В какой бы области европейского прошлого мы ни проводили исследования, начиная с двухтысячелетней давности мы обнаруживаем один фундаментальный институт, на котором зиждется все общество, — институт рабства.

Здесь нет разницы между высокоразвитым средиземноморским городом-государством с его письменностью, изобразительным искусством и сводом законов, со всем тем, что составляет цивилизацию, — и это относится к периоду, который намного предшествует любым сохранившимся письменным источникам, — здесь нет разницы между этим цивилизованным обществом и северными и западными обществами кельтских племен или малоизвестных орд, кочевавших в германских землях. Все они равно относились к рабству. Это была основополагающая концепция общества. Она была распространена повсеместно и никем не оспаривалась.

В этом вопросе существует различие (или оно могло бы существовать) между европейцами и азиатами. Религия и нравственность одних настолько отличались по своему происхождению от религии и нравственности других, что этот контраст затронул все общественные институты, в том числе и рабство.

Но нам не стоит об этом беспокоиться. Я хочу сказать, что наши европейские предки, те люди, от которых мы произошли и чья кровь с небольшими примесями течет в наших жилах, воспринимали рабство как нечто само собой разумеющееся, считали его основой экономики, на которой должно строиться производство материальных благ, и не сомневались, что это нормально для любого человеческого общества.

Воспользоваться этим понятием — вопрос первостепенной важности.

Подобное устройство не просуществовало бы без перерывов (и, по сути, без вопросов) на протяжении многих веков и не вышло бы в таком виде из того огромного периода, о котором не сохранилось никаких письменных свидетельств, когда в Европе бок о бок процветали варварство и цивилизация, если бы в нем не было чего-то, хорошего или плохого, присущего нашей крови.

В тех древних обществах, от которых мы произошли, не было и речи о том, чтобы подчиненные народы превращались в рабов по воле завоевателей. Все это — домыслы университетов. Доказательств этому не только нет, но и все имеющиеся доказательства говорят об обратном. У грека был раб-грек, у римлянина — раб-римлянин, у германца — раб-германец, у кельта — раб-кельт. Теория о том, что «высшие расы» вторглись на какую-то территорию, либо изгнали коренных жителей, либо обратили их в рабство, не подтверждается ни нашими нынешними знаниями о человеческом разуме, ни письменными свидетельствами. На самом деле самой поразительной чертой нашего язычества было признание известного равенства между господином и рабом. Господин мог убить раба, но оба они принадлежали к одной расе и оба были людьми.

Эта духовная ценность не была, как можно было бы предположить, «ростом» или «прогрессом». Учение о равенстве людей было неотъемлемой частью античной культуры, как и тех обществ, которые не утратили своих традиций.

Можно предположить, что варвар с севера постиг бы эту великую истину с меньшим трудом, чем цивилизованный человек со Средиземноморья, потому что варварство во всех случаях свидетельствует об упадке интеллектуальных способностей. Но доказательство того, что рабство было социальным институтом, а не отличительной чертой определенного типа людей, очевидно из того, что эмансипация повсеместно совпадала с отменой рабства. Языческая Европа не только считала существование рабов естественной необходимостью для общества, но и полагала, что после предоставления рабу свободы он естественным образом, хотя, возможно, и не сразу, вольется в ряды свободного общества. Память о рабском происхождении мало беспокоила великих поэтов и художников, государственных деятелей и солдат.

С другой стороны, институт рабства постоянно пополнялся новыми рабами, как и освобождался от них из года в год. Естественный, или нормальный, способ пополнения института рабства наиболее очевиден для нас в простых и варварских обществах, о которых мы можем судить по наблюдениям за современными нам цивилизованными язычниками.

Рабом человека сделала бедность.

Одним из способов вербовки были военнопленные, захваченные в ходе боевых действий, а также набеги пиратов на отдаленные земли и продажа людей на невольничьих рынках Юга. Но главной причиной вербовки и постоянной поддержки института рабства была нищета, из-за которой люди продавали себя в рабство или рождались в рабстве; ведь по правилам языческого рабства раб порождал раба, и даже если один из родителей был свободным, ребенок все равно становился рабом.

Таким образом, античное общество, как правило, делилось (как и любое рабовладельческое общество) на четко разграниченные слои: с одной стороны, были граждане, имевшие право голоса при управлении государством, которые часто трудились — но по собственной воле — и, как правило, владели собственностью; с другой стороны, была масса людей, лишенных средств производства и вынужденных по закону трудиться по принуждению.

Действительно, по мере развития общества отношение к накоплению личных сбережений рабами становилось терпимым, и рабы, которым предоставлялись такие возможности, иногда выкупали свою свободу.

Кроме того, верно, что в смутные времена последних языческих поколений в некоторых крупных городах появился значительный класс людей, которые, хотя и были свободны, не владели средствами производства. Но таких людей никогда не было достаточно много, чтобы наложить отпечаток пролетарского образа жизни на все общество. До самого конца языческий мир оставался миром свободных собственников, в той или иной степени владевших землей и капиталом, с помощью которых можно было производить богатство, и использовавших эту землю и капитал для производства богатства с помощью принудительного труда.

В заключение следует обратить особое внимание на некоторые особенности того изначального рабовладельческого строя, от которого мы все произошли.

Во-первых, хотя сегодня все противопоставляют рабство свободе, отдавая предпочтение последней, в те времена люди добровольно соглашались на рабство как альтернативу нищете.

Во-вторых (и это самое важное для нашего суждения о рабском труде в целом и о вероятности его возвращения), за все эти столетия мы не видим ни организованных усилий, ни (что еще важнее) сожалений по поводу института, обрекавшего большинство людей на принудительный труд.

В литературных произведениях того времени можно найти рабов, сетующих на свою судьбу и шутящих по этому поводу; некоторые философы будут жаловаться, что в идеальном обществе не должно быть рабов; другие будут оправдывать существование рабства тем или иным доводом, признавая при этом, что оно оскорбляет человеческое достоинство. Большинство будет утверждать, что государство по своей сути является рабовладельческим. Но никто, ни рабы, ни свободные, и не помышляет об отмене или хотя бы изменении этого порядка вещей. У вас нет мучеников, выступающих за «свободу» против «рабства». Так называемые «войны рабов» — это сопротивление беглых рабов попыткам вернуть их в рабство, но оно не сопровождается общепринятым утверждением о том, что рабство — это нечто недопустимое. Эта мысль не прослеживается ни в истоках, ни в католических кончинах языческого мира. Рабство — это тягостно, унизительно, печально, но для них оно является частью природы вещей.

Если вкратце, то можно сказать, что такое устройство общества было самой сутью языческой античности. Его великие достижения, досуг и быт, юмор, запас сил — все это зависело от того, что его общество было рабовладельческим. Люди были довольны таким положением дел или, по крайней мере, настолько довольны, насколько это вообще возможно для людей.

Попытки вырваться из рабского положения с помощью личных усилий, будь то бережливость, авантюризм или лесть хозяину, никогда не обладали такой движущей силой, как попытки многих современных людей перейти из категории наемных работников в категорию работодателей. Рабство не казалось адом, в который человек скорее готов был бы провалиться, чем погрузиться, и из которого он готов был бы вырваться любой ценой. Это было условие, которое принимали как те, кто страдал от него, так и те, кто им наслаждался, и оно было совершенно необходимой частью всего, что делали и о чем думали люди.

Вы не встретите ни одного варвара из какого-нибудь свободного края, который был бы поражен институтом рабства; вы не встретите ни одного раба, который указывал бы на общество, где рабство было неизвестно, как на более счастливую страну. Для наших предков не только в те несколько столетий, о которых мы знаем по сохранившимся свидетельствам, но и, по всей видимости, на протяжении всего бесчисленного прошлого разделение общества на тех, кто должен работать по принуждению, и тех, кто извлекает выгоду из их труда, было основой государственного устройства, без которой они едва ли могли представить себе существование общества как такового.

Давайте четко уясним все это. Это крайне важно для понимания стоящей перед нами проблемы. Рабство — не что-то новое в истории Европы, и не стоит считать, что кто-то видит странный сон, когда говорит о том, что рабство приемлемо для европейцев. Рабство было неотъемлемой частью Европы на протяжении тысячелетий, пока Европа не приступила к масштабному моральному эксперименту под названием «Вера», который, по мнению многих, уже завершен и отвергнут, но в случае его провала, похоже, придется вернуться к старому и изначальному институту рабства.

Ибо после всех этих столетий, столетий устоявшегося общественного порядка, возведенного на рабстве как на прочном фундаменте, на нас, европейцев, обрушился эксперимент под названием «христианская Церковь».

Одним из побочных продуктов этого эксперимента, очень медленно выходившего за пределы старого языческого мира и завершившегося незадолго до того, как сам христианский мир потерпел кораблекрушение, стала чрезвычайно постепенная трансформация рабовладельческого государства в нечто иное: в общество собственников. О том, как рабовладельческое государство превратилось в нечто иное, я расскажу далее.