляньцзяо» «пренебрежительно относились к богатству» [195, 350]. Отрицание богатства сквозит и в словах «нет богатства — богат тот, кто беден». В статье П. Лобзы о членах секты «Цзайлицзяо» подчеркивается, что в их молитвах никогда не содержалось просьбы о ниспослании богатства, успехов в торговле и пр. «Это характерная черта секты дзаили, как бы отрицающей богатство как средство, способное сделать человека счастливым», — пишет автор [107, 14].

Одна из важнейших частей вероучения «Байляньцзяо» — представления, связанные с идеей о трех солнцах, или трех этапах развития мировой истории; последний должен наступить после появления на земле мессии, будды Майтрейн. Это деление мировой истории на три части, три этапа, вообще часто встречающееся в различных вероучениях, в буддизме тесно связано с культом Майтрейи. В частности, в Китае оно дало начало возникшему в VI в. учению «Саньцзецзяо» («Учение о трех этапах») [302, 297-300]. Деление на три стадии, три эпохи земной жизни встречалось и в сектах манихейского толка [334, 70]. Но особенно было развито это учение в секте «Милэцзяо», откуда и перешло к «Байляньцзяо».

По представлениям членов «Байляньцзяо», первый этап, «синего солнца», — прошлое, когда миром правил будда Кашба, а троном ему служил синий лотос. Каждый год тогда делился на шесть месяцев, а каждый день на шесть «шичэнь» (двухчасовой отрезок времени). Настоящее — «тайцзи» («имеющий пределом великое») — это этап «красного солнца», когда миром правит Шакьямуни, будда настоящего, восседающий на красном лотосе. В году насчитывается двенадцать месяцев, а в каждом дне (сутках) — двенадцать «шичэнь». Последний этап — будущее — «хуанцзи» («имеющий пределом прекрасное»), время «белого солнца». Миром будет править будда грядущего, Майтрейя, а его троном станет белый лотос. Год тогда будет состоять из восемнадцати месяцев, месяц — из сорока пяти дней, а день — из восемнадцати «шичэнь» [32, цз. 1, 15а-156, цз. 1а].

Как и в первоначальном буддийском варианте, в проповедях «Байляньцзяо» провозглашалось, что с воцарением Майтрейн на земле должны будут установиться небесные порядки — всеобщая справедливость, равенство, благоденствие и пр. Однако прежняя ортодоксальная версия была дополнена следующим тезисом: до пришествия Майтрейи люди должны пережить «бедствия» этапа красного солнца, после которых невредимыми останутся только праведные, только истинные приверженцы «Байляньцзяо». Подымая народ на восстание, секта проповедовала, что наступило время последних бедствий, что надо выдержать тяжкие испытания, но «бедствия красного солнца уже на исходе, и вскоре должно взойти белое солнце» [288].

Как широко в народе было распространено учение о трех солнцах и трех лотосах, можно судить по тому, что в период подготовки восстания было распространено выражение «истекает время бедствий красного солнца». А во время восстания крестьяне — сторонники повстанцев называли правительственные войска «войсками синего лотоса», а войска «сельского ополчения», созданного для борьбы с повстанцами, — «войсками красного лотоса» [238, 919]][25].

До середины XVIII в. лозунг о «возрождении Милэ» являлся вершиной идеологии бунтарского протеста «Байляньцзяо». Но в период подготовки и начала восстания 1796-1804 гт. весть о появлении Милэ, выполняя традиционную роль сигнала к началу открытого выступления, одновременно была наделена новым религиозным и социальным смыслом, связанным с дальнейшим развитием и усложнением толкования учения о трех солнцах.

Это произошло, очевидно, в 50-60-х годах XVIII в. и связано с именами патриарха «Байляньцзяо» Лю Суна и его ближайшего ученика и преемника Лю Чжисе. Во всяком случае, уже в 1788 г., незадолго до восстания, Лю Чжисе, возглавлявший тогда секту, а также другие ее руководители и идеологи объявили сына Лю Суна возродившимся Милэфо — Майтрейей, прибывшим, дабы помочь утвердиться на престоле потомку минских императоров [44, цз. 9, 1б, цз. 11, 10а; 7, ч. 119, 13б]. Именно весть о возрождении Милэфо послужила первым толчком к начавшимся вскоре выступлениям.

К этому времени Лю Сун и Лю Чжисе на основе прежних канонических книг секты создали еще одну, новую — «Саньянляо даоцзин» («Истинная книга о становлении трех солнц») [44, цз. 11, 10а].

В материалах, характеризующих деятельность сект группы «Байляньцзяо» в начале XIX в. (восстание под руководством «Багуацзяо»), мы встречаем новую ступень модификации того же учения о трех солнцах. На этот раз говорилось о грядущих «бедствиях белого солнца», и упоминание о них стало тем узловым моментом, вокруг которого строилась вся пропаганда: и устные проповеди, и прокламации, и надписи на флажках. Арестованный член секты «Багуацзяо» Ню Лянчэн, как зафиксировано в протоколе допроса, говорил: «Эта секта («Багуацзяо». —Е. П.)вначале была сектой Трех солнц, она подразделялась в соответствии с названиями цветов — синего, красного и белого. Она также называлась «Лунхуа» («Цвета дракона») и, будучи разделена в соответствии с восемью триграммами, получила [еще одно] название «Багуацзяо», впоследствии еще раз замененное на «Тяньлицзяо». [Считалось, что], повторяя слова священных книг, можно во время «бедствий» избежать гибели от меча и [другого] оружия, от воды и огня, и также достичь успеха в намеченном деле восстания» [37, цз. 26, 24а, 24б]. На втором допросе Ню Лянчэн показал, что вождей восстания вдохновила на это дело священная «Книга трех будд о неминуемых бедствиях» [37, цз. 29, 4а]. В показаниях одного из этих вождей — Линь Цина — говорится: «У Милэфо есть три учения — о Циньян, Хуньян и Байян. Скоро должно появиться Байян» [37, цз. 4, 56][26].

Рассмотренные выше основные черты учения «Байляньцзяо» — мессианство (вера в то, что спаситель-мессия уже пришел или вот-вот появится), хилиазм и эсхатология характерны и для многих сект древнего мира, а также ряда стран средневековой Европы и Востока. Особенно интересно в этой связи сопоставление идей «Байляньцзяо» с учением Иоахима Флорского, под воздействием которого находились многие европейские ереси в средние века. Всю мировую историю Иоахим разделял на три эры: первая началась с Адама и продолжалась до Христа, люди тогда жили «по плоти»; вторая началась от Христа и продолжается до настоящего времени, люди живут по принципу, промежуточному между «плотью и духом»; третья, когда люди будут жить «по духу», продлится до конца мира. Согласно догматам христианской церкви, зло в мире просуществует до конца мировой истории; Иоахим говорил о третьей стадии как о суде божьем на земле, который приведет к очищению мира. — Согласно его рассуждениям, эра совершенства мира наступит задолго до его конца, в рамках мировой истории и земной жизни. И избранными свершителями будут — смертные люди, которые совершат суд Христов, искореняя зло в мире. Эта же идея о наступлении царства божья через истребление истинно верующими врагов его характерна для всех сект, связанных с иоахимитством, таборитов, мюнцеровской народной реформации и др. [109; 146; 148].

Учение «Байляньцзяо», недвусмысленно определяющее социально направленные акции восставших как помощь Милэ в деле выправления, поворота земных порядков и установления царства вечной справедливости, поразительно напоминает иоахимитскую трактовку сущности третьего «мирового состояния».

Сама убежденность в грядущем установлении на земле идеальной эры справедливости и совершенства, общая для различных средневековых сект, связанных с народными движениями — для тех, которые вышли из иоахимитства, и для ряда манихейских сект, и для сект группы «Байляньцзяо», кажется глубоко знаменательной. Этот наивный исторический оптимизм, опирающийся не на знание законов развития истории, а на веру в высшую предначертанность мировых стадий, тем не менее помогал массам снова и снова подыматься на борьбу и тем самым осуществлять движение общества.