ПУШКИН — НАШ ТОВАРИЩ(с. 7). — Ж. 1937. № 1. С. 46–61.

Источники текста:

А —автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 101. Л. 1–32. С подзаголовком «Заметки читателя»).

Μ —машинопись с авторской правкой(ГЛΜ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 29. Л. 1–20).

Литературный критик. 1937. № 1. С. 46–61.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. С. 3–17).

Датируется ноябрем — декабрем 1936 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 3 января 1937 г.).

Печатается по машинописи с учетом авторского исправления и восстановлением авторской пунктуации по автографу.

При подготовке публикацииЛКв текст статьи был внесен ряд изменений, не зафиксированных при этом в автографе. Источники, в которых осуществлялась подготовка первой, журнальной, публикации, не обнаружены.

Единственная сохранившаяся машинопись выполнена в ходе подготовки сборника статей «Размышления читателя». Судя по ее особенностям, она могла быть напечатана как с журнальной публикации, так и с утраченной машинописи, в которой уже были учтены все авторские исправления, отличающие публикациюЛКот автографа.

Основная часть изменений, внесенных в статью до ее первой публикации, оказалась связанной с необходимостью уточнить «иерархию» представителей послепушкинской литературы и, прежде всего, место в ней Ф. М. Достоевского. Так, первоначально во фрагменте «Сообщим вкратце про Гоголя и Щедрина — на мышиную возню всего человечества, на страдание всякого разума» (наст. изд., с. 18–19) рассуждения о Достоевском предваряли высказывание о М. Е. Салтыкове–Щедрине:

«Сообщим вкратце про Гоголя и Достоевского. Мы не касаемся всех их сочинений, а только немногих, где родимая печать Пушкина наиболее ясна.

В «Мертвых душах» Гоголь изобразил толпу ничтожеств и диких уродов: пушкинский человек исчез.

Достоевский предельно надавил на жалобность, на фатальное несчастие, тщетность, бессилие человека, на мышиную возню всего человечества, на страданье всякого разума.

Щедрин тоже отчасти воспользовался направлением Гоголя, обрабатывая свои темы еще более конкретно и беспощадно. Не в том дело, что губернаторы, помещики, купцы, генералы и чиновники — одичалые, фантастические дураки или прохвосты. Мы не о том жалеем. А в том беда, что и простой, «убитый горем» народ, состоящий при этих господах, почти не лучше. Во всяком случае, образ «простолюдина» и «господина» сложен по одному и тому же принципу»(А.Л. 25–27).

Примечательно, что сначала о Щедрине было сказано столь же кратко, как и о Достоевском: четыре последних предложения приведенного отрывка добавлены Платоновым к автографу позже, на листе вставки (л. 26). Также в пределах данного фрагмента обращает на себя внимание прямое указание на удаленность Достоевского от Пушкина, введенное в окончательный вариант предложения «Достоевский предельно надавил на жалобность…», ср.: «Особенно далеко отошел от Пушкина и впал в мучительное заблуждение Достоевский, он предельно надавил на жалобность…» (наст. изд., с. 19) и т. д.

Далее по тексту, в начале двух следующих абзацев статьи, была проведена правка риторических вопросов: «Каков же вывод из некоторых работ послепушкинских писателей?» и «А дальше что?»(А.Л. 27). В окончательном варианте эти вопросы переориентированы на одного лишь Достоевского: «Какой можно сделать вывод из некоторых, главнейших, работ Достоевского?», «А дальше что, если судить по Достоевскому?».

Предположительно, к тому же этапу редактирования утраченного источника (скорее всего, машинописи) относится появление в статье абзаца «Не желая быть неточно понятыми, мы сжато разъясним — понимавшие свою задачу несколько иначе; например, Чернышевский» (наст. изд., с. 19). Хотя отдельный лист с этой рукописной вставкой и оказался при разборе архива приложенным к автографу(А.Л. 28), отсутствие характерной отметки Платонова о точном месте вставки вАзаставляет отнести ее появление ко времени переработки статьи. Вставка продолжает тему о творчестве Щедрина, также в ней появляется единственное упоминание о Чернышевском. Интересно, что в рукописном варианте вставки сразу после Чернышевского был упомянут еще и Николай Островский: «…например, Чернышевский, а в наше время Н. Островский», но его имя впоследствии было сокращено.

Редактирование, вероятно, могло быть проведено после обсуждения первоначального варианта статьи в редакции журнала. К концу 1936 г. оценка творчества Достоевского в советском литературоведении являлась уже в достаточной степени устоявшейся, особое внимание к этому писателю во время торжеств 1937 г. было, помимо прочего, обусловлено его выступлением при открытии памятника Пушкину в 1880 г. (подробно см. об этом ниже, с. 620–621).

Одним из существенных изменений явилось также сокращение финала статьи. Первоначально между предложением «Живи Пушкин теперь…» и заключительным восклицанием «Да здравствует Пушкин — наш товарищ!» находился фрагмент, повествующий о случае вольного прочтения школьником «Вакхической песни» Пушкина:

«Мне пришлось недавно слушать в школе одно стихотворение Пушкина. Мальчик читал стихотворение по памяти; вот окончание стихотворения:

Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Ты, солнце святое, гори!

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует Сталин, да скроется тьма!

Мальчик ошибся в последней строчке. Учитель поправил ученика: «надо — разум», сказал учитель. Мальчик, не поправившись, сел на место. Пушкин несомненно исправил бы само стихотворение — в духе «ошибки» ученика»(А.Л. 32).

Идея подобной прямолинейной трансформации текста, включавшего лозунговое восклицание «да здравствует», была достаточно тривиальной, и Платонов от нее отказался. Известно, кстати, что перед соблазном подобных вариаций на тему «Вакхической песни» не устоял поэт А. Безыменский. Финал его речи в стихах на торжественном заседании, посвященном Пушкину, в Большом театре (10 февраля 1937 г.) был следующим: «Да здравствует / гений бессмертный ума / И жизнь, / о которой столетья мечтали!.. / Да здравствует Ленин! / Да здравствует Сталин! / Да здравствует солнце, / да скроется тьма!» Выступление Безыменского — члена Пушкинского комитета, члена президиума вечера в Большом театре — получило широкую известность, будучи напечатанным в «Правде» и «Известиях» (11 февр. С. 4; 17 февр. С. 3). Возможно, что в литературных кругах особенности готовящейся речи Безыменского стали известны заранее.

При доработке статьи, вероятно, не одновременно, а на разных этапах подготовки публикацииЛК,в текст был внесен и ряд более мелких исправлений. Предложение «Он, мечтавший о повторении явления Петра…» (наст. изд., с. 20) было расширено за счет пояснения в скобках; дважды употребленное в тексте словосочетание «Петр великий» — заменено на «Петр Первый» и т. п.

Доступные источники текста не содержат каких–либо признаков того, что Платонов впоследствии испытывал желание вернуть, хотя бы отчасти, статье соответствие с автографом.

Сохранившаяся машинопись содержит пометы, выполненные простым карандашом (отчеркивания и галочки на полях, вопросительные знаки), оставленные, скорее всего, редактором или даже самим автором, обозначившим так какие–то смущавшие его фрагменты. Одна из таких помет, сделанная рядом с заключительными словами предложения «Но поскольку у Пушкина эти элементы входили…» (наст. изд., с. 18), сопровождается записью Платонова: «вред? / яснее сказать»(Μ.Л. 17), также сделанной карандашом. Позже он вернулся к этому предложению и фиолетовыми чернилами заменил выражение «приносили даже вред» на «не имели полноценного художественного и общественного значения» (исправление учтено вРЧ); отчеркивание и сделанная рядом запись карандашом были при этом зачеркнуты. Заодно с этим исправлением, на этой же и следующей страницах, Платонов теми же чернилами зачеркнул еще три карандашные пометы на полях, но более ни одна из помет, вычеркнутых или оставленных, не повлекла за собой изменения текста.

На более поздних этапах подготовкиРЧв текст были внесены и редакторские исправления, преимущественно пунктуационные. Также в опубликованном тексте в очередной раз оказалось измененным предложение «Он, мечтавший о повторении явления Петра…» (наст. изд., с. 20); однако в этом случае предложение было не расширено, а сокращено, после чего заключительными его словами стали «что бы он почувствовал теперь».

Платонов со своей статьей о Пушкине в специальном пушкинском выпуске «Литературного критика» оказался на передовой линии современной ему пушкинистики. Значимую роль в идейной подготовке пушкинских торжеств имела общая политическая и литературная ситуация 1936–1937 гг. (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 555–558), в которую вписывается «Литературный критик». На протяжении 1936 г., параллельно с работой Всесоюзного Пушкинского комитета, учрежденного в декабре 1935 г., осуществлялась последовательная борьба критиков журнала с вульгарной социологией в литературоведении, открытая выступлениями Е. Усиевич (см. примеч. к выступлению Платонова 1936 г., с. 1101–1106 наст. изд.) и теоретическими работами Г. Лукача. В 1936 г. эта кампания была продолжена Μ. Лифшицем — его статьей «Ленинизм и художественная критика»(ЛГ.1936. 20 янв. С. 3–4) и его же «Критическими заметками»(ЛГ.1936. 24 мая. С. 2–3; 15 июля. С. 2–3; 15 авг. С. 2–3). Дискуссия, вызванная публикациями Лифшица, способствовала слому парадигмы узкоклассового восприятия творчества дореволюционных писателей и в первую очередь творчества Пушкина. Приводя в своих «заметках» уже устоявшиеся литературоведческие формулы («…поэзия Пушкина была выражением экономических интересов либерального дворянства или, иначе, «капитализирующихся помещиков»», «Объяснение творчества Пушкина развитием дворянства, идущего по линии буржуазного перерождения, в настоящее время можно считать общепризнанным»), Лифшиц закономерно ставил вопрос, «по какому историческому праву поэзия «капитализирующихся помещиков» пользуется такой любовью в массах нашего великого и революционного народа» (см.:ЛГ.24 мая. С. 2).

Смена идеологической установки дала возможность в дни официальных торжеств в феврале 1937 г. беспрепятственно провозглашать принадлежность Пушкина и его творчества советскому народу. Заглавие статьи Платонова «Пушкин — наш товарищ», без каких–либо исправлений представленное уже в автографе, было созвучно повсеместно повторяемой формуле «Пушкин — наш». Об этом, прежде всего, заявлялось в передовицах газеты «Правда» от 10 и 11 февраля: «Пушкин целиком принадлежит нам, нашему времени, он живой и долго еще будет жить в будущих поколениях. <…> Пушкин никогда еще не был так популярен и любим, как в настоящее время. Это произошло уже по той простой причине, что никогда не было в нашей стране столько грамотных, читающих людей. Но не в этом только дело. Впервые читатель встретился с подлинным Пушкиным… без реакционной цензуры, без скудоумных и ничтожных толкователей, старавшихся причесать буйного Пушкина под свою буржуазную гребенку. Пушкин предстал перед народом в настоящем своем обличии: поэта и гражданина, и народ полюбил его, как лучшего друга. <…> Прочитав знаменитое «Здравствуй, племя младое, незнакомое!», советский читатель может с полным правом ответить: «Здравствуй, Пушкин, родной и близкий!» Пушкин целиком наш, советский, ибо советская власть унаследовала все, что есть лучшего в нашем народе… В конечном счете творчество Пушкина слилось с Октябрьской социалистической революцией, как река вливается в океан» (Слава русского народа // Правда. 1937. 10 февр. С. 1); «Народ, освобожденный революцией от пут самодержавия и капиталистической эксплуатации, воспылавший жаждой к культуре… припадает к чистому источнику пушкинского гения, черпая в нем радость и наслаждение. <…> Народ восклицает: Пушкин — наш!» (Осуществилась мечта великого поэта // Правда. 1937. 11 февр. С. 1).

Та же мысль варьировалась в выступлениях на торжественном заседании в Большом театре 10 февраля: «Сменялись люди и сроки. Народ вел борьбу не на жизнь, а на смерть, но и в этой борьбе народ не отдал поэта никому, он целиком сохранил его для себя, для новых поколений. <…> И наше единственное в мире доброе для человека государство сегодня встречается с добротой гения так дружески еще и потому, что он предчувствовал нас в стихах своих… Пусть же с нами будет постоянным спутником Пушкин, не тот что стоит в бронзе памятника… а веселый, добрый и мудрый, из своего далекого времени сказавший слово привета людям сегодняшнего дня: Здравствуй, племя / Младое, незнакомое…» (Речь поэта Н. Тихонова // Правда. 11 февр. С. 3); «…при живом Пушкине русская критика довольно дружно писала, что он исписался, что он окончился, что он в прошлом, что он не современник. Пушкин на это ответил изданием журнала, который назывался «Современник», и остался на веки веков нашим современником. Это — наша живая гордость. <…> В Октябре мы картечью ответили нашим врагам. Мы отомстили за все унижения, за позор, за гнет, мы, товарищи, отомстили за Пушкина. Он стал теперь всенародным поэтом, и никогда и никому мы его не отдадим!» (Речь поэта Демьяна Бедного // Там же).

Обновляющееся пушкиноведение на страницах «Литературного критика» в 1936 г. во многом было представлено статьями тесно связанного с Платоновым В. Александрова (Келлера), чья юношеская книга стихов вышла когда–то в издательстве «Буревестник» одновременно с платоновской «Голубой глубиной» (1922). Первая публикация Александрова на пушкинскую тему ««Сеятель» и «чернь» (К спорам о значении Пушкина)» была подготовлена уже к началу весны (см.:ЛК.1936. № 4. С. 19–43; сдан в производство 17 марта). Завершалась эта статья, вероятно, одной из самых ранних вариаций на тему «Пушкин — наш»: «Пушкин боролся с «эстетическим индивидуализмом», с «экзальтированностью», с «нарочитостью»… В этой своей борьбе против нарочитостей, за настоящее, народное, реалистическое искусство Пушкин — наш союзник». Номер (№ 7) «Литературного критика», подписанный к печати 9 августа, на следующий день после знаменательной публикации «Правды» о привитии школьникам любви к классической литературе, но сданный в производство еще 19 июля, открывался статьей Александрова ««Шестисотлетнее дворянство» (О некоторых политических теориях Пушкина)» (с. 13–40). Следующая его статья ««Медный всадник» (К спорам о значении Пушкина)» вышла в№ 10 «Литературного критика» (с. 33–51; сдан в производство 17 сентября). Платонов, безусловно, внимательно ознакомился с этими статьями, в особенности с третьей из них, о чем свидетельствует и выбор основной темы («Медный всадник»), и даже использование одной и той же с Александровым цитаты из статьи Луначарского (см. ниже примеч., с. 618).

Уже в первых строках своей статьи ««Сеятель» и «чернь»» Александров обозначил тот подход к «непрофессиональному» пушкиноведению, который в каком–то смысле подготавливает явление Платонова–критика: «Автор этой статьи — не специалист–пушкинист. Но вопрос о значении Пушкина для нас, для нашего времени, решается не одними специалистами. Это — коллективное дело всех тех, кому дорог Пушкин и дорого наше время». Правомочность подобной пушкинистики была подкреплена Александровым пушкинской же цитатой: «Критика — наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусств и литературы»(ЛК.1936. № 4. С. 19).

О необходимости приглашения писателей к высказыванию на пушкинские темы напомнил осенью 1936 г. и секретариат правления Союза писателей, ознакомившись с планами готовящихся юбилейных номеров: «Повторяется история, какая была у нас с юбилеем Белинского, когда о великом критике писали статьи исключительно литературоведы — историки литературы, а наши критики — воды в рот набрали и так о своем великом предшественнике почти ничего не сказали… <…> То же происходит и сейчас. Писатели, очевидно, не собираются рассказывать о своем отношении к творчеству великого поэта, а журналы наши этот материал не организуют, никакой инициативы здесь не проявляют» (Тревожный сигнал. Журналы плохо готовятся к пушкинским дням //ЛГ.1936. 15 ноября. С. 2). Здесь же, кстати, упоминалось, что «Литературный критик» план юбилейного номера секретариату вообще пока не предоставил, поскольку составление его еще не было завершено.

В конечном итоге пушкинские выпуски «Литературного критика» (№ 1) и «Литературного обозрения» (№ 1, 2) были в основном подготовлены при участии относительно небольшой группы авторов, среди которых первое место по числу публикаций принадлежало И. В. Сергиевскому (4 статьи), В. Александрову и А. В. Македонову (по 3 статьи), А. Лаврецкому (2 статьи).

Содержание выпусков, в особенности «Литературного критика», свидетельствует о довольно продуманной подаче материала, см.: «Пушкин и социалистический народ» (вступительная редакционная статья), «Александр Сергеевич Пушкин» (А. В. Луначарский), «Пугачев (Народность и реализм Пушкина)» (В. Александров), «Пушкин — наш товарищ» (А. Платонов), «Гуманизм Пушкина» (А. Македонов), «Пушкин в поисках героя» (И. Сергиевский), «Пушкин и народное творчество» (Ю. Соколов), «Произведения Пушкина в фольклоре» (Н. Андреев), «Осужденный Онегин» (В. Александров), «Пушкин в оценке Белинского» (А. Лаврецкий).

Концепция пушкинских выпусков «Литературного обозрения» была несколько иной: в них читателю предлагался обзор отдельных произведений поэта. О поэмах, упомянутых в статье Платонова, здесь высказались Александров («Евгений Онегин») и совсем еще молодые филологи Г. М. Фридлендер («Медный всадник») и И. М. Фрадкин («Тазит»).

Всех авторов юбилейного «Литературного критика» объединяла общая позиция, выраженная во вступительной статье к выпуску: «…Пушкин был первым русским поэтом, которому, несмотря на его классовые предрассудки, может быть присвоено звание национального поэта, отобразившего в своих творениях не корыстные интересы отдельных паразитических групп, а жизнь всего народа»; «Песни Пушкина поистине были залогом будущего. <…> Тем и дорог, тем и велик, за то и любим нами Пушкин, что задолго до победы народа поэт выразил его силы, его возможности, его стремление к разумной человеческой жизни. Победа народа стала победой Пушкина. История показала, как прав был Пушкин, в тяжелые годы истории русского народа провозгласивший своими песнями великую истину будущего»; «…его творчество явилось предвестием нового человека — человека будущего, щедро наделенного всеми подлинно человеческими качествами»(ЛК.1937. № 1. С. 4, 6, 8).

Отдельные статьи о Пушкине нашли место также в № 2 и 4 «Литературного критика», где для них был отведен раздел «100 лет со дня гибели А. С. Пушкина». Платонов также продолжил разработку пушкинской темы в течение года — в статьях о Горьком и Островском («Пушкин и Горький», «Электрик Павел Корчагин (Памяти Н. А. Островского)»).

В начале 1937 г. критики эпизодически упоминали статью «Пушкин — наш товарищ», но не считали нужным подвергать ее какому–то особому анализу. К. Зелинский, рассуждая о книге В. Кирпотина «Наследие Пушкина и коммунизм» (1936), назвал статью Платонова интересной и отметил универсальность ее заглавия: «Кирпотин вслух размышляет и говорит о Пушкине — так же как и большинство из нас — как о живом и близком нам человеке. Это общее чувство и отношение наше к Пушкину выразил заглавием своей интересной статьи в «Литературном критике» (№ 1) Андрей Платонов — «Пушкин — наш товарищ»» (Книга о Пушкине //Сов. искусство.1937. 11 февр. С. 5). Одобрительный отзыв о статье, хотя и не без оговорки, появился на страницах журнала «Книга и пролетарская революция»: «По–настоящему хороша, свежа по замыслу статья Андрея Платонова, озаглавленная «Пушкин — наш товарищ». Андрей Платонов сумел по–своему, как художник, подойти к Пушкину и по–новому прочесть многие страницы его поэзии… В статье А. Платонова есть одно весьма неудачное место, которое дает повод для неверного истолкования роли Пушкина как родоначальника русской литературы. Неудачно сформулирован тезис о том, что «универсальное творческое сознание Пушкина после него не перешло ни к кому». Здесь редакция журнала должна была прийти на помощь писателю. К сожалению, она этого не сделала» (Маслов 3.По страницам пушкинских журналов // Книга и пролетарская революция. 1937. № 5. С. 62).

Возможно, более пространных упоминаний о статье «Пушкин — наш товарищ» и вообще бы не появилось, если бы не особый интерес к творчеству Платонова критика А. Гурвича, продолжавшего в первой половине 1937 г. работу над статьей «Андрей Платонов». В его руках эта статья о Пушкине оказалась оружием, публицистически обращенным против ее автора. Напомнив читателю о важнейшей для Платонова проблематике «целостного масштаба и частного Макара» («Личное и общественное, желанное и нужное, своевольное и закономерное, частное и целостное — соприкосновение этих двух начал вечно занимает мысль Платонова, потому что в нем источник упоительных трагедий»), Гурвич указывал, что писатель «находит в «Медном всаднике» прекрасное решение своей мучительной проблемы», однако сам не способен достичь «равносильности» образов, увиденных у Пушкина (Кр. новь.1937. № 10. С. 220, 224). В рассказе «Фро», например, «Платонов примиряет наслаждение с «благородной мечтой», но лишь только эта мечта возникает как необходимость благородного труда, лишь только она переходит… из фантазии в повседневную реальность, в борьбу и труд — она мгновенно превращается в палача, сжимающего горло серой рабочей птичке, растрачивает ее силы в труде и не оставляет дыхания для песен. <…> Где же равносильность? Где две равносильные нужды человеческой души?» Неразрешенность предъявленного противоречия категорично и прямолинейно оценивалась Гурвичем как неспособность автора «Фро» к верному отражению социалистической действительности: «Разве «Фро» не есть та же старая жалоба героев «Усомнившегося Макара» на то, что социалистический труд не оставляет дыхания для песен сердца?!» (там же, с. 225). В заключительной части своего текста, доказывая антинародность Платонова, Гурвич вновь обильно цитировал статью «Пушкин — наш товарищ», направляя против Платонова его же характеристики Гоголя, Щедрина и Достоевского: «Упрек, брошенный Платоновым послепушкинской русской литературе, не способен, конечно, ни в малейшей степени поколебать величия этой литературы, но он, как бумеранг, устремляется к самому Платонову. Сознательно или несознательно, но в свои рассуждения о русских классиках Платонов вложил беспощадную, сокрушительную критику только своей собственной художественной деятельности. Разве не у Платонова «живые элементы, взятые отдельно, умерли и выделили яд»? Разве не Платонов, нелепо подражая Щедрину, выдумал город Градов, сплошь состоящий из «одичалых чиновников, фантастических дураков и прохвостов»? Разве не Платонов в наши дни, в нашей стране, где все униженные и оскорбленные уже давно воздали должное угнетателям, пошел за Достоевским и «предельно надавил на жалобность, на фатальное несчастье, тщетность, бессилие человека»!» (там же, с. 230–231). На платоновский текст о Пушкине опиралось и финальное обличительное вопрошание критика: «Вы говорите в статье, что хозяином жизни стал действительный кормилец — пролетариат, что осуществилась мечта Пушкина и теперь уже ничто не мешает человеку «изжить священную энергию своего сердца, чувства и ума», вы говорите, что наступило время, когда «краткая, обычная человеческая жизнь вполне достаточна для свершения всех мыслимых дел и для полного наслаждения всеми страстями». Где же у вас этот человек?» (там же, с. 233).

Как можно видеть, обличая Платонова, Гурвич тем не менее принимал, по умолчанию, главные положения статьи «Пушкин — наш товарищ». Также и В. Ермилов, в сентябре 1938 г., касаясь работы Гурвича о Платонове, счел возможным отозваться о статье комплементарно: «Мы хотим верить тому, что талантливый писатель, автор статьи об А. С. Пушкине, проникнутой подлинным гуманизмом, художник, который, несмотря на все,любит человека, —Платонов не сможет задерживаться на позициях ложного «гуманизма», лишенного настоящей любви к человеку» (Заметки о нашей критике //ЛГ.1938. 20 сент. С. 3). Впрочем, через год в газетном варианте статьи «О вредных взглядах «Литературного критика»»(ЛГ.1939. 10 сент. С. 3) Ермилов изменил свою оценку и обвинил Платонова в «безобразной клевете на русскую литературу», приводя в подтверждение своих слов выдержки из тех же высказываний писателя о послепушкинской литературе, что некогда и Гурвич (в пределах фрагмента «Эксплуатировались, так сказать, лишь отдельные элементы наследства Пушкина — теряет веру в свое достоинство и не знает — как же ему быть дальше в этом мире»; наст. изд., с. 18–19). Платонов попытался ответить на этот выпад (см. статью «Об административно–литературной критике» и примеч. к ней, с. 452, 1083–1086 наст. изд.). Из журнального, существенно переработанного, варианта статьи «О вредных взглядах «Литературного критика» », опубликованного в 1940 г.(Кр. новь.1940. № 4. С. 159–173), цитата из статьи «Пушкин — наш товарищ» и связанные с ней обвинения были исключены.

Также более общая характеристика статьи была неформально дана Ермиловым в письме к Фадееву от 28 сентября 1939 г.: «В этой статье развивается и очень скверная концепция «Медного всадника»: социализм («бронза», строительство и пр.) под псевдонимом Петра I противопоставляется личному счастью под псевдонимом Евгения»(РГАЛИ.Ф. 1628. Оп. 1. Ед. хр. 172. Л. 127 об. Разыскание Н. В. Корниенко).

Известна также не ставшая публичной оценка статьи, принадлежащая В. Кирпотину — рецензенту уже снятого с печати сборника статей Платонова «Размышления читателя» (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 595–596). Получив летом 1940 г. этот сборник с уже замещенной статьей «Пушкин и Горький», Кирпотин существенную часть своего отзыва посвятил первой, пушкинской статье. Отмечая, что рассуждения автора о Пушкине «носят импрессионистический характер», рецензент с высоты своего научного авторитета сразу же указал: «В этом не было бы никакой беды, если бы они не повторяли ряд неправильных оценок литературных явлений прошлого и современной действительности, дополненных собственными ошибочными мнениями автора»(Корниенко Н.История одной «погибшей книги» //Архив, 1.С. 668). Прежде всего Кирпотин отметил неверную оценку «декабризма» Пушкина: «Декабристская идеология… была не препятствием, а необходимой и важной ступенью в эволюции Пушкина. Платонов же отделяет Пушкина от декабризма: декабристские стихи поэта он считает дидактическими (т. е. нехудожественными)… Оценка Платонова не соответствует фактам. Она неверна и методологически, ибо отрывает творчество Пушкина от революционных идей, с которыми оно было связано» (там же). Далее критик и вовсе констатировал сильное «обеднение» Пушкина в статье, в силу того, что «пушкинскому объективному, реальному взгляду на мир Платонов придает субъективный характер». В качестве подтверждения такой субъективации указывалось на превращение героев «Медного всадника», Петра I и Евгения, в «разветвление собственной сущности поэта» и, как следствие, поиск снятия противоречия между ними «не в истории, а в образе самого Пушкина». Неприемлемой для Кирпотина была и предложенная в статье оценка послепушкинской литературы: «Не понимает совершенно Платонов и значения Пушкина для всей последующей истории русской литературы. Думая возвеличить Пушкина, он унижает последующих русских писателей» (там же). Завершая рассмотрение статьи, Кирпотин отмечал, что часто ошибочными являются и представления Платонова о современности: «…он полагает, что новая социалистическая интеллигенция — вышла только из людей физического труда, и что ее отношение к литературе носит «старопролетарский» характер… Источником стахановского движения он считает не социалистические стимулы поведения, а художественное вдохновение, «артистическое чувство машины»!» (там же).

С. 7.…не нуждаются в рекомендации Гершензона — читать медленно… — ГершензонМихаил Осипович (1869–1925) — историк культуры, публицист, переводчик. В своих статьях призывал к медленному чтению литературных произведений. В книге Гершензона «Статьи о Пушкине» темой медленного чтения открывалась первая же статья «Чтение Пушкина»: «…в старину люди читали сравнительно медленно и созерцательно, как пешеход, который на ходу видит все в подробности, и наслаждается видимым, и познает новое, а нынешнее чтение подобно быстрой езде на велосипеде, где придорожные картины мелькают мимо, сливаясь и пропадая пестрой безразличной вереницей. <…> Всякую содержательную книгу надо читать медленно, особенно медленно надо читать поэтов, и всего медленнее надо из русских писателей читать Пушкина»(Гершензон Μ.Статьи о Пушкине. Л.: Академия, 1926. С. 13).

…без вдохновения нельзя хорошо работать ни в какой области, даже в геометрии. —Отсылка к пушкинскому изречению из подборки «Отрывки из писем, мысли и замечания» (1827): «Вдохновение есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно, и объяснению оных. Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии»(Пушкин А.Собр. соч.: в 16 т. Т. 11. Μ.; Л.: Изд–во АН СССР, 1949. С. 54).

«Писать книги для денег, видит бог, не могу…» — сообщал Пушкин из Михайловского осенью 1835 года. —Цитата из письма Пушкина жене, написанного в Михайловском 21 сентября 1835 г.

Стаханов — спустился в шахту в одну предосеннюю ночь 1935 года. — СтахановАлексей Григорьевич (1906–1977) — шахтер–ударник, по фамилии которого было названо массовое движение его последователей, стремившихся многократно превышать производственные нормы. В ночь с 30 на 31 августа 1935 г. на шахте Центральная–Ирмино Стаханов на глубине 450 метров за 5 часов 45 минут вырубил отбойным молотком 102 тонны угля, а уже 3 сентября парторг того же участка М. Д. Дюканов побил этот рекорд, вырубив в аналогичных условиях 115 тонн угля. Сообщение об этих событиях появилось на первой полосе газеты «Правда» 6 сентября 1935 г. («Советские богатыри. Рекорды забойщиков Донбасса Дюканова и Стаханова»). Стаханов не остановился на достигнутом: 9 сентября он вырубил уже 175 тонн угля, что составляло 11 железнодорожных вагонов (Важный почин в Донбассе // Правда. 1935. 11 сент. С. 1). В начале ноября на шахте, где работал Стаханов, насчитывалось уже 700 рабочих, вдвое перевыполняющих норму (Стахановцы в гостях у московских пролетариев // Правда. 1935. 10 ноября. С. 6). Движение чрезвычайно быстро распространилось и на другие отрасли промышленности. Уже в октябре издательство ОНТИ сообщило о выходе книг «Стаханов и другие» (авторы И. Кизяев, И. Визин) и «Стахановский метод» (авторы А. Стаханов, Ф. Артюхов), призванных широко пропагандировать новый метод ударной работы. Постановлением ЦИК СССР от 8 декабря 1935 г. Стаханов был награжден орденом Ленина.

Паровозные машинисты–кривоносовцы —последователи одного из инициаторов стахановского движения на железнодорожном транспорте Петра Федоровича Кривоноса (1910–1980). В 1935 г. машинист Донецкой железной дороги Петр Кривонос первым на транспорте при вождении грузовых поездов увеличил форсировку котла паровоза, благодаря чему техническая скорость была повышена вдвое, до 46–47 км/час. Первый опыт по увеличению технической скорости был осуществлен Кривоносом 1 июня, а уже 3 августа группа лучших машинистов Донецкой дороги обратилась с открытым письмом к наркому путей сообщения Л. Кагановичу, обещая довести до конца «борьбу за полное использование мощности паровоза» (Гудок. 1935. 3 авг. С. 1). Постановлениями ЦИК ССР от 5 августа и 8 декабря 1935 г. Кривонос был награжден орденами Ленина и Трудового Красного Знамени.

«Вы путь расшатаете, мы станем — как мы содержим паровозы!» — ответили кривоносовцы. —Этими репликами Платонов обрисовывает суть конфликта, существовавшего между ударниками железнодорожного транспорта и так называемыми «пределыциками», специалистами, занимавшими консервативную позицию в определении предела интенсивности эксплуатации средств железных дорог при грузовых перевозках.

С. 8.…он всю жизнь ходил «по тропинке бедствий»… —Отсылка к стихотворной сентенции неизвестного автора второй половины XIX в.: «Птичка скачет весело по тропинке бедствий, / Не предвидя оттого никаких последствий»(Берков В. П., Мокиенко В. Μ., Шулежкова С. Г.Большой словарь крылатых слов русского языка. Μ.: ACT, 2005. С. 647).

Снова тучи надо мною / Собралися в тишине — («Предчувствие»). —Цитируется стихотворение, написанное Пушкиным в 1828 г., в котором отразились настроения поэта, связанные с судебным разбирательством по поводу распространения запрещенных стихов из «Андрея Шенье» и допросами касательно авторства «Гавриилиады».

Гордись, гордись, певец — («Андрей Шенье»). —Цитируется стихотворение, написанное Пушкиным в 1825 г. (с посвящением генералу Н. Н. Раевскому); было опубликовано с изъятием цензурой 45 стихов. После восстания декабристов изъятый отрывок имел хождение под заглавием «На 14 декабря», что привело к судебному разбирательству по этому поводу.

С. 9–10.А. В. Луначарский писал о «Медном Всаднике»: «…Самодержавие — отрицательную, задерживающую развитие страны…» —Цитата из статьи Луначарского «Александр Сергеевич Пушкин» (1930), опубликованной впервые как предисловие к Полному собранию сочинений А. С. Пушкина в 6 томах, под общей редакцией Демьяна Бедного, А. В. Луначарского и др. (вышло в 1930–1931 гг. в качестве приложения к журналу «Красная нива» на 1930 г.). Судя по отсылке самого Платонова (см. ниже примеч. к с. 16), в его распоряжении были тома из 3–го издания этого Собрания сочинений (Μ.; Л.: ГИХЛ, 1935–1936; под общей редакцией С. М. Бонди и др.).

В полном виде фрагмент статьи Луначарского, от которого отталкивался Платонов, выглядел следующим образом: «Окончательно оформляет он самодержавие как действительность. При этом самодержавие в образе Петра, наиболее активного представителя трона, рисуется как организующее начало, как начало, действующее на основе грандиозных планов, — с этой точки зрения начало глубоко общественное. Здесь строится град, вот этот самый град Петров, наиболее ярко выраженный в Санкт–Петербурге, но символизирующий собой вообще все самодержавие. Пушкин ссылается на то, что личное начало должно быть сметено с пути началом общественным, если первое тщится стать второму преградой. Пушкин старается придать самодержавию (удачно выбирая для этого Петра, да еще в фальконетовской трактовке) черты революционные. Из некоего скудного, сырого материала, природного и человеческого, извлекаются все внутренние возможности, создается великая сила. Начало же оппозиционное, начало антисамодержавное Пушкин всемерно старается отождествить с обывательщиной, с кругом хотя бы и горячих, но совершенно интимных чувств. Великий конфликт двух начал, который чувствовался во всей русской действительности, Пушкин брал для себя, для собственного своего успокоения, как конфликт организующей общественности и индивидуалистического анархизма. Помимо изумительных красот этой поэмы с точки зрения живописной и музыкальной, она остается живой и потому, что стоит только подставить подлинные величины под пушкинские мнимые — и вся его формула станет правильной. Конечно, в известный момент истории просвещенный абсолютизм царей играл отчасти положительную роль. Но она быстро превратилась в чисто отрицательную, задерживающую развитие страны»(Пушкин А. С.Полн. собр. соч.: в 6 т. Т. 1. Μ.; Л.: ГИХЛ, 1935–1936. С. 44–45).

Примечательно, что приблизительно тот же фрагмент из предисловия Луначарского был процитирован Александровым в начале собственной статьи ««Медный всадник» (К спорам о значении Пушкина)»(ЛК.1936. № 10. С. 33–34).

С. 10.В «Медном Всаднике» действует одно пушкинское начало, лишь разветвленное на два основных образа… —О подобной дихотомии Пушкина, но в иной трактовке, было сказано и у Луначарского: «Пушкин — желая раздавить Пушкиным примирившимся Пушкина бунтующего — поставил их по отношению друг к другу в чрезвычайно выгодные для желательного результата позиции»(Пушкин А. С.Полн. собр. соч.: в 6 т. Т. 1. С. 46).

С. 13.Где же выход? — В образе самого Пушкина — для великой исторической работы, обе нужды человеческой души. —С вопросом о способности Пушкина разрешить противостояние Медного Всадника и Евгения с неизбежностью столкнулись и прочие авторы «Литературного критика» и «Литературного обозрения», писавшие о поэме. Никто из них, в отличие от Платонова, не «позволил» пушкинскому гению подняться над рамками исторической ситуации: «Пушкин начал за здравие: Красуйся, град Петров… свел за упокой: Похоронили ради бога. Такое построение не случайно. <…> У Пушкина была вера в будущее, он выражал ее, в частности, в стихах о том памятнике, который он себе воздвиг. Но в этом стихотворении он пророчествует, а пророк вовсе не обязан объяснять, как именно произойдет предсказываемое событие. В «Медном всаднике», где Пушкин имеет дело с историческими реальностями, так пророчествовать было нельзя. В мрачном итоге «Медного всадника» выражена определенная историческая ситуация. <…> Повесть не могла иметь другого конца. Для того чтобы она не кончалась «за упокой», необходимо было бы увидеть то новое поколение, время для которого еще не пришло, — как позднее увидели этих новых людей Герцен и Огарев»(Александров В.«Медный всадник» (К спорам означении Пушкина) //ЛК.1936. № 10. С. 49–50). Каждый на свой лад, с Александровым согласились Македонов и Фридлендер: «На стороне Медного Всадника — правота «рока». На стороне Евгения — «правота сердца»», «Пушкин не может выйти из «роковой», неразрешенной для него дилеммы», «Выхода нет. Пушкин, правда, призывает в конце вступления к «примирению». Но верный своему глубокому реализму, сам в это примирение не верит. Вопрос остается открытым»(Македонов А.Гуманизм Пушкина //ЛК.1937. № 1. С. 85, 87); «Какова же та идея, которую Пушкин выражает в образе Петра — «Медного всадника»? Материальный прогресс общества, имеющий как цель только самого себя, безразличный к страданиям многих миллионов, — такой прогресс не абсолютен, он имеет только относительную цену; личное счастье человека имеет право на высокое место в жизни общества, но цена его также не абсолютна, а относительна. Эти стороны жизни в современном обществе противоречат друг другу. Выхода из этого противоречия Пушкин не видит, так как в его эпоху не было в народе революционных сил, с борьбой которых против всех видов угнетения Пушкин только и мог бы связать этот выход. Пушкин ясно видел трагичность конфликта, но, оставаясь реалистом, разрешить его не мог»(Фридлендер Г.«Медный всадник» //ЛО.1937. № 1. С. 37).

Своим высказыванием Платонов оппонировал также и Луначарскому, давшему «Медному всаднику» следующую оценку: «Эта гениальная поэма является самым высоким достижением Пушкина на фальшивом пути признания не только физически раздавливающей силы самодержавия, но его моральной значительности»(Пушкин А. С.Полн. собр. соч.: в 6 т. Т. 1. С. 44).

С. 14.Ведь «народ безмолвствовал»… —Отсылка к заключительной ремарке исторической драмы Пушкина «Борис Годунов» (1825).

…хорошие дороги с трактирами он предвидел, например, лишь лет через пятьсот. —Платонов имеет в виду рассуждения повествователя из романа в стихах «Евгений Онегин»: «Когда благому просвещенью / Отдвинем более границ, / Со временем (по расчисленью / Философических таблиц, / Лет чрез пятьсот) дороги, верно, / У нас изменятся безмерно».

В близком родстве с «Медным Всадником» находится другая поэма — «Тазит». — «Тазит»,неоконченная поэма, писавшаяся Пушкиным в конце 1829 — начале 1830–х гг.; впервые была опубликована после смерти поэта в журнале «Современник» под ошибочным заглавием «Галуб». «Тазиту» в юбилейном выпуске «Литературного обозрения» (№ 1) была посвящена отдельная ознакомительная статья И. Фрадкина, где, в частности, указывалось, что определение идеи этого произведения как «трагической коллизии между обществом и человеком» принадлежит еще В. Белинскому. В свою очередь высказался о «Тазите» и А. Македонов, прямо упоминая в этой связи поэму «Медный Всадник»: «Тазит, судя по сохранившимся наброскам, ведет дальше жизнь изгнанника и изгоя и ищет выхода в «смиренной» личной жизни. <…> Эта программа не так уж далека от программы «бедного Евгения» в «Медном Всаднике»» (Гуманизм Пушкина //ЛК.1937. № 1. С. 78).

С. 15.…зажгли бы «солнце святое»… —Выражение из стихотворения Пушкина «Вакхическая песня» (1825).

…в Кишиневе хотел, чтобы его нанял кто–нибудь подраться за себя. —Отсылка к реплике Пушкина: «Экая тоска! Хоть бы кто нанял подраться за себя!» Случай из биографии поэта, связанный с этим высказыванием, был впервые изложен в книге П. И. Бартенева «Пушкин в южной России» (1862), включен В. Вересаевым в книгу «Пушкин в жизни», выдержавшую к 1937 г. шесть изданий.

С. 16.Известно (см. «А. С. Пушкин», 5 том, Гослитиздат, Москва, 1935 г.), что Пушкин — выразил свое сочувствие пугачевскому народному движению… —Платонов дает отсылку к разделу «Исторические исследования и материалы» 5–го тома Полного собрания сочинений Пушкина в 6 т. (Μ.; Л.: ГИХЛ, 1935–1936), где были помещены соответствующие пушкинские тексты: «История Пугачевского бунта», «Заметки к «Истории Пугачевского бунта»» и др.

С. 17. Встихотворении «Чернь»… —Стихотворение, написанное Пушкиным в 1828 г.; известно также под заглавием «Поэт и толпа».

С. 17–18.…Нет, если ты небес избранник — А мы послушаем тебя. —На месте отточия Платоновым выпущены строки: «Мы малодушны, мы коварны, / Бесстыдны, злы, неблагодарны; / Мы сердцем хладные скопцы, / Клеветники, рабы, глупцы; / Гнездятся клубом в нас пороки».

С. 19.Особенно далеко отошел от Пушкина и впал в мучительное заблуждение Достоевский — Какой можно сделать вывод из некоторых, главнейших, работ Достоевского? — так бей же, уничтожай этого смешного негодяя, опоганившего землю! —В дни пушкинских торжеств имя Достоевского приобрело особое звучание, в связи с его выступлением на открытии памятника поэту в 1880 г. Заглавные ораторы юбилея считали необходимым напомнить аудитории и обличить знаменитый призыв Достоевского «Смирись, гордый человек…», см. вступительное слово председателя Всесоюзного Пушкинского комитета А. С. Бубнова на торжественном вечере в Большом театре (Правда. 1937. 11 февр. С. 2), доклад П. И. Лебедева–Полянского на Пушкинской сессии АН СССР (Пушкин в истории русской общественной мысли //ЛГ.1937. 15 февр. С. 3), доклад И. Альтмана на IV пленуме правления СП СССР, посвященном памяти Пушкина (Драматургия Пушкина //ЛГ.1937. 26 февр. С. 4). Накануне открытия торжеств этой же теме была посвящена большая статья газеты «Правда»(Осипов Д.Достоевскому ответила жизнь // Правда. 1937. 10 февр. С. 2).

В полемике с Достоевским подчеркивался еще один из важнейших аспектов принадлежности Пушкина народу советской страны: ««Смирись, гордый человек… и прежде всего потрудись на родной ниве», — таков вывод из пушкинской речи Достоевского. Это будто бы сам Пушкин говорит России, противопоставляя реакционный национализм крамольному интернационализму. <…> И, словно в насмешку над пророчеством Достоевского, одичавшая в фашизме Германия выступает против социализма под знаменем реакционной «народности». <…> «Смирись, гордый человек!» — требовал Достоевский от русской интеллигенции, от всего русского народа. Этому же смирению учил Пушкина генерал Бенкендорф от имени царя. И этого смирения, отказа от борьбы за всемирное счастье требует теперь от нас вся капиталистическая реакция. Пушкин близок и мил советской стране еще и потому, что он не смирился» (Осипов); «В ответ на слова Достоевского «Смирись, гордый человек» мы скажем: непокорный советский человек идет вместе с Пушкиным, потому что первым непокорным русским поэтом был именно Александр Сергеевич Пушкин. Драматизм Пушкина олицетворяет борьбу гения за непокорность, дерзновение. В этом его подлинная народность и вечно сияющая слава» (Альтман); «Речь Достоевского была одновременно и выражением взглядов мракобеса Победоносцева, она выражала самые реакционные взгляды. Речь Достоевского была искусной попыткой сделать Пушкина знаменем мракобесия. Эта попытка, однако, не удалась. Поэт как был, так и остался «символом пробуждения русской жизни». <…> Гордый человек нашей страны не смирился, как звал Достоевский» (Лебедев–Полянский).

Для формирования новой парадигмы осмысления творчества Достоевского в целом особо важны были многочисленные высказывания о нем Горького, прежде всего его выступление на Первом Всесоюзном съезде советских писателей, имевшее особый статус: «Я предпочел бы, чтоб «культурный мир» объединялся не Достоевским, а Пушкиным, ибо колоссальный и универсальный талант Пушкина — талант психически здоровый и оздоровляющий. Но не возражаю и против влияния ядовитого таланта Достоевского, будучи уверен, что он действует разрушительно на «душевное равновесие» европейского мещанина»(Горький Μ.О литературе // О литературе: статьи 1928–33 гг. Μ., 1933. С. 52); «И особенно сильно было — и есть — влияние Достоевского, признанное Ницше, идеи коего легли в основание изуверской проповеди и практики фашизма. Достоевскому принадлежит слава человека, который в лице героя «Записок из подполья» с исключительно ярким совершенством живописи словом дал тип эгоцентриста, тип социального дегенерата. <…> Этот его человек вмещает в себе характернейшие черты Фридриха Ницше… и еще многих социальных вырожденцев, созданных анархическим влиянием бесчеловечных условий капиталистического государства. <…> Гениальность Достоевского неоспорима, по силе изобразительности его талант равен, может быть, только Шекспиру. Но как личность, как «судью мира и людей» его очень легко представить в роли средневекового инквизитора» (Доклад А. М. Горького на 1–м Всесоюзном съезде советских писателей // Правда. 1934. 19 авг. С. 3; Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. Μ., 1934. С. 11).

Примечательно, что, характеризуя творчество Достоевского, Платонов в процессе доработки текста статьи для первой публикации согласился на некоторое ужесточение собственных высказываний, вероятно, по результату сторонних рекомендаций (см. выше примеч., с. 608 наст. изд.).

С. 20.Он хотел, чтобы ничто не мешало человеку изжить священную энергию своего сердца, чувства и ума. —В заключительных абзацах Платонов обращается к теме «нового человека», широкое обсуждение которой последовало за речью Сталина на Первом Всесоюзном съезде стахановцев и опубликованной вслед за тем статьей Горького «О новом человеке» (подробно см. примеч. к статье «Образ будущего человека», с. 663 наст. изд.). В горьковской статье прямо заявлялось об устранении каких бы то ни было преград на пути творческого развития нового поколения советских граждан: «Когда рабочие люди испытывали счастье, радость, наслаждение трудом? Так как они никогда еще не работали на отечество, которого не имели, — они не могли испытывать этих чувств. И вот для молодежи нашей завоевано отечество. Она, молодежь, — полная хозяйка огромной, богатейшей страны, щедро, почти ежедневно открывающей пред нею все новые и новые сокровища. Это должно научить молодежь открывать и развивать в себе самой сокровища своих талантов, способностей» (Правда. 1935. 14 дек. С. 3).

Он, мечтавший о повторении явления Петра, «строителя чудотворного» — петровская строительная программа выполняется каждый месяц… —Та же аналогия была представлена и в статье Луначарского, от которой отталкивался Платонов: «Советская власть… действительно и полностью является той всеподавляющей и морально глубоко оправданной мощью, которая проделывает, так сказать, дело Петра, если только малое (дело Петра) можно сравнить с огромным (делом Советской власти)»(Пушкин А. С.Полн. собр. соч.: в 6 т. Т. 1. С. 46).

КНИГИ О ВЕЛИКИХ ИНЖЕНЕРАХ(с. 21). —ЛК.1937. № 2. С. 171–178. В разделе «Критика».

Источники текста:

А —автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 105. Л. 1–15. Под заглавием «Лев Гумилевский»).

Μ —авторизованная машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 400. Л. 1–12. Под заглавием «Лев Гумилевский»).

Литературный критик. 1937. № 2. С. 171–178.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. С. 67–76).

Датируется декабрем 1936 г.

Печатается поЛКс восстановлением авторской пунктуации по автографу.

Рецензируемые издания:

Гумилевский Л.Рудольф Дизель. Μ.: Жургазобъединение, 1935. 294 с. («Жизнь замечательных людей»). Тираж 40 000. Цена 2 руб. 75 коп.

Гумилевский Л.Творцы первых двигателей. Μ.; Л.: ОНТИ. Глав. ред. науч. — попул. и юношеской лит–ры, 1936. 212 с. Тираж 25 000. Цена 2 руб. 50 коп.

Гумилевский Л.Творцы паровых турбин. Μ.; Л.: ОНТИ. Глав. ред. науч. — попул. и юношеской лит–ры, 1936. 263 с. Тираж 40 000. Цена 3 руб. 40 коп.

Гумилевский Л.Густав Лаваль. Μ.: Жургазобъединение, 1936. 254 с. («Жизнь замечательных людей»). Тираж 40 000. Цена 1 руб. 75 коп.

Автограф содержит первоначальный вариант статьи, основными отличительными признаками которого являются заглавие «Лев Гумилевский» и отсутствие фрагментов «Однако вовсе не Крупп сыграл решающую роль — специалисты, имена которых останутся в истории техники» и «В чем состоит новость, которую Гумилевский внес — образа Рудольфа Дизеля внутренними силами писателя» (наст. изд., с. 24–25, 29). Первая часть предложения «Эти неизвестные явления природы…» (наст. изд., с. 26) в автографе имела вид: «Эти неизвестные явления природы не всегда бывают преодолимы в короткий срок…» (А. Л. 11), а следующее за ним предложение «Но другого пути к истине пока нет» отсутствовало; также в предложении «Лишь Крупп и небольшое число истинных техников…» (наст. изд., с. 27) не имелось пояснения «упомянутые выше Цейнер, Линде и др.».

Единственная сохранившаяся машинопись была выполнена с автографа и в полной мере отражает его особенности. Приведение статьи к ее окончательному виду, соответствующему журнальной публикации, осуществлялось, вероятно, в другой машинописи той же закладки. Помимо основных дополнений, отмеченных выше, в статью были внесены и другие, менее существенные, стилистические и пунктуационные изменения. Предположительно, доработке текста предшествовало его обсуждение.

Машинописи статьи, выполненные в процессе редакционно–издательской подготовки сборникаРЧ,не выявлены.

При включении в сборник «Размышления читателя» текст, исходно соответствовавший вариантуЛК,претерпел следующие смысловые изменения: в предложении «Крупное хищничество не обязательно связано со счастливой удачей…» (наст. изд., с. 27) было исключено «и для дельца большого масштаба, уже насыщенного деньгами»; в следующем предложении было исключено пояснение «пренебрегая «маленькой правдой» (копеечное хищничество), чтобы открыть большую правду (нажива миллионами, пусть лишь в будущем, слава терпеливого организатора и пр.)». Исключенные «оговорки» представляли собой завуалированное возражение, адресованное критикам Гумилевского по части неправильного изображения промышленников–капиталистов, и могли спровоцировать ненужную дискуссию.

В конце 1930–х гг., вероятнее всего, в 1939 г., Платонов предпринял попытку создания новой редакции статьи о Гумилевском. Об этом свидетельствуют сохранившиеся отдельно страницы публикацииЛКс авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 400. Л. 1–4). В ходе переработки из текста были удалены все упоминания крупных западных промышленников, в особенности — Круппа, что, вероятно, было связано с текущей политической обстановкой. Исключенным оказался фрагмент «Один из Круппов, терпеливо финансировавший Дизеля — быть может, работал конструктором в Советском Союзе…» (наст. изд., с. 24–25); начало предложения «Лишь Крупп и небольшое число истинных техников…» (наст. изд., с. 27) приобрело вид «Лишь небольшое число истинных техников…» и далее был сокращен фрагмент «Крупп понимал своей силой крупного хищника — в некоторой степени ощущавшего будущее»; фрагмент «Инициативу постройки дизелей в России — Дизель рассчитывал не на Россию и Нобеля!» (наст. изд., с. 25) сократился до «Инициативу постройки дизелей, работающих на сырой нефти, в России взяли на себя русские заводы. Машина же проектировалась не для нефти, а для порошкового угля».

Большие изменения должна была претерпеть заключительная часть статьи: после абзаца, посвященного Сади Карно, Платоновым намечено было добавить часть некролога, написанного им об А. Архангельском (см. с. 455 наст. изд.), а три последних абзаца заменить двумя предложениями: «Он живет многими связями в этом большом мире. Литература должна открыть их все, чтобы знать человека и помогать ему». Какому изданию могла бы предназначаться подобная статья, неизвестно.

Лев Иванович Гумилевский (1890–1976) — прозаик, в 1920–х гг. выпустил несколько сборников рассказов, романы «Эмигранты», «Черный яр», «Собачий переулок» и др.; последний из перечисленных романов принес Гумилевскому скандальную известность (см. ниже примеч. к с. 21); с начала 1930–х гг. переориентировался на написание научно–художественных биографий.

По воспоминаниям Гумилевского, он познакомился с Платоновым осенью 1936 г., в гостях у писателя С. Буданцева, как раз в связи с планируемым написанием статьи (см.:Гумилевский Л.Судьба и жизнь. Μ.: Грифон Μ., 2005. С. 153). На следующий же день Гумилевский лично принес Платонову свои книги и автобиографию. Документально устанавливается, что 27 ноября Гумилевский переслал Платонову свои ответы на анкету Института библиотековедения «по вопросу о научно–популярной книге» (см.:Шошин В. А.Из писем к Андрею Платонову (По материалам Рукописного отдела Пушкинского Дома) // Творчество Андрея Платонова: исследования и материалы. Библиография. Кн. 1. СПб.: Наука, 1995. С. 170–171); писатель воспользовался этой анкетой при работе (см. ниже примеч. к с. 22).

Как вспоминалось Гумилевскому, статья была написана быстро: «Дня через три он читал мне свою статью… На слух я понимаю с трудом, читал же Платонов глухо и быстро, так что статья не произвела на меня особенного впечатления, и я ограничился благодарностью»(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. С. 154). Однако после прочтения публикации в журнале (номерЛКбыл сдан в производство 31 января, вышел в марте 1937 г.) впечатление Гумилевского изменилось, о чем он и сообщил Платонову в письме от 31 марта: «После долгих поисков я, наконец–таки, заполучил журнал и прочел статью Вашу с полным вниманием, которого не уделил, когда Вы сами ее читали от непривычки слушать. Она доставила мне — впервые это случается в моей 20–летней литературной жизни — то глубокое удовлетворение, которое в один миг вдруг вознаграждает за многие годы труда и мучительных колебаний да еще надолго, должно быть, вперед определяет основное настроение человека. Дело не только в высокой оценке — вероятно, все–таки превышающей действительную стоимость моего труда, а в том, что эту оценку я получаю из рук человека, поразившего меня и точностью, и глубиной понимания тех отдельных моментов в моей работе, которые я сам бы, как долго я ни думал о них, не мог бы ни понять их с такой проникновенностью, ни тем более выразить словами столь точно и ясно. Все это заставляет меня высказать Вам мою не формальную, а самую настоящую, искреннюю благодарность»(Шошин В. А.Из писем к Андрею Платонову… С. 171). С большей непосредственностью Гумилевский описал свое впечатление от статьи Платонова в письме к матери от 9 апреля, отправляя ей экземпляр журнала: «…прочтите там статью «Книги о великих инженерах», где меня так расхваливают, что я даже прослезился читая, и, конечно, покраснел. Уж не перед смертью ли это меня хвалить начали! Но статья очень умная и хорошая»(РГБ.Ф. 655. Оп. 1. Картон 2. Ед. хр. 7. Л. 129).

В результате этого сотрудничества между писателями завязались достаточно близкие отношения, подтверждением которых, помимо опубликованных воспоминаний, является, в частности, альбом с фотографиями Платонова и его жены, подготовленный и оформленный Гумилевским(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 4. Ед. хр. 172). Показательно также, что весной 1948 г. Гумилевский и Платонов подарили друг другу собственные книги с взаимным заверением в самых теплых чувствах. Гумилевский оставил на книге «Русские инженеры» (Μ., 1947) надпись: «Инженеру наивысшего ранга, / Инженеру–мечтателю — / Андрею Платоновичу / Платонову / с великой любовью и уважением. / Москва 12. III. 1948. / Лев Гумилевский»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 223). Запись Платонова, по свидетельству Гумилевского, была следующей: «<Льву Гумилевскому> — человеку, которого я люблю и не перестану любить до конца своей жизни. Андр. Платонов. 12. III. 1948»(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. С. 196; какая именно книга была ему подарена, Гумилевский не сообщает).

Признательность Гумилевского Платонову тем более понятна, что начало его работы в новом жанре сопровождалось серьезными затруднениями. Первая редакция «Рудольфа Дизеля» — 4–й выпуск только что запущенной серии «Жизнь замечательных людей» — была подготовлена к началу 1933 г. (подписана к печати 28 марта), контрольные экземпляры вышли к 1 мая, но после ознакомления с книгой зав. отделом культуры и пропаганды ЦК ВКП(б) А. Стецкого она была запрещена(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. С. 145). В результате 4–м выпуском ЖЗЛ вышла книга «Д. И. Менделеев» авторства супругов Петра и Веры Слетовых.

В конце 1933 г. Гумилевский представил переработанную книгу в Государственное энергетическое издательство (Энергоиздат) для новой серии «Юношеская научно–техническая библиотека». Книга была подписана к печати в конце января 1934 г., но на ее пути снова возник Стецкий. Несколько месяцев ушло на решение проблемы, в частности, Гумилевский обратился непосредственно к Сталину, и в июне книга все же увидела свет(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. С. 147; копия письма Сталину от 17 апреля 1934 г. сохранилась, см.:РГБ.Ф. 655. Оп. 1. Картон 2. Ед. хр. 7. Л. 116–117). В 1935 г. было решено восстановить «Дизеля» и в составе ЖЗЛ (сдана в набор 25 апреля, подписана к печати 2 июня), и книга обрела свое место в третьей серии биографий как выпуск 11–12 (59–60).

Непосредственным свидетельством этих перипетий являются дарственные надписи на экземпляре книги издания 1934 г., подаренном Буданцеву: «Дорогому Сергею Федоровичу Буданцеву — трагически погибший и победно воскрешенный Дизель. Лев Гумилевский. 20/IX–1934. Москва»; «Во исправление грехов Полиграфии сей правый экземпляр трагически погибшего и волею Вождя воскрешенного Дизеля Сергею Федоровичу Буданцеву. Лев Гумилевский. 4/1–1935. Москва».

Главная претензия к «Рудольфу Дизелю» в самом общем смысле формулировалась рецензентами ЦК как «воспевание капиталистического строя»(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. С. 145). Книга порождала опасения в возможности ее идеологически неверного прочтения. Попытки исправить упущение автора хотя бы путем указания на существующую проблему предпринимались редакторами в дополнительных предисловиях и послесловиях. В Энергоиздате такое послесловие было добавлено в уже сверстанную книгу — на листе с самостоятельной пагинацией (с. 1–2), после оглавления. В нем, признавая достоинства книги, издательство отмечало, что «в социально–политическом объяснении причин борьбы, разгоревшейся вокруг изобретения Дизеля, у Гумилевского нет цельности», «слабо показана острота противоречий капиталистического общества, порождаемых техническим прогрессом… автор мог бы глубже осветить эту сторону вопроса». В заключительном абзаце, однако, выражалась уверенность, что недостатки, «которые в плане создания технической юношеской и массовой книги являются своеобразными болезнями роста нашей научно–популярной литературы вообще, при последующих ее изданиях будут совершенно исправлены».

В ЖЗЛ книгу сопроводили предисловием «От редактора» (в лице А. А. Зворыкина), который, отмечая особое отношение к изобретателям в СССР, констатировал: «Драма Дизеля это не драма изобретателя вообще, а драма изобретателя капиталистического мира, испытывающего на себе всю тяжесть борьбы крупных капиталистических объединений… Жалко, что автор, нашедший в себе достаточно мастерства, чтобы дать тип изобретателя, не сумел пока еще и во втором издании с достаточной убедительностью очертить физиономию капиталистических заправил, за внешней корректностью и любезностью которых скрывается господство чистогана и капиталистического расчета»(Гумилевский Л.Рудольф Дизель: его жизнь и творчество. Μ.; Л.: Энергоиздат, 1934. С. 9). К списку обстоятельств, бросавших тень на книгу, можно, кстати, добавить и то, что сам Зворыкин в 1935 г. был исключен из партии и уволен с работы.

Гумилевский, в свою очередь, от издания к изданию укреплял свое небольшое авторское предисловие к «Дизелю» высказываниями Сталина (одно в 1934 г., два в 1935 г.).

Несмотря на предпринятые усилия, после выхода книги рецензенты продолжили бить все в ту же болевую точку: «…мы отмечаем как крупнейший недостаток книги отсутствие анализа того фона, на котором разыгралась трагедия Дизеля», «…удивительна «беспечность» издательства, смело выдающего эти глубоко принципиальные недостатки книги за «своеобразные болезни роста нашей научно–популярной литературы вообще»»(Дитякин В.Популярно–научная литература по истории техники // Книга и пролетарская революция. 1935. № 1. С. 123); автор «не дал верного представления ни о его конце, ни о причинах, толкнувших Дизеля на самоубийство. Речь должна была идти о волчьих законах капиталистического общества, о погоне за прибылью, во имя которых допустимо все»(Петров Б.Путь изобретателя // Фронт науки и техники. 1935. № 2. С. 139).

Отзыв Платонова в «Литературном критике», возможно, смягчил, но все же не мог совершенно преодолеть специфику оценки книг, посвященных зарубежным изобретателям, см.: «После выхода первых двух изданий книги о Дизеле критика указала автору на то, что он недостаточно выпукло показал классовую борьбу и борьбу различных империалистических групп вокруг техники и технической политики. <…> Но зато в других своих книжках Л. Гумилевский дал достаточно яркую, четкую картину жестокой борьбы разных империалистических групп вокруг техники, картину влияния этой борьбы на судьбу изобретателей и изобретений. Особенно это удалось Л. Гумилевскому в книге «Творцы паровых турбин»»(Корнеевский К.Сочетать науку со словесной техникой // Техническая книга. 1937. № 7. С. 76).

Еще одной проблемой, связанной с книгами Гумилевского об изобретателях, являлось и то, что они не попадали в поле зрения литературных критиков, о чем свидетельствуют уже сами названия изданий, в которых публиковались соответствующие отзывы: «Фронт науки и техники», «Техническая книга», «История техники»(Кудрявцев А.За научно–популярную книгу по истории техники // История техники. Μ.; Л.: ОНТИ, 1936. Вып. 4. С. 277–280), «Архив истории науки и техники»(Радциг А. А.Лев Гумилевский. Рудольф Дизель // Архив истории науки и техники. Л.: Издательство АН СССР, 1936. Вып. 9. С. 403–406). Статья в «Литературном критике» преодолела целый ряд стереотипов в восприятии творчества Гумилевского и вдохновила его на собственные высказывания литературно–теоретического характера (см. ниже примеч. к с. 29).

О значении технического творчества и необходимости его художественного осмысления продолжал размышлять далее и сам Платонов.

Кроме того, в конце 1930–х гг. Платонов имел намерение написать сценарий «о советских творческих техниках». В сохранившейся заявке на этот сценарий писатель упоминает статью «Книги о великих инженерах» как на некую отправную точку собственных размышлений на заявленную тему (см.: Заявки А. Платонова на киносценарии и пьесы / публ. Е. Антоновой //Страна философов, 2011.С. 593–594;Сочинения, 6(2)).

С. 21.…в довольно отдаленном прошлом Л. Гумилевский писал плохую беллетристику (например, «Собачий переулок» и др.)… —Роман «Собачий переулок» (1926), наряду с рассказом П. Романова «Без черемухи» и повестью С. Малашкина «Луна с правой стороны», оказался в центре бурной дискуссии о «половой проблеме» в молодежной среде, что в итоге плачевно отразилось на писательской репутации Гумилевского. Показательна в этом смысле резкая характеристика, написанная Ан. Тарасенковым для 3–го тома «Литературной энциклопедии» (1930): «После революции Гумилевский пишет повести, рассказы, пьесы — с внешне революционной ситуацией, но по существу являющиеся крайне антихудожественным резонерством, с претензией на серьезное разрешение «проблем». Наиболее популярной книгой Гумилевского считается роман «Собачий переулок», вызвавший в свое время большие споры, главным образом в комсомольской и вузовской среде. Роман этот, незаслуженно принесший автору известность, пытается в якобы художественной форме ставить и «ортодоксально» разрешать вопросы половой этики и морали молодого пореволюционного поколения. Однако на самом деле «Собачий переулок» является по всей своей и идейной, и стилевой установке вещью явно рассчитанной на дешевую сенсацию в обывательских и мещанских кругах. Сомнительный успех, выпавший на долю «Собачьего переулка», следует объяснить, с одной стороны, наличием нездоровых настроений среди части читателей (главным образом городской обыватель, смакующий половую проблему), с другой — актуальностью самой проблемы, которую Гумилевский сумел ловко преподнести вместе с сюжетно–занимательной интригой (сюжет развернут по принципу ординарного авантюрно–адюльтерного романа). Общественный вред Гумилевского, ориентирующегося на читабельность и коммерческий успех, — несомненен. Художественная ценность творчества Гумилевского ничтожна. Язык — до крайности сер и штампован. «Герои» Гумилевского менее всего могут быть названы живыми людьми. Внешне Гумилевский пишет в жанрах психологического и социального реализма; в действительности же его творчество ходульно, даже явно халтурно. Несерьезность работы писателя над своими произведениями доказывается хотя бы количеством книг (40), выпущенных Гумилевским за 11–летний период. За один 1925 г. им выпущено 13 книг. Гумилевский — писатель явно приспособленческого типа с установкой на якобы общественную значимость содержания, а объективно — на дешевую обывательскую «сенсацию»»(ЛЭ. 3).

Окончательный отход Гумилевского от беллетристики последовал за публикацией в 1931 г. его романа «Головорезы», также обличенного в поверхностном и неудовлетворительном показе действительности (см., например, отзыв А. Глаголева:НМ.1932. № 1. С. 196–197). В какой–то момент нарицательность имени Гумилевского достигла такой степени, что «Головорезов» оказалось возможным упоминать в одном ряду со «Впрок» Платонова (О конкретных случаях проявления буржуазной опасности в литературе //ЛГ.1931. 2 ноября. С. 1).

С. 21–22.…Μ. Горький писал: «В нашей литературе не должно — преодолевает сопротивление материала и традиций». —Цитируется статья Μ. Горького «О темах», посвященная тематике детских книг. Эти слова, воспроизведенные по сборнику статей Горького «О литературе: статьи 1928–33» (Μ., 1933. С. 165–166), были приведены самим Гумилевским среди ответов на анкету Института библиотековедения, с которой имел возможность ознакомиться и Платонов(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 1). В качестве необходимого аргумента в защиту нового направления своего творчества Гумилевский неоднократно повторял ту же цитату в предисловиях к своим книгам (см. «Густав Лаваль», «Творцы паровых турбин»).

С. 22.В одной анкете Л. Гумилевский определяет свое отношение к научно–популярной литературе таким образом: «Ее значение огромно. — научно–популярная литература учит, как мыслить». —Цитируется в сокращении ответ Гумилевского на один из пунктов анкеты Института библиотековедения, см.: «Значение научно–популярной литературы огромно. Оно тем больше, чем теснее связывает человечество свою судьбу с достижениями науки и техники. Если писатели художники, по слову Сталина, есть «инженеры человеческих душ», то авторы научно–популярной литературы есть инженеры человеческих умов. Художественная литература строит человеческую душу, научно–популярная литература строит человеческий ум. Советская художественная литература революционизирует душу человека, советская научно–популярная литература должна революционизировать мышление человека. Художественная литература учит, как жить; научно–популярная литература учит, как мыслить. Не за знаниями обращается к художественной литературе читатель, а за умением самостоятельно разбираться в вопросах человеческой жизни. И не за знаниями обращается читатель к научно–популярной литературе, а в поисках умения самостоятельно мыслить и разбираться в вопросах естествознания»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 1 об.).

С. 22.…безмолвные «острова уединения». —Обыгрывается название реального острова, находящегося в центральной части Карского моря. В 1934 г. на о. Уединения (площадь 20 кв. км) была открыта советская полярная станция.

С. 24.Один из Круппов, терпеливо финансировавший Дизеля… — КруппФридрих Альфред (1854–1902) — один из представителей известной с XVI в. немецкой промышленной династии Круппов, владевшей сталелитейным и военным производством.

С. 25.Главные заботы по обеспечению необходимых условий — взял на себя Аугсбургский завод… —Первый опытный двигатель Дизеля был сконструирован и построен Аугсбургским машиностроительным заводом (Maschinenfabrik Augsburg, впоследствии фирма MAN, Maschinenfabrik Augsburg–NumbergAG), с которым Дизель заключил контракт благодаря содействию директора Аугсбургского завода Генриха фон Буца.

…инженер Иоганн Лейстер, теперешний директор заводов МАИ… —Вероятно, Лаустер (Lauster) Имануэль (1873–1948), входил в совет директоров MAN с 1913 г., глава совета директоров в 1932–1934 гг.

ЦейнерГустав Антон (1828–1907) — немецкий физик, инженер и эпистемолог; считается основателем технической термодинамики и Дрезденской школы термодинамики.

ЛиндеКарл фон (1842–1934) — немецкий инженер, профессор Королевской Баварской технической высшей школы (совр. Мюнхенский технический университет), доктор философии, разработавший технологию охлаждения и разделения газов.

Шрёттер —Шрётер Мориц (1851–1925) — профессор, затем ректор Королевской Баварской технической высшей школы.

Он был когда–то в старой России… —Дизель посетил Санкт–Петербург и Москву весной 1910 г. по приглашению своего давнего знакомого инженера–технолога, профессора С. — Петербургского практического технологического института Г. Ф. Деппа. Визит был приурочен к проведению Международной выставки двигателей внутреннего сгорания в Санкт–Петербурге (Депп являлся председателем Комитета по организации этой выставки). Этому событию в книге Гумилевского посвящена глава «Дизель в Петербурге и Москве».

Инициативу постройки дизелей в России взял на себя промышленник, крупный капиталист Нобель… —Патентные права на строительство двигателей Дизеля в России выкупил в феврале 1898 г. нефтепромышленник Эммануил ЛюдвиговичНобель(1859–1932), представитель известного рода Нобелей, шведских и российских инженеров и предпринимателей.

С. 26.…гибель Дизеля. —В ночь с 29 на 30 сентября 1913 г. Дизель исчез с борта направлявшегося в Англию парохода «Дрезден». Основным объяснением его исчезновения является самоубийство.

Конкурирующая, антагонистическая, волчья система — чтобы затруднить и даже вовсе свести на нет изобретение Дизеля. —Размышляя над судьбой изобретения Дизеля, Платонов сделал на переданной ему Гумилевским анкете Института библиотековедения запись: «Огромная, вхолостую, игра вокруг науки–истины»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 4. Ед. хр. 32. Л. 1 об.).

С. 27.УаттДжеймс (1736–1819) — шотландский инженер, изобретатель–механик, чьим именем названа единица мощности (Ватт); изобрел универсальную паровую машину двойного действия. Главы, посвященные Уатту, являются, частью книги Гумилевского «Творцы первых двигателей».

С. 28.Лавальде, Карл Густав Патрик (1845–1913) — шведский инженер и изобретатель; изобрел сопло для подачи пара в турбину («сопло Лаваля»). Лавалю посвящены как отдельная книга Гумилевского, так и главы книги «Творцы паровых турбин».

ПарсонсЧарльз Алджернон (1845–1931) — английский инженер и промышленник, изобретатель многоступенчатой реактивной паровой турбины («турбина Парсонса»). Главы, посвященные Парсонсу, являются частью книги Гумилевского «Творцы паровых турбин».

Николай Отто —Отто Николаус Август (1832–1891) — немецкий инженер и изобретатель–самоучка, известен как изобретатель двигателя внутреннего сгорания. Главы, посвященные Отто, являются частью книги Гумилевского «Творцы первых двигателей».

Сади Карно —Карно Николя Леонар Сади (1776–1832) — французский физик и математик, автор единственной, основополагающей в термодинамике, работы «Размышления о движущей силе огня и о машинах, способных развивать эту силу»; глава, посвященная Карно, является частью книги Гумилевского «Творцы первых двигателей».

…видные советские специалисты (например, А. А. Радциг и др.) — написали об этом в своих отзывах и в сочинениях на специальные темы. — РадцигАлександр Александрович (1869–1941) — русский физик, инженер, педагог, специалист в области теплоэнергетики и прикладной механики. В своей книге «История теплотехники» (Μ.; Л., 1936) Радциг дал следующую оценку трудам Гумилевского: «…по истории дизель–мотора накопился обширный материал, но, к удивлению, в иностранной литературе нет сводного большого труда, который давал бы полную и объективную историю вопроса; нет даже хорошей биографии Дизеля. В этом отношении русская литература имеет большое преимущество, так как в ней имеется чрезвычайно полно и добросовестно составленная биография Дизеля, в связи с характеристикой и историей его изобретения, написанная Л. Гумилевским» (с. 284).

В воспоминаниях Гумилевского сообщается, что «совершенно положительный» отзыв на книгу «Рудольф Дизель» дал в 1934 г. Г. М. Кржижановский(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. С. 147). Кроме прочего, Королевская Шведская инженерная академия отметила труды Гумилевского присылкой бронзовой медали с изображением Лаваля, выпущенной в связи с 15–й годовщиной смерти изобретателя (там же, с. 151).

С. 29.В чем состоит новость, которую Гумилевский внес в советскую литературу — требуется затратить еще добавочные, и немалые, усилия. —Данный фрагмент статьи, наряду с излюбленной горьковской цитатой (см. выше примеч. к с. 21–22), стал для Гумилевского важнейшим аргументом в отстаивании собственной творческой позиции в сфере научно–художественной литературы. С той или иной полнотой это высказывание Платонова цитировалось Гумилевским в статьях (Шестое чувство //ДЛ.1938. № 20. С. 34; Новая привязанность к действительности //ЛГ.1939. 5 янв. С. 6); обнаруживается оно и в неопубликованных очерках по истории изобретательства «Далекие связи»(РГБ.Ф. 655. Оп. 1. Картон 7. Ед. хр. 1; 1968 г.). Выражение «новая привязанность к действительности», взятое само по себе, было использовано Гумилевским в 1939 г. как заглавие для статьи, а в 1945 г. такое название («О новой привязанности к действительности») получил доклад Платонова на творческом вечере Гумилевского, проведенном 13 июня только что учрежденной секцией научно–художественной литературы Союза писателей(ЛГ.1945. 21 июля. С. 4).

…мы представляем себе, какой огромный труд затратил советский автор на сбор материала, рассеянного по многим европейским странам… —При написании своих книг Гумилевский действительно вел очень широкую переписку. Относительно подробно он перечислил своих адресатов в предисловии к книге «Творцы паровых турбин»: «Для настоящей книги мною были использованы… указания прямых или косвенных участников создания современной паровой турбины: д–ра инж. Г. Целли (Цюрих), инж. Виберга (Финспонг), проф. Т. Линдмарка (Стокгольм), инж. Шалейля (Париж); использован также весь тот материал, рассеянный по иностранным и русским журналам и газетам, который находился в моем распоряжении… я вынужден был прибегнуть для получения материала к содействию многих лиц и учреждений.Ядолжен здесь отметить исключительное внимание, оказанное мне Французской академией наук (Париж), редакцией журнала «Information» (Париж), редакцией журнала «Engineering» (Лондон), Институтом инженеров электриков (Лондон), «Обществом паровых турбин Парсонса» (Нью–Кастль на Тайне), «Обществом судовых турбин Парсонса» (Валсенд на Тайне), «Обществом турбин де Лаваля» (Стокгольм), «Обществом Сепаратор» (Стокгольм), «Всеобщей электрической компанией» (Берлин), Московским представительством «АСЕА» и «Дженераль Электрик Компани» и Ленинградским металлическим заводом имени Сталина».

ПУШКИН И ГОРЬКИЙ(с. 31). — Ж. 1937. № 6. С. 63–84.

Источники текста:

А —автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 406. Л. 1–60;ИРЛИ.Ф. 780. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 1–3. С подзаголовком «Заметки читателя»).

Μ —машинопись с авторской правкой и редакторскими пометами(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 30. Л. 1–31; с. 21–51;ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 2. Ед. хр. 50. Л. 2).

Литературный критик. 1937. № 6. С. 63–84.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. С. 18–39).

Датируется апрелем — началом мая 1937 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 28 мая 1937 г.).

Печатается по машинописи с учетом авторской правки и восстановлением авторской пунктуации по автографу.

Автограф статьи большей частью выполнен в общей тетради, на первых листах которой был уже к тому времени записан набросок сценария «Священная жизнь» (см.:Сочинения, 6(2)).После заполнения всех свободных листов тетради статья была дописана на листах писчей бумаги без разметки. В настоящее время тетрадь и указанные листы находятся в архивахИМЛИиИРЛИ.Первоначально финал статьи отличался от его окончательного варианта. За предложением «Он, Горький, сделал все возможное…» (наст. изд., с. 51) следовало «И о Максиме Горьком сохранится вечная память. Будущий «таинственный певец» начнет свой путь лишь поклонившись останкам Горького, в котором до него в последний раз был «угль, пылающий огнем»»(АирлиЛ. 3), после чего Платоновым было вписано слово «Конец».

При подготовке публикацииЛКв текст статьи был внесен ряд изменений, не зафиксированных при этом в автографе. Источники, в которых осуществлялась подготовка первой, журнальной, публикации, не обнаружены. Единственная сохранившаяся машинопись выполнена в ходе подготовки сборника статей «Размышления читателя». Источники, занимавшие промежуточное положение междуМиРЧс,также не обнаружены.

Несколько изменений были внесены Платоновым в статью в связи с замечаниями И. Саца, который оказался одним из первых ее читателей. Сохранилась недатированная записка с перечнем замечаний, составленным Сацем после ознакомления с первой, утраченной, машинописью статьи, выполненной, вероятно, в редакции «Литературного критика»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 126а. Л. 1–2). Благодаря этой записке устанавливается, что объем машинописи первой закладки составлял около 27 страниц.

Самое существенное из девяти замечаний Саца касалось предложения «Мы хотим этим сказать, что коммунизм…» (наст. изд., с. 38) в его первоначальном виде: «Мы хотим этим сказать, что коммунизм, превращенный из программы в чувство и в поэзию, способен был бы во сто раз быстрее овладевать массами человечества»(А.Л. 25). Относительно данного утверждения Сац заметил: «…это все верно; только и сейчас уже коммунизм не только программа, программа возникла из чувства и поэзии, правда, не литературной. Нельзя ли это сказать, м<ожет> б<ыть>, не так кратко и образно, но точнее?»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 126а. Л. 1). Приняв это замечание, Платонов привел предложение к его окончательному виду. Возможно также, что итогом дальнейших размышлений в предложенном направлении стало добавление в статью большого фрагмента «А теперь представим себе сразу всю картину — Обратимся к развитию нашей прежней мысли» (наст. изд., с. 42–43), в котором писатель счел необходимым высказаться о наследовании «пророческого дара» В. И. Лениным.

Позже, уже вне связи с запиской Саца, Платоновым были отредактированы предложения: «И это обстоятельство объясняет нам долгий, многолетний конфликт…» (наст. изд., с. 44; первоначальный вариант: «И это обстоятельство объясняет нам долгий, многолетний конфликт в душе Горького, освещает одну из основных причин как бы раздвоенности его личности и творчества, объясняет его литературные неудачи и политические ошибки»(А.Л. 40–41); «В социализм ведет историческая необходимость…» (наст. изд., с. 45; первоначальный вариант: «В социализм ведет нужда, необходимость…»(А.Л. 43); был изменен финал в предложении «Мы не знаем в точности, каким образом совершалась…» (наст. изд., с. 39; первоначально на месте точки находилось двоеточие и далее следовало: «Гоголь шел по поверхности, по «странности» темы, по ее выпуклой статичной изобразительности, а не по ее развитию и действительному существу»(А.Л. 28). Также в текст было внесено несколько менее существенных исправлений.

Сопоставление источников выявляет, что сохранившаяся машинопись(Μ)и публикацияЛКбыли выполнены с одной и той же машинописи или с машинописей, относящихся к одной закладке. Машинописная пагинацияΜ(21–51), продолжающая пагинацию машинописи «Пушкин — наш товарищ» (аналогичной по особенностям шрифта и оформления), свидетельствует, чтоΜбыла выполнена уже при подготовке сборника статей. Она, как и машинопись «Пушкин — наш товарищ», но в гораздо большем количестве, содержит редакторские пометы простым карандашом: отчеркивания и галочки на полях, подчеркивания в тексте. Однако исправление текста повлекли за собой лишь две пометы. В первом случае правка затронула абзац, начинающийся предложением «Но и тогда у народа была своя интеллигенция…» (наст. изд., с. 41), состоявший первоначально из четырех предложений. Здесь рядом с отчеркиванием Платонов сделал для памяти запись карандашом: «выправ<ить> о Л. Толстом, переменить»(Μ.Л. 15), — запланированные исправления были внесены позже, фиолетовыми чернилами. В процессе правки второе предложение абзаца, исходно посвященное одному лишь Л. Толстому («Позже появился Л. Толстой, отказавшийся в своем творчестве от пессимистической фантасмагории своих предшественников, то есть проницательнее вникший в действительность»), стало дополнением к предшествующему предложению. В этом же абзаце чернилами было вычеркнуто без какой–либо замены последнее, четвертое предложение с упоминанием А. Чехова («Это же положение применимо отчасти и к Чехову»), связанное по смыслу с переработанным высказыванием о Толстом.

Во втором случае Платонов счел необходимым расширить рассуждения о роли интеллигенции в революции. У начала абзаца «Горький — не всегда, но в некоторые годы своей жизни — другого пути нет и для интеллигентов» (наст. изд., с. 45) сначала, как и в первом случае, была сделана карандашная запись для памяти: «хотя разум привносит именно интеллиг<енция>, потом <выделяется> народ»(Μ.Л. 21). Позже на месте вставки фиолетовыми чернилами Платонов вписал указание «см. вставку», а также начальные слова этой вставки «И в том, что». Сама вставка («И в том, что во время подготовки революции — и отчасти уже решена в Советском Союзе»; наст. изд., с. 45), выполненная, вероятно, также чернилами, в составе машинописи не сохранилась, но, вне всякого сомнения, когда–то была к ней приложена. В настоящем издании указанная вставка восстанавливается по ее автографу, выполненному Платоновым карандашом, вероятно, для подстраховки от случайной утраты этого дополнения к статье(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 2. Ед. хр. 50. Л. 2).

Хотя Платонов проигнорировал большинство редакторских помет в машинописи, статье не удалось избежать достаточно серьезного редактирования на следующих этапах издательской подготовки сборника. Так, исключению подверглись излишне вольные с идеологической точки зрения высказывания, соотносящие коммунизм и «Пушкина», — предложения «Есть лишь одна сила, столь же противоположная, антагонистическая фашизму…» (наст. изд., с. 38) и «Коммунизм, скажем прямо, без «Пушкина»…» (наст. изд., с. 39). Та же судьба постигла высказывания о Ленине–пророке — предложения «Мы теперь все знаем, где горел этот угль…» и «Одарив Ленина даром, так сказать, действующего пророка…» (наст. изд., с. 43). Некорректным показалось заявление о прямой зависимости революции от поэтического воодушевления народа, и в предложении «Однако и поэзия сама по себе…» (наст. изд., с. 43) была сокращена часть после точки с запятой («в противном случае убудет и сама революция — вообще движение человечества в истории»).

Также из текста были исключены прямолинейные утверждения о неравноценности Горького Пушкину: «Горький — не Пушкин и не равноценен ему» (наст. изд., с. 44) и «Но был ли Максим Горький писателем, равноценным — чтобы не связывать развитие этих сил» (наст. изд., с. 51). Лишними оказались рассуждения о революционности интеллигенции и народа: «Мы теперь на опыте знаем — приоритет перед интеллигенцией в разуме и революционности» заодно с разъясняющим их текстом поздней вставки: «И в том, что во время подготовки революции — и отчасти уже решена в Советском Союзе» (наст. изд., с. 44–45).

Закономерным было стремление редактора придать более нейтральный тон высказываниям Платонова о внутреннем конфликте Горького. В этой связи были исключены предложения «И это обстоятельство объясняет — стушевывалось у Горького иногда темной глубиной Достоевского» (наст. изд., с. 44), а фрагмент из трех предложений «Нам кажется, что прирожденно–народное, пушкинское сознание — отдохнув в лоне смерти, вновь шел на Горького…» (наст. изд., с. 46) приобрел следующий вид: «Мелкий, чужеродный, эгоистический человек из враждебного мещанского мира полвека шел на Горького, и Горький хватал насмерть этого человека, и жестокое трение их борьбы было слышно во всем мире. Иногда Горький душил своего врага»(РЧ.С. 33). Далее в том же абзаце было исключено предложение «И естественно, что сознание Горького как бы «искажалось»…»

Некоторые менее существенные исправления можно обосновать желанием редактора избавиться от излишней и необязательной, на его взгляд, образности текста: было исключено предложение «- Как труп в пустыне я лежал…» (наст. изд., с. 38); в предложении «Понятно, не появись теперь почему–либо новый Пушкин…» (наст. изд., с. 38–39) исключен фрагмент «одна пушка все же сильнее многих тысяч кулаков, и в том, что»; в предложении «Некоторые из них широко использовали…» (наст. изд., с. 39) ««отходы» и «бросовые земли»» заменено на «лишь намеки, начатые и полностью не развернутые темы и мысли»(РЧ.С. 25). О некоторых других исправлениях см. ниже примеч. к с. 40–41, 50. Очевидно, что подобное редактирование было направлено на снижение риска «неправильного» прочтения статьи и нападок в этой связи на ее автора.

Статья была написана Платоновым для горьковского выпуска «Литературного критика», приуроченного к широко отмечавшейся годовщине смерти Μ. Горького (памятные мероприятия проводились в Академии наук, Союзе писателей, в театрах, домах культуры, домах пионеров, клубах и парках по всей стране). Для понимания масштабов этого события достаточно сказать, что публикациям, посвященным Горькому, 18 июня 1937 г. были отведены значительные объемы центральных газет «Правда» и «Известия», не говоря уже о «Литературной газете».

Подготовка изданий с меньшей, в сравнении с газетами, периодичностью была начата достаточно заблаговременно. Еще 23 марта 1937 г. Платонову было направлено письмо из редакции журнала «Наши достижения» с просьбой не позднее чем 10 апреля предоставить для специального номера небольшую статью или заметку по теме «Писатели о Горьком — редакторе и читателе их произведений»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 20). Сохранилось также адресованное Платонову приглашение на совещание в редакции «Литературного критика» от 16 апреля 1937 г., где первым пунктом повестки значится «О подготовке горьковского номера и номера, посвященного 20–летию Октябрьской революции» (там же, л. 16). Можно предположить, что в середине апреля Платонов если и не писал статью о Горьком, то хотя бы обдумывал предстоящую работу.

Горьковский выпускЛКвключал десять публикаций, две из которых — тексты самого Горького. Половина из восьми оставшихся авторов были теми же, что и в пушкинском номере: В. Александров, А. Платонов, А. Лаврецкий, И. Сергиевский (см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 612–613 наст. изд.). Какое–либо редакционное вступление отсутствовало, в некотором смысле его роль выполняла наибольшая по объему статья Ю. Юзовского «Герои и темы Максима Горького»(ЛК1937. № 6. С. 3–41). Во второй половине журнала как по объему, так и по значимости с ней соотносились публикации Лаврецкого («Историко–литературные взгляды Горького») и Сергиевского («Горький в борьбе с декадентской литературой»). Статья Платонова была расположена на третьей позиции, между статьей Александрова («Образ матери») и первым горьковским текстом («О романтизме, «народности», Жуковском»).

Можно предположить, что платоновский взгляд на вопрос преемственности в русской литературе был важен для «Литературного критика» самобытной творческой нюансировкой темы. Концептуальный подход к ней, в общих чертах узнаваемый также и у Платонова, был вполне отчетливо обозначен уже в статье Юзовского: «Значение Горького в истории русской литературы двоякое. Он — последний русский классик. И он же — первый классик социалистического реализма. По отношению к прошлому Горький выражает собой итог всей предшествующей литературы. <…> И здесь, прежде всего, выступает Пушкин, пушкинская черта, отразившаяся во всем облике Горького. В Пушкине Россия пришла к познанию себя как великой нации. <…> Приход Пушкина был подготовлен всем предшествующим ходом русской истории. <…> Пушкин и есть великое утверждение жизни. В этом смысле Горький — прямой наследник Пушкина. <…> Горький обнажал… язвы, но без того своеобразного удовольствия разоблачать, которое так характерно для послепушкинской русской литературы. Разоблачение… никогда не было у Горького самоцелью, тем пределом, за которым больше ничего не видно»; «Но Горький глубоко выразил и ту тенденцию русской литературы… которая связана с именами Гоголя, Лермонтова, Некрасова, Григоровича, Щедрина, Толстого… Эти две тенденции в русской литературе находились в известном противоречии… отрицающая, анализирующая, полная неукротимого стремления к исследованию, протестующая и разоблачающая тенденция явилась одной из великих заслуг литературы. <…> Два эти начала — и утверждающее пушкинское, и отрицающее некрасовское — сочетал в себе Горький»; «Горький самый оптимистический после Пушкина писатель» (Герои и темы Максима Горького //ЛК.1937. № 6. С. 12–13).

Статья Александрова, в свою очередь, содержит явные признаки совместного обсуждения ее проблематики с Платоновым (см. ниже примеч. к с. 48).

Уже в январе 1938 г. на собрании актива ленинградских критиков, проведенном с целью обсуждения редакционной статьи «Литературной газеты» «Догма и творчество» и принятого по ее поводу постановления бюро секции критиков ССП (см.:ЛГ.1937. 20 дек. С. 4; 1938. 12 янв. С. 4), статья Платонова о Горьком была названа «неверной и вредной», «искажающей образ великого пролетарского писателя»(ЛГ.1938. 27 янв. С. 1). Несмотря на это, весной 1938 г. журнал «Наша страна» обратился к Платонову за новой статьей на горьковскую тему, о чем, например, ему было послано напоминание 19 мая 1938 г.(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 19). Возможно, ответом на этот или схожий запрос явился текст «Вечная память Максиму Горькому»(ИМПИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 405. Л. 1–7), представляющий собой обособленную заключительную часть статьи «Пушкин и Горький» (начиная с абзаца «Дело Горького заключалось в том, чтобы спасти и сохранить любимое им человеческое существо…»; наст. изд., с. 47).

Весной 1939 г. в обзоре журнальных публикаций о Горьком, подготовленном для «Литературного обозрения» критиком Сергиевским, статья Платонова была особо выделена среди работ историко–литературного характера: «С наибольшей полноценностью и плодотворностью сопоставлены эти два имени в последней из названных работ. Ей не хватает, может быть, соответствующей научной аппаратуры, но вопрос о Горьком как «преемнике и продолжателе творчества Пушкина, не в формальном отношении, а по чувству и по духу», разрешен в ней очень убедительно, и если в будущем появятся более научно оснащенные исследования на эту тему, то развиваться они будут, очевидно, в направлении, предуказанном статьей Платонова» (Из журнальной литературы о Горьком 1936–1939 гг. //ЛО.1939. № 12. С. 60–63; сдан в производство 9 мая). Однако события второй половины 1939 г. необратимо закрепили негативную оценку статьи.

Не успев еще в полной мере порадоваться выходу сигнальных экземпляров сборника «Размышления читателя» (см. в письме А. Вьюркову от 27 августа:Письма.С. 466), Платонов был поставлен перед необходимостью замены в книге статьи «Пушкин и Горький» (см. письмо из редакции «Советского писателя» от 1 сентября: наст. изд., с. 581). Пока автор пытался подобрать тексты, способные заполнить образующуюся лакуну (в итоге ими оказались: «Лазурная реальность», «Стахановец Басов (По поводу романа «Танкер «Дербент»» Ю. Крымова)», «Роман о детстве и юности пролетария», «Несоленое счастье»), цитаты из снятой статьи превратились в орудие борьбы с «Литературным критиком». Уже 10 сентября в «Литературной газете» была опубликована большая статья В. Ермилова «О вредных взглядах «Литературного критика»» (с. 3), в которой он приводил в качестве «позорных и политически враждебных рассуждений» выдержки из платоновского текста: «Пушкин сознавал и свою ответственность перед народом — почти как самозащита или как жертва» (наст. изд., с. 36) и «Горький всегда был на передовой линии фронта борьбы — было нельзя добиться сокрушения противника и победы» (наст. изд., с. 46). Цитировал он также статьи «Пушкин — наш товарищ» и «Электрик Павел Корчагин». По особенностям цитации устанавливается, кстати, что в распоряжении Ермилова находились не только выпуски «Литературного критика» с публикациями Платонова, но и сигнальный экземпляр «Размышлений читателя».

Практически одновременно со статьей Ермилова оказалась подготовлена редакционная статья журнала «Большевик» «О некоторых литературно–художественных журналах» (№ 17; сдан в набор 15 сентября; редколлегия: Александров Г. Ф., Вознесенский Н. А., Ильичев Л. Ф., Митин М. Б., Поспелов П. Н., Щербаков А. С., Юдин П. Ф.), где примером неблагополучия «Литературного критика» также послужила статья «Пушкин и Горький», поименованная «путанной» и «насквозь антимарксистской» (с. 56). Набор цитат, отобранных в подкрепление подобных определений в этот раз по журнальной публикации статьи, был следующим: «Пушкин «возжег» несколько своих преемников — не то, что нам всем нужно: для нас мало света и тепла от лучины» (наст. изд., с. 38), «Понятно, не появись теперь почему–либо новый Пушкин — Великая поэзия есть обязательная часть коммунизма» (наст. изд., с. 38–39), «Горький всегда был на передовой линии фронта борьбы — надо подпустить его чрезвычайно близко — в самого себя» (наст. изд., с. 46).

В отношении первой цитаты, содержащей образ «лучины», зажженной каждым из последователей от пушкинского «огня», заявлялось, что такое утверждение «нельзя назвать иначе, как поклепом на русскую литературу» (Большевик. 1939. № 17. С. 56). Вторая цитата была сопровождена пространным и пафосным нравоучением: «А. Платонов считает, что торжество коммунизма, его полная победа, зависит от того, появится или не появится у нас «новый Пушкин», что только в художественной литературе народ выражает свое истинное существо, может ощутить самого себя во всем своем качестве и достоинстве. <…> А. Платонов… исходит из неправильного, абсурдного предположения, чтотолькохудожественная литература вдохновляет и сплачивает массы, воспитывает их в духе коммунизма. Он не понимает (или не хочет понять), что высшим достижением русской и мировой культуры являетсяленинизм,великое учение, которое, овладев массами, стало материальной силой, вдохновившей и вдохновляющей массы на гигантские исторические действия. Редакция «Литературного критика» могла бы разъяснить А. Платонову, что есть такой великий документ нового человечества, как Сталинская Конституция СССР. В Сталинской Конституции записаны великие победы социализма. Сталинская Конституция воодушевляет граждан СССР на новые победы коммунизма, укрепляет еще большую веру в свои силы, делает советский народ еще более могущественным и вместе с тем указывает путь всему трудящемуся человечеству» (там же, с. 56–57). Содержание третьей цитаты, — о внутренней борьбе Горького, — вызвало наибольшее негодование: «Совершенно дико звучат рассуждения А. Платонова… Приведенные «психологические» рассуждения и вымыслы А. Платонова звучат как кощунственная выходка, как оскорбление памяти великого писателя. Непонятно лишь, куда смотрели редактора, пропускавшие подобные вещи в печать» (там же, с. 57). Примечательно, что эти рассуждения о противоречиях Горького обратили на себя внимание и Ермилова; его цитация в этом случае охватывала одним лишь предложением больше (притом, в силу цитирования поРЧ,в середине цитаты отсутствовало предложение «И естественно, что сознание Горького как бы «искажалось»…», исключенное при подготовке сборника).

В последующем крамольность высказываний Платонова об «искажениях» горьковского сознания не подвергалась сомнению, и, например, в начале 1940 г. В. Кирпотин в полемике с В. Кеменовым походя характеризовал все то же высказывание Платонова («Горький всегда был на передовой линии фронта борьбы — надо подпустить его чрезвычайно близко — в самого себя») как «чудовищную, неслыханную никогда раньше клевету на Горького» (О народности в искусстве //ЛГ.1940. 30 янв. С. 4).

Помимо публичного высказывания в «Литературной газете» в сентябре 1939 г. Ермилов счел необходимым обратить внимание на «вредные взгляды» «Литературного критика» также и в персональном письме к А. А. Жданову (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 583–584). В этом письме разоблачение позиций Платонова–критика не ограничилось одним лишь повтором положений только что вышедшей статьи, а было расширено за счет того, что Ермилов якобы не позволил себе напечатать (см. ниже примеч. к с. 43).

В 1939 г. к обличению взглядов Платонова присоединился также молодой горьковед Б. А. Бялик, совсем недавно защитивший в Ленинградском университете кандидатскую диссертацию на тему «Эстетические взгляды Горького» и выпустивший в середине 1939 г. одноименную монографию объемом 13 авторских листов. Утверждая тезис «советская литература ищет новых путей к искусству «героического слова»» и настаивая, что «героические чувства и самое высокое из них — чувство патриотизма — завоевали для себя место в самом реализме, завершив то преобразование его природы, которое было начато полвека тому назад Горьким», Бялик обличал Платонова: «Когда Платонов выступил в качестве теоретика, он воскресил в своей статье о Пушкине и Горьком все главнейшие предрассудки декадентов относительно русской литературы XIX века и относительно горьковского творчества. <…> Что же так привлекло некоторых критиков в творчестве и творческих воззрениях Андрея Платонова? Не то ли, что его творчество и его воззрения являются наиболее последовательным и притом принципиальным отрицанием героического стиля и романтики» (Героическое дело требует героического слова // Резец. 1939. № 21–22. С. 3; сдано в набор 23 октября 1939 г.).

В начале 1940 г. к уже разоблаченной статье вернулся Ермилов — в расширенном и кардинально переработанном журнальном варианте статьи «О вредных взглядах «Литературного критика»»(Кр. новь.1940. № 4. С. 159–173; сдан в набор 19 марта — 5 мая 1940 г.). В новой редакции, при общем существенном сокращении цитации Платонова, почти все его внимание сосредоточилось на втором из приведенных в журнале «Большевик» фрагментов («Понятно, не появись теперь почему–либо новый Пушкин — Великая поэзия есть обязательная часть коммунизма»; цитирование осуществлялось Ермиловым по текстуЛК).Из платоновских размышлений об истоках «воодушевления» и «могущества» народа Ермиловым был сделан вывод: «Итак, поскольку у нас еще нет нового Пушкина, наш народ является «неодушевленным» и «не могущественным». Это клевета на советский народ»(Кр. новь.1940. № 4. С. 169). Объединяя здесь рассуждения Платонова о том, что коммунизм без Пушкина «не может полностью состояться» с его же высказыванием о происхождении великой поэзии «из практики тесного, трудного ощущения мира», критик восклицал: «А ведь коммунизм враждебен «тесному» ощущению мира! Возможно ли, следовательно, искусство при коммунизме? Разумеется, ничего нового во всем этом нет: «теоретики» декаданса давно проповедуют, что подлинное искусство рождается только из страдания» (там же). Примечательно, что в 1940 г. сам Ермилов вплотную приблизился к защите диссертации, посвященной творчеству Горького; части этой работы публиковались им как статьи в «Красной нови» в 1939 г. Можно предположить, что это исследование было в немалой степени вдохновлено желанием оппонировать «Литературному критику», и конкретно Платонову, в осмыслении вопросов литературного творчества.

С. 31.«Младая жизнь», которую Пушкин доверчиво оставил у своего «гробового входа», не обманула его, и Пушкин в ней «весь не умер»… —В своем высказывании Платонов объединяет общеизвестные выражения из стихотворений Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (1829) и «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» (1836).

С. 32.…Вы должны, / Я вас прошу, меня оставить — Но я другому отдана; / Я буду век ему верна. —Цитируется глава 8 строфа XLVII романа в стихах «Евгений Онегин» (1823–1830).

С. 33.«Кавказский пленник» —первая из цикла южных поэм Пушкина (1820–1821), одно из самых популярных произведений поэта при его жизни.

С. 34.Святогорский монастырь —Святогорский Успенский монастырь, где находилась родовая усыпальница Ганнибалов–Пушкиных (место погребения самого Пушкина).

С. 36.Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, / И назовет меня всяк сущий в ней язык. —Цитируется стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» (1836).

«Пророк» —стихотворение Пушкина, написанное в 1826 г.

С. 37.…Земля прекрасна / И жизнь мила… —Цитируется двустишие из поэмы Пушкина «Анджело» (1833).

…Мне время тлеть, тебе цвести. —Цитируется стихотворение Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (1829).

…не я / Увижу твой могучий поздний возраст. — Пройдет… во мраке ночи / И обо мне вспомянет. —Цитируется, с пропусками, стихотворение Пушкина «…Вновь я посетил…» (1835), см.: «…не я / Увижу твой могучий поздний возраст, / Когда перерастешь моих знакомцев / И старую главу их заслонишь / От глаз прохожего. Но пусть мой внук / Услышит ваш приветный шум, когда, / С приятельской беседы возвращаясь, / Веселых и приятных мыслей полон, / Пройдет он мимо вас во мраке ночи / И обо мне вспомянет».

С. 39.Известно, как Пушкин высоко ценил Гоголя, как нравились ему первые повести Гоголя… —Подразумевается в первую очередь отзыв Пушкина о «Вечерах на хуторе близ Диканьки», напечатанный в «Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду» (1831. № 79), в форме письма к издателю: «Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился».

…Пушкину в такой же степени нравился ведь и «Юрий Милославский» Загоскина… — ЗагоскинМихаил Николаевич (1789–1852) — писатель и драматург. Речь идет об отзыве Пушкина на роман Загоскина «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» (1829), опубликованном в «Литературной газете» в январе 1830 г. Роман имел большой успех и к 1847 г. выдержал семь изданий.

Он дал Гоголю темы «Мертвых душ» и «Ревизора». —Широко известный факт, отраженный также в имевшихся у Платонова «Литературных воспоминаниях» П. В. Анненкова (см. примеч. ниже).

Гоголь констатировал «грустную Россию»… —Отсылка к восклицанию Пушкина «Боже, как грустна наша Россия!», произнесенному после прослушивания первых глав «Мертвых душ». Этот факт был упомянут самим Гоголем в «Выбранных местах из переписки с друзьями» (1846).

…с этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя» (П. В. Анненков, «Литературные воспоминания»). — АнненковПавел Васильевич (1812 или 1813–1887) — русский литературный критик, историк литературы, мемуарист. В распоряжении Платонова могло быть издание «Литературных воспоминаний», выпущенное под редакцией Б. М. Эйхенбаума в 1928 г. (Л.: Academia). Приведенная Платоновым цитата входила в статью Анненкова «Н. В. Гоголь в Риме летом 1841 года» (Литературные воспоминания. С. 52).

С. 40.РадищевАлександр Николаевич (1749–1802) — прозаик, поэт, философ; наиболее известное его произведение «Путешествие из Петербурга в Москву» вдохновило Платонова на поездку по тому же маршруту в феврале — марте 1937 г.

С. 40–41.Достоевский показал разложение душ «бедных людей» — теперь пришел в мир Инквизитор — на самом деле не имеет с ним ничего общего. —Сходная оценка Достоевского уже была дана в статье Платонова «Пушкин — наш товарищ» (см. примеч., с. 620–622 наст. изд.). Высказывания Платонова о Достоевском в статье «Пушкин и Горький» были воспроизведены в журнальной публикации по автографу без какой–либо доработки; в составе горьковского номера они в любом случае нивелировались на фоне статьи Юзовского «Герои и темы Максима Горького», посвященной большей частью как раз сопоставлению позиций Горького и Достоевского. Однако позже, при подготовке «Размышлений читателя», Платонову пришлось отказаться от первой части последнего предложения фрагмента («Мы легко угадываем здесь глубокое предчувствие Достоевским фашизма»). Исправленное предложение приобрело вид: «Достоевский, однако, не мог предугадать главного…», лишившись при этом даже оттенка положительной оценки этого писателя.

Инквизитор — т. е.«великий инквизитор», герой вставной новеллы романа Достоевского «Братья Карамазовы» (1878–1880).

С. 41.…«игрушечного дела людишки»… —Заглавие одной из сказок М. Е. Салтыкова–Щедрина.

С. 42.Пушкин уже на своем веку занимался подобными делами: «История села Горюхина», работа над Пугачевым, глубокий интерес к фольклору и творческая трансформация его в виде сказок и пр. —Высказывание фактически содержит отсылку ко всему пушкинскому выпуску «Литературного критика» (1937. № 1), где как раз и были рассмотрены перечисленные аспекты пушкинского творчества (см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 612–613 наст. изд.).

«История села Горюхина»(1930) — неоконченная повесть Пушкина, представляет собой начало сельской хроники, излагаемой от лица помещика, владельца Горюхина.

…к Бальмонту, Игорю Северянину и прочим. — БальмонтКонстантин Дмитриевич (1867–1942) — поэт–символист, одна из центральных фигур поэзии Серебряного века.Игорь Северянин(Лотарев Игорь Васильевич; 1887–1941) — представитель русского футуризма, основатель эгофутуризма. Оба поэта эмигрировали из советской России; в официальной советской критике их имена символизировали элитарную поэзию начала XX в. То же сочетание имен приведено Платоновым в статье «Размышления о Маяковском» (см. с. 312, 935–936 наст. изд.).

С. 43.Если после Пушкина сто лет не было поэта — помещен в революцию и вспыхнул в груди Ленина. —Эти рассуждения Платонова о преемственности между Пушкиным и Лениным получили крайне негативную трактовку в письме В. Ермилова, направленном в сентябре 1939 г. А. А. Жданову по поводу «вредных взглядов» журнала «Литературный критик»: «Пушкина А. Платонов связывает непосредственно с Лениным. Вообще, то, что написал Платонов о Ленине, является, быть может, наиболее возмутительным из его писаний. Платонов доказывает, что творческая энергия русского народа, хотя она и не создала нового Пушкина, «все–таки не совсем еще иссякла», потому что пушкинский огонь «вспыхнул в другой груди» — в груди Ленина. <…> Получается совершенно возмутительное утверждение: «хотя» народ, мол, и не создал Пушкина, — но все–таки «не совсем иссяк» и создал… Ленина!»(РГАЛИ.Ф. 1628. Оп. 1. Ед. хр. 172. Л. 101 об. Разыскание Н. В. Корниенко). На основании этих и последующих умозаключений Ермилов приписывал Платонову также «презрение к русской культуре и литературе»: «Платонов, например, доказывал, что Пушкин имеет преимущество перед Горьким, потому что «Горький был наследником не только Пушкина, но и всех русских классиков, работавших после Пушкина…» Ленин, по Платонову, имеет перед Горьким то же преимущество, что и Пушкин! Ленин «тоже» свободен от пагубных, «отравных» влияний русской культуры XIX века. <…> Ленин оказывается учеником Пушкина, «носителем пушкинского начала», уберегшимся от отравы русской культуры XIX века. Все это, разумеется, чудовищно» (там же).

…Погиб и кормщик и пловец! — Сушу на солнце под скалою. —Цитируется стихотворение Пушкина «Арион» (1827).

С. 44.«Страсти–мордасти» —рассказ, написанный Μ. Горьким в 1913 г.; в 1930–е годы устойчиво упоминался в числе важнейших произведений писателя. В траурной заметке, посвященной Горькому, Н. Крупская назвала рассказ «Страсти–мордасти» среди произведений, которые любил Ленин (Ленин и Горький // Правда. 1936. 19 июня. С. 2). В ознаменование годовщины смерти писателя рассказ был включен в английский и немецкий выпуски журнала «Интернациональная литература» (под заглавием «Bawdy face» и «Grimmes Leid»). В переводе на английский язык рассказ был отмечен литературным критиком Эдвардом О’Брайеном и вошел в составленный им список выдающихся рассказов (за 1937 г.), оказавшись там по соседству с «Третьим сыном» Платонова. В 1936–1939 гг. рассказ неоднократно издавался массовыми тиражами: в серии «Библиотека начинающего читателя» Курского книгоиздательства в 1936 и 1937 гг. общим тиражом около 60 000 (содержание сборника: «Страсти–мордасти», «Песня о Соколе», «Песня о Буревестнике»), в составе сборника ГИХЛ «Однажды осенью» в 1937 и 1939 гг. общим тиражом 200 000 и др. При съемках художественного фильма «Детство» (1938) в него были включены сюжеты с участием Леньки из «Страсти–мордасти» (сценарий И. Груздева). Сам Платонов еще раз упоминает «Страсти–мордасти» в своей рецензии «Два рассказа» (1939), где прямо называет рассказ великим произведением (см. с. 253 наст. изд.).

Примечательно, что к рассказу «Страсти–мордасти» апеллировали критики Усиевич и Гурвич, обсуждая творчество самого Платонова. Первой это произведение Горького упомянула Усиевич, опровергая нападки Гурвича на маленького героя Платонова из рассказа «Глиняный дом в уездном саду»: «Обратите ваш гнев на Горького, т. Гурвич! У него маленький мальчик, сын проститутки, отдает себе отчет в сущности ремесла матери и с детской непосредственностью говорит о нем на циничном языке улицы, советует матери, как ей устроить свою жизнь» (Разговор о герое //ЛК.1938. № 9–10. С. 175). Гурвич ответил оппонентке очно, на совещании по вопросам критики 22 апреля 1939 г.: «Вы обошли спор и, обходя спор, решили использовать в этом споре Горького. Вот, тов. Усиевич, вы пишете: «Вы пишете о том, что дети Платонова знают только смерть и нищету. А Ленька? Обратите, тов. Гурвич, свое внимание на Горького. А разве Ленька в «Страсти–мордасти» не знает самых страшных вещей?»Яжалею, что, когда я писал статью о Платонове, я не подумал об этом образе. Потому что нет более сильного удара по Платонову, чем Горький, и мне кажется, что лучше всего он сам это понимает, судя по его последним статьям… «Страсти–мордасти» один из величайших рассказов мировой литературы. Он чрезвычайно показателен. Горький увидел чрезвычайную красоту Леньки и его изуродованной матери, он увидел звезды в луже, в которой купается эта мать, а Платонов увидел бы только грязь.<…> Яговорю это для того, чтобы показать различное мироощущение. Горький весь проникнут силой и красотой, а Платонов — певец нищеты, жалости и сладострастного тяготения к этим чувствам. Может быть, я не прав, говоря, что Платонов любит эти мрачные состояния. Тогда возразите мне контр–анализом, а этого у вас нет»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 334. Л. 67–68).

…«Песню о Соколе» или «Буревестника» Горького. —«Песня о Соколе» (1895) и «Песня о Буревестнике» (1901; поэма в прозе) — произведения Горького, имевшие широчайшую известность и популярность в силу своей созвучности революционным настроениям конца XIX — первых десятилетий XX в.

В статье о В. И. Ленине Горький пишет про свои настроения в 17–18–м годах: «Я плохо верю в разум масс вообще — квалифицированная интеллигенция, с моей точки зрения, революционна по существу своему». —Платонов отрывочно цитирует статью Горького «В. И. Ленин» в издании 1931 г.: «У меня органическое отвращение к политике, и я плохо верю в разум масс вообще, в разум же крестьянской массы — в особенности. <…> Когда в 17–м году Ленин, приехав в Россию, опубликовал свои «тезисы», я подумал, что этими тезисами он приносит всю, ничтожную количественно, героическую качественно, рать политически воспитанных рабочих и всю искренно–революционную интеллигенцию в жертву русскому крестьянству. Эта единственная в России активная сила будет брошена, как горсть соли, в пресное болото деревни и бесследно растворится, рассосется в ней, ничего не изменив в духе, быте, в истории русского народа. Научная, техническая, вообще квалифицированная интеллигенция, с моей точки зрения, революционна по существу своему, и вместе с рабочей, социалистической интеллигенцией, — для меня была самой драгоценной силой, накопленной Россией, — иной силы, способной взять власть и организовать деревню, я в России 17–го года не видел»(Горький Μ.В. И. Ленин. Μ.; Л., 1931. С. 24–25).

Первоначально за первым предложением горьковской цитаты («Я плохо верю в разум масс вообще…») следовал комментарий Платонова: «Это уже нечто даже старо–бунинское»(А.Л. 41).

С. 45.Одно дело, скажем, Чернышевский и Добролюбов и другое, допустим, Мережковский и Бунин. —Платонов противопоставляет представителей революционно–демократического направления общественной мысли, критиков XIX столетия, писателям–эмигрантам; первоначально вместо Мережковского был упомянут Булгарин(А.Л. 42).

С. 47.Клим Самгин —главный герой неоконченного романа Горького «Жизнь Клима Самгина» (1925–1936). Последняя, четвертая, часть романа, заканчивающаяся событиями 1917 г., была отредактирована и подготовлена Горьким к печати лишь частично. В горьковском выпуске «Литературного критика» этому роману была посвящена статья И. Е. Верцмана «Μ. Горький о ложном реализме». Кроме того, летом 1937 г., вероятно, уже приступила к работе над большой статьей о «Самгине» Е. Усиевич (предназначалась для выпуска, посвященного 20–летию Октябрьской революции; № 10–11), что, конечно, влекло за собой обсуждения темы в редакции журнала, в которых мог участвовать и Платонов.

…«Это — паучишко там сидит, подлец! — мамка зовет его Дешевый — хотелось зареветь, закричать на весь город от невыносимой, жгучей жалости к нему». —Цитируется рассказ Μ. Горького «Страсти–мордасти».

С. 48.Проследите за отношением матери и сына — огромная тема — отношений матери и сына, вместе, как товарищи, действующих в жизни и не перестающих быть матерью и сыном. —Сходные рассуждения можно увидеть также в статье В. Александрова «Образ матери», что, вероятно, свидетельствует о совместном обсуждении темы: «В прошлом мать и сын не понимали друг друга. Мать была близка сыну лишь в короткие годы детства. Материнское чувство было испуганным и беспомощным. Выросший сын уходил от матери — в свой, чуждый, непонятный ей мир. <…> Прежние мать и сын — не только люди разных поколений; тут отчужденность еще большая: прежняя мать стоит как бы вне исторической жизни, они принадлежит тому миру безвыходного существования, дурной бесконечности… где все связано «крепкими, давними привычками думать и делать одно и то же изо дня в день», — тому миру, где есть сменяющие друг друга биографии, мучительные, трудные жизни, ноистории —нет.

И вот этот мир преображается и оживает. <…> У Горького мать и сын встречаются вистории,встречаются друг с другом, как товарищи. И только так… в рабочем движении могла окончиться эта вековая отчужденность, только здесь могли они встретиться, понять, заново найти друг друга. Как будто возвращается первоначальная детская близость со всей ее теплотой; но теперь это нечто другое, неизмеримо более богатое, теперь в этом чувстве нет никакой эгоистической узости, теперь мать любит не одного своего сына»(ЛК.1937. № 1. С. 60).

…«сквозь магический кристалл»… —Выражение из романа в стихах Пушкина «Евгений Онегин».

…Подруга дней моих суровых, / Голубка дряхлая моя. —Цитируется стихотворение Пушкина «Няне» (1826).

С. 49.…пока ее не стали душить жандармы, но и тогда она не умерла. —В финале романа «Мать» описывается, как жандарм, арестовывая мать главного героя, принимается душить ее, пытаясь заставить молчать.

«Бросила тебя мать–то поверх земли, брат…» — говорит дед («Детство»). —Цитируется повесть «Детство» (1913), фраза из сцены обучения Алексея грамоте (глава 5).

…«настоящая мать, как земля». —Характеристика, данная теще отцом Алексея; в повести приводится как воспоминание бабушки: «Ты, говорит, настоящая мне мать, как земля, я тебя больше Варвары люблю!» (глава 11).

С. 50.…«- Варваре–то улыбнулся бы радостью какой! — вслух вспоминает она, приморщив брови». —Цитируется описание бабушкиной молитвы перед сном (глава 4).

…удивительный по конкретной, пластической силе рассказ бабушки о рае, об ангелах, о чертях, обыденно живущих около людей наравне с тараканами… —Отсылка к бабушкиным рассказам Алексею (глава 4).

…ее спокойный, естественный героизм на пожаре — «Она была так же интересна, как и пожар»… —Имеется в виду описание бабушки во время ночного пожара в мастерской Кашириных (глава 4).

…его дети, кроме Варвары, были, говоря современным языком, этические по крайней мере фашисты… —Логика данного высказывания узнаваема у Платонова также в характеристике главной героини рассказа «Фро» (1936): «- Фашистка она, что ль? — подумал про нее отец». ВРЧсприведенный фрагмент был заменен на «его дети, кроме Варвары, все более зверели, и сыновний человеческий дух в них угас совершенно» (с. 38).

«Расскажи другое!» — просит маленький Алексей одного рассказчика… —В повести «Детство» эта фраза обращена к «дяде Петру» (глава 9), одному из квартирантов дома, купленного дедом Кашириным.

С. 51.…«злоба, что лед, до тепла живет». —Пословица, адресованная бабушкой деду Каширину в ответ на его отречение от дочери, обвенчавшейся с будущим отцом Алексея: «Я одно свое думаю: ври больше, рыжий, — злоба — что лед, до тепла живет!» (глава 11).

СТРАДАНИЯ МОЛОДОГО ЕДИНОЛИЧНИКА(с. 52). —ЛО.1937. № 13. С. 3–6. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 409. Л. 1–11).

Машинопись с пометами редактора(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 410. Л. 1–7; с. 103–109).

Машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 410. Л. 7–14; с. 103–109).

Литературное обозрение. 1937. № 13. С. 3–6.

Датируется началом июня 1937 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 25 июня 1937 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Горбунов К.Семья //НМ.1936. № 11. С. 64–95; № 12. С. 73–96; 1937. № 1. С. 169–182. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию, с указанием номера журнала.)

Автограф содержит незначительную стилистическую правку. С автографа сделана машинопись с нумерацией страниц 103–109, предназначенная для одного из первых вариантов сборника литературно–критических статей Платонова (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572). По предварительному плану Платонов предполагал включить рецензию в готовящийся сборник статей под № 7(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 2), но не сделал этого.

Авторская правка в обоих экземплярах машинописи отсутствует. В первом экземпляре, предназначенном для журнала «Литературное обозрение», простым карандашом на полях отмечен ряд фрагментов, из которых в публикации исправлены два: в предложении «Мы не верим…» (наст. изд., с. 55) снят конец «и в родимые пятна»; в предложении «Это сочинение несвершенных дел…» (наст. изд., с. 55) словосочетание «по крайней мере» заменено на «в лучшем случае»(ЛО.С. 6). Кроме названных в текст при публикации внесен еще ряд исправлений: фрагмент предложения «…но пусть будет впоследствии, чтобы мы, читатели, хотя бы и сексуальным, так сказать, путем добрались…» (наст. изд., с. 53) заменен на: «…пусть хотя бы этим «чувственным» путем мы доберемся…»(ЛО.С. 3); вместо предложения «Оставляя в стороне вторую девушку — «полноватую» Соню Леушеву, обратимся к той же первой — Циле Штокман, потому что автор вскоре же показывает нам и душу ее» (наст. изд., с. 53) — напечатано: «Вскоре же автор «раскрывает» нам и душу Цецилии Штокман»(ЛО.С. 4); предложение «Если автор хотел здесь посеять подозрение в читателе к своему герою, Акиму Добычину, как скрытому врагу, то это еще целесообразно» (наст. изд., с. 53) — изменено и сокращено: «Допустим, что автор хотел здесь посеять подозрение в читателе к своему герою Акиму Добычину как скрытому врагу»(ЛО.С. 4). Снято предложение «Мы ведь заранее подозревали в Циле хорошую девушку, — такую, что автор не справляется с ней и поэтому не в силах ее окончательно испортить» (наст. изд., с. 54). Слово Платонова «бдительность» по отношению к чувствам Цили Штокман заменено в публикации на «сверхбдительность». Последнее предложение откорректировано: фрагмент «…целая бригада писателей, входящих в состав редколлегии…» (наст. изд., с. 56) заменен нейтральным словом «редколлегия»: «Неужели редколлегия журнала не может достигнуть уровня понимания хотя бы среднего современного читателя?»(ЛО. С.6).

Кузьма Яковлевич Горбунов (1903–1986) — прозаик, журналист. Родился в селе Паныпино Сызранского уезда Симбирской губернии в семье крестьянина. Окончил церковно–приходское училище и, уже после установления Советской власти, единую трудовую школу. В 1918 г. стал селькором газеты «Сызранский коммунар», впоследствии работал в серпуховской газете «Набат», ульяновских газетах «Пролетарские пути», «Красная жатва» и др. Стихи и рассказы писателя, посвященные теме деревни и составившие сборник «Шефовы сапоги» (1925), печатались в местных изданиях, а также в московских журналах «Красная нива», «Смена», «Молодая гвардия». Наиболее известное произведение писателя — роман «Ледолом» (1929), посвященный классовой борьбе в деревне. В предисловии к изданию романа Μ. Горький писал: «Автора можно поздравить — он написал интересную книгу. Просто, без молодецкого щегольства словами, без вычурных затейливых фраз он изобразил Октябрь в деревне. <…> …Книга Горбунова хороша и своевременна, как нельзя более»(Горький Μ.Хорошая книга //Горбунов К.Ледолом. Μ.: ГИХЛ, 1930. С. 3–4). После переезда в Москву в 1931 г. Горбунов включается в горьковские общественно–литературные проекты, сотрудничает с журналом «Наши достижения», участвует в подготовке Первого съезда писателей. (Информация дается по:КЛЭ,2; Кто есть кто в Сызрани: справочно–энциклопедическое издание / ред. — сост. Е. Мочалова. Самара, 2001. С. 198.)

Вторая часть повести «Семья» в журнале «Новый мир» не печаталась. Полностью повесть Горбунова была опубликована отдельным изданием:Горбунов К.Семья. Ч. 1 и 2. Повесть. Μ.: Гослитиздат, 1939.

Рецензии в печати на первую часть повести К. Горбунова «Семья» не выявлены. В фонде Союза писателей хранятся материалы о№ 13 и 14 «Литературного обозрения» за 1937 г. Помимо общей характеристики журнала («Прежде всего бросается в глаза отсутствие политического тона со стороны редакции:ни в том, ни в другом номере нет передовых статей, которые держали бы читателя в курсе тенденции политических вопросов»)здесь приводится отклик студента Литературного института Н. Д. Бочина на рецензию Платонова на повесть «Семья». Он посчитал повесть Горбунова «порочной», а рецензию Ф. Человекова — «вредной»: «Ф. Человеков мечется между тем, что «писания» К. Горбунова вредны, и тем, что К. Горбунов скоро будет пай–мальчик и в последующих двух частях исправит свои ошибки. Ф. Человеков не хочет понять того, что бы ни написал К. Горбунов в двух последующих частях, первая часть порочна от начала до конца. <…> Ведь совершенно ясно, что блудливая «бдительность» (кстати сказать, и сам Человеков берет это слово в кавычки) Цили по отношению к Акиму есть гнусная попытка со стороны автора «Семьи» пародировать важнейшее из важнейших — вопрос о необходимости бдительности в нашей стране на всех участках общественно–полезной деятельности». По мнению Бочина, Человеков «не хочет быть последовательным и, прикрывшись тогой толстовца, ждет очищения первой части от скверны через пришествие двух последующих частей. Ждет для самоутешения и самоуспокоения». Вывод Бочина категоричен: «Печатать статью Ф. Человекова было нельзя!..», а в конце своего обзора он дает общую оценку журналу «Литературное обозрение»: «Журнал архаичен, и на сегодня он не отвечает еще требованиям советского журнала. Он академичен — проходит мимо важнейших политических событий. Отдельные статьи прямо вредны (см. разобранную мною статью Человекова)» (Отдельные замечания по журналу «Литературное обозрение» //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 2. Ед. хр. 324. Л. 40, 41–43. Произведения Н. Д. Бочина печатались в 1930–1950–е гг.; см.: «Прыжок. Рассказы» (1931), «Военная гордость. Рассказы» (1951) и др.)

С. 52.Надо, вероятно, считать темой самый характер Акима Добычина, сына крестьянина, не видевшего отца уже тринадцать лет и собравшегося, в конце концов, поехать к нему — возможно, что автор в первой части «Семьи» сделал только подготовку, введение к своей теме, которую он и разовьет в дальнейшем читателю. —Во второй части повести тема получает свое развитие: Аким едет в родную деревню Лихачевку, мечтает о встрече с близкими, но начавшаяся жизнь в семье оказывается непростой. Отец его по–прежнему остается единоличником, прячет зерно и тайно продает его; брат женится на дочери богатого кулака, вещи и деньги которого спрятаны у Добычиных. Деревня, где живет семья Акима, за эти годы изменилась: большая часть жителей вступила в колхоз, герой видит сельпо, колхозную столовую, клуб. Стать колхозником Аким уговаривает и отца: «…приехал я в гости к единоличнику, уеду от колхозника»(Горбунов К.Семья. Μ., 1939. С. 194). Не сразу, но Аким уходит из семьи, становится заведующим колхозной хатой–лабораторией, собирается стать агрономом. В финале отец и брат Акима сознаются в своих проступках, отдают вещи и деньги и вступают в колхоз.

С. 52–53.«Девушка… покусывала губы — Низким грудным голосом сказала…»; «- У них все так хорошо — И да, и нет». —Цитируются фрагменты главы 1 повести (№11. С. 65).

С. 53.…ей мешает «бдительность»… —Понятие «бдительность» стало особо актуальным во второй половине 1930–х гг., начиная с политического процесса 1936 г., см. вступ. статью к коммент. книги, с. 555–559; примеч. к выступлению Платонова 1936 г., с. 1098–1100).

«Девушка влекла его загадочными складками — Акима всегда притягивала непонятность Цили». —Цитируется глава 1 повести (№ 11. С. 65).

С. 54.«- Но кто–то сидит в тебе, знаешь!.. — Кто–то темный»; «- Ты хочешь, чтобы я любила тебя — Где твои заслуги?»; «- Надо строже проверять себя — пока пусть она (любовь, очевидно. — А. П.) учит алгебру, летает по воздуху…» —Цитируются фрагменты главы 1 повести (№ 11. С. 66).

…«коротко обняла и поцеловала горячими, сухими губами»; «отрывисто прошептав: — Любить надо вот так, вот так». —Цитируются фрагменты главы 1 повести (№ 11. С. 67).

Три человека в повести — Таня, Закройщик (фамилия) и отец Акима — написаны почти хорошо. Правда, это жанровые, давно освоенные типы, которые изображать нетрудно, — в русской литературе есть огромный опыт по этой части, и для Тани, Закройщика и отца можно указать прототипы в прежней и современной литературе. —Из названных персонажей Таня и Закройщик являются второстепенными, эпизодическими, в то время как отец — один из главных героев. «Худая и чернявая Таня Рябова, похожая на грачонка», учится с Акимом на рабфаке. Девушка «страдала излишним любопытством, ее прямо–таки лихорадило от каждой передряги в чужой душе» (№ 11. С. 1718). Говорливая и любопытная Таня отчасти напоминает героинь произведений Н. В. Гоголя: Анну Андреевну и Марью Антоновну из комедии «Ревизор» (1835), «просто приятную даму» и «даму, приятную во всех отношениях» из поэмы «Мертвые души» (1841). Предшественником образа Авеля Наумовича Закройщика, заведующего дошкольным воспитанием в отделе народного образования, о котором в повести говорится: «Все свои посулы Закройщик позабывал, не сходя с места. Им помыкала сказочная беспечность. Ветры рассеянности непрестанно бушевали в его курчавой голове, начисто выметая впечатления окружающего» (№ 11. С. 26), — в классической литературе можно, очевидно, назвать Ивана Александровича Хлестакова из комедии Гоголя «Ревизор». У отца Акима, Евсея Добычина, «странного человека», в русской литературе XIX в. несколько предшественников. Своим «мелочным стяжательством»: «Он не ступал и двух шагов от дома без того, чтобы не вернуться с каким–нибудь, хотя бы грошовым, приобретением: то подберет на улице сломанную подкову, то поднимет ржавый гвоздь» (№ 11. С. 19–20) — герой напоминает помещика Плюшкина из поэмы «Мертвые души», которому, как и отцу Акима, «вещи пользу не приносили». А завет, который Евсей Добычин дает своему сыну Акиму, сдавая ребенка в детский дом, по смыслу повторяет и слова отца Павла Ивановича Чичикова из того же произведения, и напутствие отца Молчалина из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (1824): «Главное, молчи и всех слушайся. Колотушку принимай без слез, она мозгу шевелит. <…> Тебе чего от них надо? Не умереть и вырасти, а там — прощай, Макар, ноги зябнут». В результате Аким становится «образцом исполнительности и внимания» (№ 11. С. 23).

…Гулин изобрел новый способ обточки паровозных бандажей (а не колес, как думает автор). —Имеется в виду фрагмент главы 2 повести: «Гулин предложил мастерским дать оригинальную, более дешевую и быструю, систему обточки паровозных колес» (№ 11. С. 71).Бандаж —насадка из твердой стали (съемное стальное колесо) на колесную пару, основной элемент ходовой части подвижного состава.

«Деповец (Гулин) не унимался — Как же теперь?»; «”Даже Гулину известно — а яне знаю», — все больше раздражался Аким». —Цитируются фрагменты главы 2 повести (№ 11. С. 71). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 55.Мы относимся к крестьянам, в том числе и к единоличникам, с меньшим упрощением. —В начале 1930–х гг. политика партии по отношению к крестьянству изменилась. На Первом Всесоюзном съезде колхозников–ударников, проходившем 15–19 февраля 1933 г., И. В. Сталин поставил перед всеми колхозами задачу «облегчить доступ в колхозы тем единоличникам, которые добывают свой хлеб честным трудом»: «Я не против того, чтобы принимали в колхоз с разбором. Но я против того, чтобы закрывали путь в колхозы всем единоличникам без разбора. Это не наша, не большевистская политика. Колхозники не должны забывать, что они сами были недавно единоличниками». В докладе на Втором Всесоюзном съезде колхозников–ударников (11–17 февраля 1935 г.) заведующий сельскохозяйственным отделом ЦК ВКП(б) Я. А. Яковлев, напомнив слова Сталина, отметил, что «за последние два года дело с приемом в колхозы честных единоличников двинулось вперед. Число колхозных дворов увеличилось на 1,7 млн дворов и достигло на 1 января 1935 г. 16,5 млн», и поставил вопрос о том, «чтобы колхозы пошли на некоторое снисхождение по отношению к оставшейся части честных единоличников», так как «в интересах колхозов, чтобы единоличники, ныне оттесненные в деревне на второстепенные позиции, вступили в колхозы» (Второй Всесоюзный съезд колхозников–ударников. Стенографический отчет. Μ., 1935. С. 17–18). В свою очередь колхозникам была предоставлена возможность иметь свое маленькое личное подсобное хозяйство. Новый «Примерный устав сельскохозяйственной артели», утвержденный СНК СССР и ЦК ВКП(б) 17 февраля 1935 г., содержал раздел «О земле», где указывалось, что «из обобществленных земельных угодий выделяется в личное пользование каждого двора по небольшому участку в виде приусадебной земли (сад, огород)». Размеры личной земли колебались от % до /2 га и даже 1 га, «в зависимости от областных и районных условий» (там же, с. 239). В течение последующих лет районным земельным отделам, исполнительным комитетам и сельсоветам вменялось в обязанность «интересоваться вопросами, как идет подготовка семян в единоличных хозяйствах, отремонтированы ли плуги, бороны, и др.»(Горбунов Т.Забыли о единоличниках // Правда. 1937. 31 марта. С. 3).

«Зачем науки, если я не знаю — неотвязно стояло в голове»… —Цитируется глава 11 повести (№ 12. С. 93).

«Ты молодец, Аким! — Добычин сморщился». —Цитируется глава 14 повести (№ 1. С. 181).

О ГРАНДИОЗНОМ, НО НЕУЛОВИМОМ(с. 57). —ЛО.1937. № 15. С. 1119. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Творчество». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 398. Л. 1–20. Под заглавием «Грандиозное — пока неуловимо»).

Машинопись с авторской правкой(ИРЛИ.Ф. 780. Оп. 1. Ед. хр. 79. Л. 1–13; с. 116–128. Под заглавием «Грандиозное — неуловимо»).

Литературное обозрение. 1937. № 15. С. 11–19.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 401. С. 84–94. Под заглавием «О грандиозном, но неуловимом»).

Датируется началом июля 1937 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 25 июля 1937 г.).

Печатается по автографу с исправлением заглавия по машинописи.

Рецензируемое издание:

Панферов Ф.Творчество // Октябрь. 1937. № 2. С. 5–55; № 3. С. 5–151. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию, с указанием номера журнала.)

Автограф рецензии имел заглавие «Грандиозное — пока неуловимо» и содержал библиографические сведения о рецензируемом произведении. Машинописи, сделанные с автографа, не выявлены.

Рецензия напечатана в № 15 журнала «Литературное обозрение» за 1937 г. с указанием выходных данных первой публикации романа в журнале «Октябрь». При подготовке к публикации в рецензию вносились исправления. Видимо, с целью смягчить критический тон автора добавлены фрагменты, указывающие на достоинства романа «Творчество». Так, после предложения «Странно еще, что под словом «техника» — в качестве темного чувства)» (наст. изд., с. 57–58) новый абзац начинался с хвалебных слов о писателе Панферове: ««Бруски» Панферова справедливо считаются активом советской литературы, одним из тех ее лучших произведений, которые открыли новый мир борьбы и строительства. Поэтому завершение этого произведения, появление четвертой его части вызывает большой интерес»(ЛО.С. 12). Отметив «преобладание в натуре Ждаркина, Стешки» и других персонажей «элементов физиологии, сексуальности, прямого зверства», Платонов недоумевал: «Ведь Ждаркин — большевик, член ЦИКа, секретарь горкома — он отличный работник, организатор» (наст. изд., с. 59). После этих слов в публикации вставлено: «Когда Панферов показывает своего Ждаркина, как секретаря горкома, его деятельность на стройке в деревне, его борьбу с троцкистской сволочью, он часто находит простые и глубокие слова, раскрывающие некоторые черты большевика. Но…»(ЛО. С.12). Далее в журнальном варианте рецензии следовало предложение: «…мы хотим сказать, что в «Творчестве» автор, к сожалению, очень часто заменяет изображение «внутренней» натуры Ждаркина, наиболее существенных, специфических, наиболее драгоценных для читателя черт человека–большевика, описанием «роскоши естества»»(ЛО. С.12), — которое заменило категоричное суждение Платонова: «Мы хотим сказать, что во «внутренней» натуре Ждаркина нет наиболее существенных, специфических, наиболее драгоценных для читателя черт человека–большевика» (наст. изд., с. 59). В абзац «Здесь действительно дано — что он столь редко характеризуется таким образом» (наст. изд., с. 63) добавлен положительный пример из романа: «Также хорош эпизод с пожаром на торфоразработках»(ЛО. С.16). Исчезли из текста Платонова предложения: «Одной деловитостью, одной мужественностью Ждаркина тут делу не поможешь — страстными бывают не только люди, но и животные» (наст. изд., с. 59); «Фаллос может и должен — мачту для знамени» (наст. изд., с. 59); «…до этого Ждаркин как тип человека и большевика — из чтения романа не получаешь уверенности» (наст. изд., с. 61). Сокращены и некоторые цитаты из романа Панферова, снабженные комментарием Платонова, который, очевидно, показался редакторам журнала неуместным. Например, к цитате: «Все эти люди, как и Кирилл, непосредственно связанные с действительностью — садиться или не садиться за стол, уставленный яствами» — Платонов дал комментарий: «Здесь большое упрощение дела — такая ссылка на авторитет народа, чтобы автору романа сразу избавиться от художественной работы, дискуссионна» (наст. изд., с. 61). И цитата, и комментарий в публикацию не вошли. Снято и заключительное предложение рецензии: «Мы подождем» (наст. изд., с. 65).

Сохранившаяся машинопись, с нумерацией страниц 116–128, готовилась к раннему варианту состава книги литературно–критических статей Платонова; в наброске «Порядок помещения материала» статья о Панферове числилась под № 9 (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572). Текст машинописи почти полностью совпадает с журнальным, хотя есть небольшие разночтения: в предложении «Читатель бы в этом случае ясно понял — мало похож на Ждаркина, созданного Панферовым в «Творчестве»» (наст. изд., с. 61) вместо слова «мало» напечатано «очень во многом не похож»; в предложении «Мы не против достатка в жизни — и нам с ними не страшно» (наст. изд., с. 64) вместо «Ждаркина и Стешки» напечатано только «Стешки»; в последнем абзаце в предложение «…писатель Ф. Панферов справился с той великой энциклопедической темой…» (наст. изд., с. 65) добавлено «…писатель Ф. Панферов в своем новом произведении справился…» Заглавие машинописи «Грандиозное — неуловимо» зачеркнуто простым карандашом, вместо него Платоновым вписано новое — «О грандиозном, но неуловимом». Появляется новая заключительная фраза: «Желаем ему в этом успеха», — отсутствовавшая в публикации. В машинопись внесена незначительная орфографическая правка простым карандашом.

В книге «Размышления читателя» Платонов возвращается к тексту автографа, который печатает под заглавием «О грандиозном, но неуловимом».

Федор Иванович Панферов (1896–1960) — писатель. Родился в селе Павловка Саратовской губернии (ныне — райцентр Ульяновской области) в семье крестьянина. Учился в учительской семинарии, Саратовском университете (1923–1925). Работал в редакции уездной газеты, был уполномоченным уисполкома, секретарем уездного комитета партии, организатором сельскохозяйственной коммуны, лектором. С 1924 г. редактор «Крестьянского журнала», с 1931 г. и до конца жизни (с небольшим перерывом) — редактор журнала «Октябрь». Входил в РАПП. Член ВКП(б) с 1926 г. Наиболее известное произведение — роман «Бруски», в четырех книгах: «Оборотни. Книга 1» (1928), «Плотина. Книга 2» (1931), «Твердой поступью. Книга 3» (1933), «Творчество. Книга 4» (1937). В годы Великой Отечественной войны писал очерки, рассказы, повести. Получил Государственную премию СССР за роман «Борьба за мир» (1945–1947). В 1950–е гг. работал над трилогией «Волга–матушка». (Информация дается по:ЛЭ, 8; КЛЭ,5.)

Отдельной книгой роман «Творчество», работа над которым продолжалась с 1928 по 1936 г., вышел в 1937 г. Он был включен во второй том издания:Панферов Ф. И.Бруски. Роман: в 2 т. Μ.: Гос. изд–во «Художественная литература», 1936–1937.

О своей работе над романом «Бруски» Панферов рассказывал подробно на обсуждении романа «Творчество», которое проходило вскоре после его публикации в журнале «Октябрь» (13, 14, 21 и 22 мая 1937 г.) в Доме советского писателя. По словам Панферова, он «работал над «Брусками» десять лет и собирал материал для «Брусков» всю свою жизнь», «наблюдал за страной, переписывался с сотнями людей, с колхозами». Роман писался с «определенной установкой»: автор стремился «своим произведением помочь народу найти наилучшие методы борьбы с врагом… разобраться в сложных вопросах жизни». Его задачей было «дать такую книгу о крестьянах, чтобы она потрясла читателя, чтобы она явилась вкладом в нашу литературу»(Панферов Ф.Десять лет //Кр. новь.1937. № 7. С. 223–224).

После первых двух дней обсуждения романа «Творчество» в «Литературной газете» появился обзор дискуссии: «Из пятнадцати человек, высказавшихся на обсуждении, только один занял отрицательную позицию в отношении романа — т. Н. Асеев. <…> Остальные ораторы, расходясь в частностях, признавали «Творчество» большой удачей Панферова». Основными особенностями романа были названы «его страстная партийность», «смелость изображения трудностей коллективизации», «широта охвата действительности», «убедительность художественного обобщения». С. Динамов, С. Скиталец и другие «отметили язык этой части, индивидуализированный, освобожденный от шлака, отпровинциализмов». Правда, по мнению И. Разина, «автор еще не может освободиться от грубых словечек». «Одной из лучших побед Панферова–художника» был назван образ Стеши, «один из самых обаятельных образов новой женщины в советской литературе» (Дискуссия о романе Ф. Панферова «Творчество» //ЛГ.1937. 15 мая. С. 6. Подпись:Т. М.).Итоги дискуссии были подведены в «Литературной газете» от 5 июня. Автор отметил, что все четыре вечера обсуждения зал был полон: «Это значит, что читатель уже до выхода романа отдельным изданием проявлял интерес к нему. Однако абсолютно не заинтересовались писатели и критики». В обзоре указывалось на некоторую «односторонность» дискуссии: О. Войтинская, Μ. Голодный, И. Нович «дали интересный анализ достоинств романа, но не обнаружили остроты мысли там, где они останавливались на недостатках». «Наиболее значительным» называлось выступление В. Кирпотина, в котором «серьезный и правильный анализ сочетался с прямотой суждений», а о недостатках романа «говорилось в полный голос»(ЛГ.1937. 5 июня. С. 4).

Материалы дискуссии о романе печатались в журнале «Красная новь» (1937. № 7). Открывший обсуждение А. Фадеев назвал четвертую книгу «Брусков» «шагом вперед в художественном развитии ее автора», подчеркнул, что «книга эта, несмотря на ряд присущих ей крупных недостатков, движет вперед дело советской литературы». «Несомненным достоинством» романа «Бруски» в целом Фадеев считал «огромный опыт наблюдения над жизнью деревни и смелость в изображении этой жизни», а оборотной стороной такой авторской смелости стали, по его мнению, «недостаточная сила обобщения, перегрузка сырым материалом, недостаточное чувство меры и художественного такта» и т. п.(Фадеев А.Слово в дискуссии //Кр. новь.1937. № 7. С. 205–209). В. Кирпотин предложил рассматривать «Бруски» в контексте советской литературы, поставив роман Панферова в ряд таких «эпических романов», как «Тихий Дон» и «Поднятая целина» Шолохова, «Последний из Удэге» Фадеева. «Идейный замысел» этих романов определяется, по мнению критика, «смыслом классовой борьбы в стране», в отличие от произведений, например, Вс. Иванова и Л. Леонова, где художники не в силах «прямо в лоб поставить основные вопросы политической жизни». Однако не везде Панферов, описывая классовую борьбу, «проявляет настоящий советский партийный оптимизм»: «можно и нужно подправить страницы», посвященные восстанию против коллективизации и голоду в деревне. Много внимания Кирпотин уделил росту личности Ждаркина от начала романа до его четвертой книги, где герой «в первый раз приобрел большой внушительный характер». В то же время в ряде сцен, особенно в изображении личной жизни героя, проявляются «отсутствие достаточной писательской культуры и, вследствие этого, ошибки вкуса». Все это тем не менее не мешает Кирпотину признать «четвертую книгу самой сильной из всех частей романа» (там же, с. 209–215). Другие выступавшие подчеркивали «интернациональное значение романа «Бруски»» (В. Ильенков), «мастерски написанные образы врагов» (А. Исбах) и другие достоинства книги. Они также внесли ряд замечаний, в частности указали на «недоработанность образов» многих героев, например Богданова и художника Арнольдова (Ильенков), комсомольца Якунина, участников партийной конференции (Исбах) (там же, с. 217–223). Авторы появившихся позднее критических статей, по существу, повторяли сказанное на обсуждении в Доме советского писателя, отмечая лишь некоторые новые детали.

Спустя почти год после публикации рецензии Платонова в августовском номере журнала «Звезда» за 1938 г. появился отклик на нее — большая статья Кл. Лавровой «Тема социализма у Панферова». Автор статьи стремился «защитить писателя» от несправедливых суждений критики: ««Дерзкая» заявка писателя в самом размахе содержания романа», его «реальная, животрепещущая современная проблематика» послужили, по мнению Лавровой, причиной того, что вокруг романа была «искусственно создана» «нездоровая атмосфера литературной «дискуссии»…»(Лаврова К.Тема социализма у Панферова // Звезда. 1938. № 8. С. 182). Рецензия Платонова взята Лавровой как пример неглубокого понимания романа: «Соблазнившись… «эпизодическим» анализом, рецензент «Литературного обозрения», Ф. Человеков, естественно, оказался не в состоянии свести частные замечания к вполне убедительному единству». Видя в рецензии Платонова некоторые достоинства: «В противовес бессодержательной сладкописи иных отзывов (вроде рецензии Ад. Волкова в «Известиях») она содержит ряд остроумных и верных замечаний», — Лаврова тем не менее упрекает автора: «Но, ограничив себя разбором отдельных эпизодов и обязанностью наиболее тщательно обосновать свои высказывания об ошибках и неудачах писателя, Ф. Человеков должен был поэтому остерегаться категоричных общих выводов. Отсюда — его постоянные оговорки и вежливая маскировка сурового приговора роману Панферова». В качестве примера «маскировки» Лаврова приводит оценку Платоновым героя романа, Кирилла Ждаркина, и сопоставление его с автором романа — писателем Панферовым: «Характеризуя Ждаркина по прямой аналогии с Хлестаковым, осуждая его «легкость» «в труде, в действиях, в творчестве»», Человеков «выражает уверенность, что ждаркинский способ строительства и творчества не имеет ничего общего со способом литературной работы тов. Панферова». Логически же «выходит, что и у Панферова — тоже «легкость» в реализации своих замыслов», хотя Человеков «не однажды отзывается о Панферове как о «человеке ума»». В результате «Ф. Человеков приходит к довольно мрачному выводу, что… Панферов справился со своей энциклопедической темой «лишь отчасти, лишь поверхностно»». Форма платоновской рецензии тоже не удовлетворила Лаврову: «Многие суждения рецензента остаются неразгаданными», «вся рецензия написана довольно фантастическим языком». В целом «выступление Ф. Человекова… требует существенных поправок» (там же, с. 185–186).

С. 57.«Хорошо было то, что Арнольдов (художник, друг Кирилла Ждаркина. — А. П.) — закидали его вымышленными обвинениями…» —Цитируется «Звено третье» — одна из глав романа «Творчество», которые Панферов обозначал словом «звенья» (№ 3. С. 98).

…ум писателя еще не настолько «усдоблен», то есть обогащен действительностью — автор «доспеет» этого в будущем. —Платонов частично имитирует язык романа Панферова «Бруски», в четвертой книге которого, во многом очищенной от диалектизмов и просторечий, все же сохранились слова, отсутствующие в русском литературном языке: «страхила», «материха», «костерить», «ушлый» (№ 2. С. 5–16) и др. Ирония Платонова отсылает к дискуссии о языке, широко развернувшейся в центральной печати в начале 1934 г. и начатой именно спором о романе Панферова — его третьей книге «Твердой поступью»; вес дискуссии придало участие в ней Горького, который строго осудил Панферова, выступающего в качестве «учителя» и «советчика» по «производству литературного брака», и призвал «бороться против засорения русского литературного языка неудачными «местными речениями» и вообще словесной шелухой»(Горький Μ.По поводу одной дискуссии //ЛГ.1934. 28 янв. С. 2).

…например, баранки руля у гусеничного челябинского трактора… —Платонов указывает на ошибку Панферова в «Звене седьмом»; см.: «Пошел! Пошел! Пошел! — шептала Стешка, крепко впиваясь тонкими пальцами в баранку руля, хотя этого вовсе и не надо было делать: легкий поворот баранки моментально в любую сторону поворачивал массивное, тяжелое тело трактора» (№ 3. С. 93). У трактора этой модели рулевое управление осуществляется при помощи рычагов.

С. 58.…«наливную бодрость»; «Хочу тебя испить»; «Пей. Пей вволю, — сказала она»; «Ох, слонушка мой»; «Смотри, Кирилл. — Значит, скоро». —Цитируются фрагменты «Звена первого» (№ 2. С. 6).

…«Ого–го–го! Ого–го–го! Черт возьми все на свете!»… —Цитируется «Звено первое» (№ 2. С. 8).

…в духе Рубенса и Микель–Анджело (последнего поминает и сам автор). —Великий итальянский живописец и скульптор Микеланджело Буонарроти упоминается Панферовым в эпизоде романа, где Ждаркин рассказывает жене о картине художника, которую он видел в Италии. Далее в статье Платонов приводит текст этого эпизода. Во время дискуссии о романе «Творчество» в Доме советского писателя Панферов обосновал свой художественный метод, сравнив изображение людей у двух великих художников — Рафаэля и Микеланджело — и отметив, что предпочитает не «розовые тона» первого, а мощь и «глыбистость» второго из них: «…не надо стыдиться показывать обнаженное человеческое тело, обнаженные людские отношения. Тут мы должны многому поучиться и у Шекспира, и Микель–Анджело, и у Л. Толстого»(Панферов Ф.Десять лет. С. 222–224).

…«сняв с жеребца седло, уздечку — глаза у него налились кровью…» —Цитируется «Звено первое» (№ 2. С. 8).

«В Италии я видел картину — ручищи… силач»; «Как ты?»; «Угу. Грузчик»… —Цитируются фрагменты «Звена первого» (№ 2. С. 7). В эпизоде отразились впечатления самого Панферова; см.: «Когда я был в Италии, мне посчастливилось быть в комнате Микель–Анджело. <…> …Меня творчество Микель–Анджело потрясло, особенно его картина «Пришествие страшного суда».Я доэтого привык видеть Христа нарисованным с нежными ручками, ножками, со скорбным взглядом страдальца; святых — таких же хлюпиков в венчиках; грешников — рваных и грязных. А тут — никакой скорби, никакого смирения. На самом верху, почти под потолком, сидит Христос. Это могучий человек, не только внутренне, но и физически. Он вскинул над собой руку, чуть повернулся к грешникам, и все его существо кричит: «Убирайтесь от меня!Я свами нахожусь в самой жестокой борьбе». <…> Меня эта картина потрясла своей «глыбистостью», «обнажением человеческих чувств»»(Панферов Ф.Десять лет. С. 225).

Тут же Стешка косвенно, а в глубине романа и явно, сравнивает себя с Евой (и Ева оказалась туловищем похуже Стешки). —Речь идет о диалоге героев в «Звене первом»: «А она красивая, Ева, Кирилл? — Не завидуй» (№ 2. С. 7), а также об эпизоде в «Звене втором», где Стешка находит картину «Страшный суд» в книге Р. Мутера «Всеобщая история живописи» и рассматривает ее, сравнивая свою внешность с внешностью Евы: «Да, есть что–то общее. Бедра? Талия? И даже вот этот красивый овал боков и все тело — сильное, дышащее материнством. Только у Евы тело старее» (№ 2. С. 36–37).

С. 58–59.…как объяснить преобладание в натуре Ждаркина, Стешки и других персонажей романа элементов физиологии, сексуальности, прямого зверства… —«Физиологизм» романа во время дискуссии в Доме советского писателя подчеркивал Асеев: «…возьмите эти физиологические моменты, эти роды, эти ласки, это анатомирование тела и самой плоти, которое там безмерно напихано». По мнению Асеева, чрезмерный интерес к физиологии объясняется «свойственным некоторым писателям, в том числе и Панферову», ошибочным убеждением, что «мать сыра земля даст им силу тяги земной, которая начинит роман настоящей, единственной и неповторимой силой», — убеждением, происходящим от «отсутствия писательской культуры»(Кр. новь.1937. № 7. С. 215–217).

С. 59–60.«Земля стонала, как стонет мать — под корень рубили устои»; «Эх, перевернуть бы весь мир — кровью его омыть себя»; «И надо — хошь нехошь — скакать около костров…» —Цитируются фрагменты «Звена первого» (№ 2. С. 17).

С. 60.«А Павел Якунин — Он вовсе не думал…»; «Эй! Ши–ря! Куваев гуляет!»; «Вы ведь кто? — И бурдяшенцы избили Егора до полусмерти»; «Иони не хотят жить — если мы им преградим путь»; «Лучше теперь пролить пот — в море крови»; «Смятения кончились — наступать без промедления». —Цитируются фрагменты «Звена первого» (№ 2. С. 17, 18, 21).

С. 60–61.Великолепна по простоте и прямодушию сцена, изображающая руководителей партии. — А здесь мы имеем неудачу автора. —В романе показаны реальный руководитель партии — Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. В. Сталин и вымышленный герой — помощник Сталина Сергей Петрович Подклетнов. По поводу «изображения вождей партии и народа» в дискуссии в Доме советского писателя были высказаны разные точки зрения. С. Скиталец считал, что «эта смелость себя оправдала». Другого мнения придерживались А. Макаренко и С. Динамов, увидевшие «много существенных недостатков» (Дискуссия о романе Ф. Панферова «Творчество» //ЛГ.1937. 15 мая. С. 6. Подпись:T. M.).По словам А. Фадеева, «этот образ, образ великого вождя и друга тружеников всей земли, может быть дан только в показе того прекрасного и высшего сочетания нового социалистического гуманизма с богатством политического разума, какового сочетания нет у Панферова»(Фадеев А.Слово в дискуссии //Кр. новь.1937. № 7. С. 208). Признавая, что «образ товарища Сталина, данный автором, не удовлетворяет тем высоким требованиям, которые читатель предъявит к писателю, взявшемуся за эту важнейшую, трудную и ответственную тему, критик П. Березов все же отметил заслугу Панферова в том, что «он одним из первых попытался любовно показать облик величайшего вождя человечества, причем некоторые характерные черты этого облика запечатлены в романе весьма живо, ярко и правдиво»(Березов П.«Творчество» Ф. Панферова // В помощь сельскому библиотекарю и читателю. 1937. № 9. С. 66).

С. 61–62.«Вот недавно у нас с тобой — он тебе свернет шею»; «Все эти люди, как и Кирилл — за стол, уставленный яствами»; «- Так и валяй — у ево карман богатый»; «Кирилл закружился… — в обмен на уголь десять вагонов овчин». —Цитируются фрагменты «Звена первого» (№ 2. С. 24).

С. 62.Ропак —отдельная льдина, стоящая ребром среди ровной поверхности льда, обломок льда, образующий надводную часть торосов.

Кирилл «наплел» Наркомздраву, «что на площадке (строительства. — А. П.) свирепствует малярия — построил великолепный стадион»; «До его прихода на завод — чистых, с вкусными, но дешевыми блюдами». —Цитируются фрагменты «Звена первого» (№ 2. С. 27).

У одного известного литературного героя была «легкость в мыслях необыкновенная». —Имеется в виду Иван Александрович Хлестаков — герой комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» (1835).

«Анализ… Кирилл начал с себя — и надо поднять в народе»… —Цитируется «Звено первое» (№ 2. С. 27).

С. 63.«Кирилл ясно понимал — поезд грозил бы задавить и его». —Цитируется «Звено второе» (№ 2. С. 45).

Сравнивая гидравлический способ добычи торфа с фрезерным, он пишет: «Никакой мощи и красоты тут (в добыче торфа фрезерным способом) не было, но способ этот давал продукцию раза в два дешевле, нежели гидроторф, и, главное, был доступен каждому». Совершенно верно. —Цитируется «Звено второе» (№ 2. С. 48). Пояснение в скобках принадлежит Платонову. Панферов сравнивает гидравлический способ добычи торфа, использующий для размывания торфяных пластов мощную струю воды, который был изобретен в 1910–е гг. инженерами Р. Э. Классовом и В. Д. Кирпичниковым, и фрезерный, разработанный советскими учеными И. А. Роговым и Н. А. Ушаковым в 1922–1923 гг. и осуществляющийся с применением электрического прибора — ножевого фрезера. От гидроторфа фрезерный способ отличается низкой себестоимостью и трудоемкостью, коротким технологическим циклом. Проблему несовершенства гидравлического способа Платонов поднимает в очерке «Вольтова дуга (Рассказ об ударниках–изобретателях)» (1931), написанном по материалам поездки на электростанцию им. Р. Э. Классона. Герои очерка предлагают применить для добычи торфа вольтову дугу — новый способ сварки и резки металлов электрическим пламенем, разработка которого осуществлялась в СССР в начале 1930–х гг. (подробно см.:Сочинения, 4(2). С.98–103, 568–571). Предложение использовать вольтову дугу для добычи и просушки торфа, а также других практических задач принадлежит самому Платонову и его брату П. Климентову; см. статью «Овладеем техникой вольтовой дуги! (В порядке предложения)» (там же, с. 450–452; 812–813).

Описывая устами Ждаркина Париж, автор ограничивается кафе педерастов, проституцией, менее подробно касается безработицы — и все. —Имеется в виду рассказ Кирилла Ждаркина о Париже из «Звена четвертого»: «- Город? Трудно передать. Там все улицы — кафе. Массы кафе. Кафе журналистов, кафе поэтов, кафе торгашей, кафе мелких жуликов, кафе крупных жуликов. <…> Кафе педерастов. <…> Мне вдруг показалось, что я снова на Эйфелевой башне и оттуда вижу перед собой изумительный город… И вот — проституция, безработица… Это угроза для любого парижанина. <…> И в этом весь ужас. Ужас, которого мы в своей стране не знаем» (№ 3. С. 52).

С. 63–64.«Стешка села в жесткий вагон… — молить его о том, чтоб он все забыл…» —Цитируется «Звено пятое» (№ 3. С. 68–69).

С. 64.…головокружение от успехов… —Отсылка к статье И. В. Сталина «Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения», опубликованной в газете «Правда» 2 марта 1930 г. В статье указывалось на «перегибы на местах» при проведении коллективизации в деревне: нарушение принципа добровольности, преждевременное насаждение сельскохозяйственных коммун, игнорирование местных условий и др.

…установление мирового рекорда беспосадочного перелета в 26 000 километров (автор работает с явным запасом на близкое будущее)… —Отсылка к сюжету романа «Творчество» и нескольким реальным событиям 1936 и 1937 гг. Павел Якунин, один из героев романа «Творчество», рассказывает о своем «полете Москва — Ростов — Тифлис, побережье Каспийского моря… Алатау… Памир, Дальний Восток»: «Если нам удастся горючее принять в воздухе, мы не сделаем посадки и полетим дальше — на Север, через Арктику» (№ 3. С. 108, 117). В заключительных главах романа Якунин «со своими товарищами уже закончил героический беспересадочный полет через леса, знойные степи, жаркие пустыни, через горы, через суровый север» (там же, с. 128). Он возвращается в Москву, ему присваивают звание Героя Советского Союза (там же, с. 132–134).

В основе этой сюжетной линии романа лежат события лета 1936 г. — беспосадочный дальний полет летчиков В. П. Чкалова, Г. Ф. Байдукова и А. В. Белякова по маршруту Москва — Баренцево море — Земля Франца–Иосифа — мыс Челюскина — Петропавловск–на–Камчатке — Николаевск–на–Амуре — Рухлово — Чита (Правда. 1936. 21 июля. С. 1). «Беспримерный в истории человечества дальний перелет» на самолете АНТ–25 продолжался 56 часов 20 минут, преодолено было расстояние в 9374 километра (Там же. 23 июля. С. 1). 25 июля было опубликовано Постановление ЦИК СССР о награждении экипажа самолета: Чкалову, Байдукову и Белякову были присвоены звания Героев Советского Союза, они были награждены орденом Ленина (Там же. 25 июля. С. 1).

Хронологически события финала романа отнесены в будущее: они происходят летом 1937 г. Слова Платонова о «близком будущем» относятся уже к достижениям авиации этого времени, хотя и тогда расстояние в 26 000 километров еще не было преодолено. 18–20 июня 1937 г. экипаж самолета АНТ–25, в составе командира В. П. Чкалова, второго пилота Г. Ф. Байдукова и штурмана А. В. Белякова, совершил новый беспосадочный перелет по маршруту Москва — Северный полюс — Северная Америка (Правда. 1937. 19 июня. С. 1). В центральных газетах перелет широко освещался; см.: «Над полюсом неприступности, где никогда еще ни один самолет не летал, продолжали свой триумфальный путь герои, и больше не стало «полюса неприступности»: он побежден большевиками» (Советские богатыри // Там же. 21 июня. С. 1); «Вся страна горячо приветствует сталинских питомцев — Чкалова, Байдукова и Белякова и поздравляет их с успешным завершением героического беспосадочного полета» (Там же. 22 июня. С. 1). Заявленная цель, мировой рекорд, тогда достигнута не была, но была обозначена другая цель — «исследовать и проверить возможность установления регулярной связи и сообщения по наикратчайшему направлению между двумя великими странами, расположенными в двух полушариях. Путь этот лежит через Северный полюс»(Алкине Я.Задача решена // Там же. 21 июня. С. 2).

Абсолютный мировой рекорд дальности беспосадочного полета был установлен 12–14 июля 1937 г.: самолет АНТ–25 совершил трансатлантический перелет Москва — Северный полюс — Сан–Джасинто (США). Экипаж, в составе командира, летчика–испытателя М. М. Громова, второго пилота А. Б. Юмашева и штурмана С. А. Данилина, преодолел за 62 часа 17 минут 11,5 тысяч километров (10 148 километров по прямой). Члены экипажа Юмашев и Данилин были удостоены звания Героев Советского Союза, а Громов был награжден орденом Красного Знамени; звание Героя Советского Союза ему было присвоено в 1934 г. за рекордный по дальности и продолжительности перелет по замкнутому маршруту — 12 411 километров.

…мечта о стратосфере… —Имеются в виду мечта Павла Якунина «о полете в стратосферу» (№ 3. С. 117) и реальные события 1933–1934 гг. 30 сентября 1933 г. экипаж стратостата «СССР–1», в составе К. Д. Годунова, Г. А. Прокофьева и Э. К Бирнбаума, достиг высоты 19 километров над уровнем моря. На 22 километра над уровнем моря 30 января 1934 г. поднялся стратостат «Осоавиахим–1». Члены экипажа: командир П. Ф. Федосеенко, бортинженер А. Б. Басенко, научный сотрудник И. Д. Усыкин — погибли.

…борьба с оппозицией и разгром ее… —В начале романа, в «Звене первом», действие которого отнесено в 1920–е гг., речь идет о «правой оппозиции»: «Появились течения. Одно из них во главе с Бухариным яро напало на программу Сталина, стремясь убедить весь мир, что программа эта непременно приведет государство к катастрофе. <…> К Бухарину присоединились Рыков, Томский, Угланов» (№ 2. С. 10–11). Разгром «правой» оппозиции Бухарина был проведен на апрельском пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в 1929 г.

В связи с упоминанием в «Творчестве» Каменева и Зиновьева «со своими программами» (№ 2. С. 22), на обсуждении романа было отмечено, что Панферов сумел «заметить некоторые тенденции уже тогда, когда они еще не обнаружились во всей своей сущности»: «Панферов в «Творчестве», написанном еще до августовского процесса троцкистских бандитов Зиновьева, Каменева и других, сумел учесть уроки борьбы с контрреволюционными двурушниками»(ЛГ.1937. 5 июня. С. 4).

С. 65.…есть даже искусственно–лысый журналист — вредитель Бах, нечто вроде Авербаха. —Речь идет о персонаже романа — журналисте местной газеты, по фамилии Бах; см. портрет Баха в «Звене первом»: «Он носился по настилам, по лестницам, по перекидным доскам через секции, мелькая лысой головой, поблескивая пенсне» (№ 2. С. 33).АвербахЛеопольд Леонидович (наст. имя Исер–Лейб Меер–Шоломович Авербах; 1903–1937; репрессирован) — литературный критик, один из основателей и генеральный секретарь Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП; 1921–1928), с 1928 г. — Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП; 1928–1932). В апреле 1937 г. Авербах был арестован по обвинению в участии в антисоветской заговорщицкой и террористической организации. Борьба с «авербаховщиной» широко освещалась в центральной печати 1937 г. (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 659–660). В дискуссии о романе Панферова «Творчество» отмечалось хорошее изображение «галереи вредителей, врагов народа — Жаркова, Лемма, Баха (в последнем легко распознать Авербаха)»(ЛГ.1937. 15 мая. С. 6).

…автор делает еще такое «допущение»: он приписывает инициативу некоторых начинаний всесоюзного значения своим героям, тогда как исторически существуют действительные инициаторы этих начинаний, которые не собирались служить героями у романиста. —Возможно, Платонов подразумевает описанное в романе «Совещание знатных людей страны» в Кремле, на которое приглашены герои произведения Никита Гурьянов, давший «урожай 343 пуда с гектара», и Стеша, Степанида Степановна Огнева, «лучшая трактористка Союза», «со своей женской бригадой выпахавшая на каждый трактор 1317 гектара» (№ 3. С. 108). Их избирают в президиум, награждают орденами, они выступают, беседуют со Сталиным (там же, с. 119–120). В образе Стеши узнается первая женщина–тракторист П. Н. Ангелина, бригадир женской тракторной бригады Старобешевской МТС Донецкой области. Это была единственная женщина среди награжденных орденом Ленина на Совещании передовиков урожайности по зерну, трактористов и машинистов молотилок, которое проходило в Кремле с 27 по 30 декабря 1935 г. в присутствии тов. Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова, Орджоникидзе и других партийных руководителей (Правда. 1935. 28 дек. С. 1; 31 дек. С. 1). В своем выступлении Ангелина сказала: «…бригада выполнила свое слово, данное вождю и учителю товарищу Сталину на Втором съезде колхозников–ударников сделать на трактор 1200 гектаров. <…> Бригада из десяти человек дала в среднем 1225 гектаров» (Там же. 29 дек. С. 2). В этом же ряду и другие созданные Панферовым образы героев романа «Творчество»: прототипом образа Павла Якунина и его экипажа послужили реальные герои–летчики 1930–х гг. (см. примеч. выше).

ОБРАЗ БУДУЩЕГО ЧЕЛОВЕКА(с. 66). — Русская литература. 1990. № 3. С. 184–187. Публикация Н. В. Корниенко.

Источники текста:

M1 —машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 394. Л. 1–8. Под заглавием «Путешествие в прошлое — в поисках человека будущего». Подпись:Ф. Человеков).

М2 —машинопись с авторской и редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 716. Л. 26–33).

М3 —авторизованная машинопись(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 101. Л. 101–110).

Гр1 —гранки авторизованные, с корректорской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 395. Л. 1–5. Под заглавием «Путешествие в прошлое в поиске человека будущего». Подпись:Ф. Человеков).

Гр2а —гранки с корректорской правкой(РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 716. Л. 34–37).

Гр2б —гранки(РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 716. Л. 38–40).

Датируется серединой 1937 г.

Печатается поМ3 сисправлением опечаток поM1.

M1представляет собой ранний вариант статьи под заглавием «Путешествие в прошлое — в поисках человека будущего». С большой долей вероятности, машинопись выполнена непосредственно с утраченного автографа. На этом раннем этапе в статье отсутствовали последний абзац и обширный фрагмент «Существует такой совет или положение — и он даже действовал в «типичных обстоятельствах»» (наст. изд., с. 70–72). Последним предложением статьи было «Может быть, прежде не стоял вопрос о спасении самого человеческого рода» (наст. изд., с. 73), вторая половина которого также еще не была написана.

Статья, в ее первоначальном виде, была принята к публикации, что привело к появлению наборного экземпляраГр1.Издание, для которого был выполнен набор, не определено: особенности шрифта соответствуют шрифту «Литературного критика», но текст при этом оформлен в узкие столбцы, не характерные для основных публикаций журнала. Невозможно точно установить, как первоначально выглядело вГр1заглавие статьи и подпись автора. По неизвестной причине верхнее поле первого листаГр1оказалось оторванным вплоть до начала текста. Заглавие «Путешествие в прошлое в поиске человека будущего» и подпись «Ф. Человеков» вписаны Платоновым фиолетовыми чернилами на поле справа от первого абзаца.

Подготовка первого варианта статьи к печати прервалась на стадии вычитывания гранокГр1,в целом (за исключением ошибок наборщика) соответствующихM1.Помимо корректорских исправлений красными чернилами, вГр1имеются и редакторские пометы простым карандашом — отчеркивания на полях, вопросительные знаки. Тем или иным способом редактором было отмечено шесть предложений; около одного из них («Будущее находится в существующем…»; наст. изд., с. 66) можно разобрать беглую запись: «Накруч<ено>»(Гр1.Л. 2). Результатом ознакомления со статьей становится резолюция «Снять» на первом листе, сопровождаемая неразборчивой подписью того же редактора.

Источник, в котором статья была приведена почти к окончательному виду (дополнена и поправлена), не выявлен.М2,сохранившаяся в архивном фонде «Литературной газеты», представляет текст в основном доработанным, под измененным заглавием. Возможно при этом, что финал статьи и вМ2первоначально оставался таким же, как вМ1.Судя потому, что заключительный абзац присоединен к последнему листуМ2на вклейке, он мог быть дописан позже (непосредственно вМ2),затем перепечатан и замещен этой распечаткой. Черновой автограф окончательного варианта финала сохранился также на отдельном листе(ИМЛИ.Ф. 629. Ед. хр. 49. Л. 20); в верхней половине того же листа находится и черновой автограф фрагмента из большой вставки, дополнившей статью: «Это гениальное указание Энгельса — точку зрения Энгельса можно изложить следующим образом» (наст. изд., с. 70).

Примечательно, что в том же утраченном источнике, предварявшемМ2,было актуализировано такое явление, как фашизм, о котором в статье первоначально вообще не упоминалось. В итоге слово «фашизм» дважды заменило собою первоначальное «империализм» (в предложениях «Такое свойство Фатьмы и Карагез…», «Но он нуждается еще во многом…»; наст. изд., с. 69, 72) и еще дважды было добавлено в текст (в предложениях «Истинный будущий человек — это победитель…», «Мы говорим, в данном случае…»; наст. изд., с. 72).

ЗаглавиеМ2«Образ будущего человека» первоначально сопровождалось подзаголовком «Заметки читателя», который был исправлен редактором на «Заметки писателя», затем вычеркнут.

Редакторские сокращения вМ2осуществлялись вычеркиванием, а также путем вырезания исключаемых фрагментов и последующего склеивания оставшихся частей страницы. Основная часть сокращений затронула рассуждения Платонова о типичном и нетипичном, и в результате от фрагмента «Художественная литература имеет дело — не может быть для него поэтому еще и типичных обстоятельств» (наст. изд., с. 69–70) в статье осталось одно немного измененное предложение «Лучшая литература это та, которая еще не вполне ясные перспективы развития человека делает ясными и конкретными для всех, которая влечет человека вперед, а не только живописно изображает и констатирует его». Ниже от фрагмента «Мы считаем, что положение о «типичном в типичных обстоятельствах» — иметь буквальный смысл и означать победу автора» (наст. изд., с. 70–72) сохранилось лишь сокращенное предложение «Конечно, здесь больше риска…», завершающееся на словах «станет проверять его».

Помимо этого, уже вне связи с темой «типичного», в предложении «Всякое искреннее, серьезное человеческое чувство…» (наст. изд., с. 66) редактор сократил часть после двоеточия заодно со следующим предложением «Этот пример — между прочим». Ближе к финалу излишним оказалось высказывание «Будущий человек растет и вырастает самостоятельно…» (наст. изд., с. 72). ТакжеМ2содержит несколько незначительных грамматических авторских исправлений.

М3,судя по особенностям печати, выполнена при подготовке сборника статей по машинописи типаМ2.Статья входила в ранний состав книги; в соответствии с ее сохранившимся рукописным оглавлением она располагалась после статей «Пушкин — наш товарищ», «Пушкин и Горький», «Электрик Павел Корчагин» (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572). ВМ3учтены авторские исправленияМ2;также по крайней мере одно авторское исправление было внесено вМ2иМ3одновременно.

В первой половине 1938 г., пытаясь выполнить обязательства по написанию книги «Николай Островский», Платонов использовал статью «Образ будущего человека» как заключительную часть формируемого текста (см. с. 1122 наст. изд.). К этому времени невключение статьи о будущем человеке в сборник «Размышления читателя» было уже очевидным.

Машинопись (М2)и гранки (Гр2),созданные в ходе подготовки несостоявшейся публикации, отложились среди материалов для № 67 «Литературной газеты» за 1937 г. (12 декабря). На верхнем поле первой страницыМ2имеется и соответствующая редакционная помета «Литерат<урная> газ<ета> № 67». Здесь же распоряжение об отправке статьи в набор, сделанное О. Войтинской («В набор. О. Войтинская»). Судьба этой публикации решалась в непростой период смены редколлегий газеты. Имя ответственного редактора Л. Субоцкого последний раз значится в выходных данныхЛГ26 сентября (№ 52; прочие члены редколлегии при этом не упоминались), а поименный состав новой редколлегии, куда вошла и Войтинская, начинает указываться лишь с 26 ноября (№ 64). Возможно, Платонов принес свою статью вЛГкак раз после смены редколлегии.

Не будь публикация отменена, статья могла бы оказаться в тематическом номере, посвященном выборам в Верховный Совет СССР, проходившим как раз 12 декабря. В окончательном виде № 67 включает речь Сталина на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа г. Москвы от 11 декабря, обращение ЦК ВКП(б) к избирателям, материал об общемосковском собрании писателей и письмо Сталину, принятое на этом собрании, очерк Н. Погодина «Товарищ Сталин», статьи А. Толстого («Наш путь прям и ясен»), Б. Лавренева («Слава партии большевиков»), Н. Вирты («За кандидатов блока коммунистов и беспартийных»), В. Герасимовой («Залог новых творческих побед»), П. Романова («Единство советского народа»), А. Суркова («Под знаменем единого народного фронта») и др. Определить, какое место здесь можно было бы отвести статье «Образ будущего человека», невозможно, но, судя по объему гранок, она могла бы занять почти половину полосы.

Для датировки статьи значимо наличие вМ2подзаголовка «Заметки читателя», имеющегося также в автографах статей Платонова «Пушкин — наш товарищ», «Пушкин и Горький». Позже этот подзаголовок перестает появляться. Важны также характеристики бумаги, на которой написан черновой вариант финала статьи, а также набросок «Предисловие» (см.:Сочинения, 6(1)),созданный на первых подступах к освоению темы. Бумага, использованная при написании «Предисловия», сходна с бумагой автографов статей «Летчик–писатель», «Электрик Павел Корчагин».

Близость статьи «Образ будущего человека» со статьями о книгах Байдукова и Островского ощущается и в тематическом плане. Так, летчики рассматриваются писателем как носители признаков «будущего типа человека», которые «устойчиво перейдут затем в характер будущего человека»; в свою очередь, роман «Как закалялась сталь» высоко оценивается им как произведение, открывающее «внутреннюю механику создания нового человеческого общества»: «Еще в свернутом, так сказать, виде, но уже как действующие, активные силы в Павле Корчагине и в его товарищах… уже существуют те начала, которые в будущем времени создадут Стаханова, Кривоноса, Демченко, Котельникова, Нину Камневу — весь цвет позднейшего социализма» (наст. изд., с. 85). Примечательно, что первоначальное заглавие статьи «Летчик–писатель» также включало слово «образ» («Образ советского летчика»).

Требование изображения «нового человека» было в очередной раз поставлено перед художественной литературой на рубеже 1935–1936 гг. в связи с широким развертыванием стахановского движения. В качестве отправной точки здесь можно рассматривать речь Сталина на Первом Всесоюзном совещании стахановцев и последовавшее за ним выступление Μ. Горького со статьей «О новом человеке»: «Года два тому назад партия сказала, что, построив новые заводы и фабрики и дав нашим предприятиям новое оборудование, мы сделали лишь половину дела. Партия сказала тогда, что энтузиазм строительства новых заводов надо дополнить энтузиазмом их освоения… Очевидно, что за эти два года шло освоение этой новой техники и нарождение новых кадров. Теперь ясно, что такие кадры уже имеются у нас. Понятно, что без таких кадров, без этих новых людей у нас не было бы никакого стахановского движения. Таким образом, новые люди из рабочих и работниц, освоившие новую технику, послужили той силой, которая оформила и двинула вперед стахановское движение» (Речь товарища Сталина на Первом Всесоюзном совещании стахановцев // Правда. 1935. 22 ноября. С. 2); «Мы прожили восемнадцать лет боевой, очень трудной и совершенно сказочной жизни. Не говоря о том, как много — колоссально много! — создано за эти годы, мы должны помнить, что колоссальный этот труд создали десятки тысяч людей совершенно новой психологии. В чем это новое? <…> Когда рабочие люди испытывали счастье, радость, наслаждение трудом? Так как они никогда еще не работали на отечество, которого не имели, — они не могли испытывать этих чувств. И вот для молодежи завоевано отечество. Она, молодежь, — полная хозяйка огромной, богатейшей страны, щедро, почти ежедневно открывающей пред нею все новые и новые сокровища. Это должно научить молодежь открывать и развивать в себе самой сокровища своих талантов, способностей»(Горький Μ.О новом человеке // Правда. 1935. 14 дек. С. 3).

31 декабря 1935 г. в передовице «Литературной газеты» тема нового человека легла в основу новогоднего напутствия писателям: «Надо понять, что тема нового человека, для которого труд стал «самой первой потребностью в жизни» (Маркс), делом чести и славы, доблести и геройства, —генеральная тема нашей литературы.Этот новый человек — деятель социализма во всем многообразии его социально психологических качеств и есть тотподлинный герой нашей эпохи,правдивое и вдохновенное изображение которого в художественном произведении сделает это произведение настоящим документом эпохи, полным огромного значения для многих поколений читателей. Вместе с тем такая литература будет замечательным средством воспитания тысяч и миллионов новых людей…»; «Мы не можем констатировать больших, решающих успехов нашей литературы на этих путях в истекшем году. Новый человек новой эпохи — он не встал еще во весь рост в художественных произведениях, ни в поэзии, ни в прозе… советская литература должна стать литературой, воспевающей и воспитывающей нового человека, полной пафоса и могучей страсти, создающей полнокровные образы героев нашего времени» (Новый год //ЛГ.1935. 31 дек. С. 1).

Необходимость особого внимания к теме нового человека во многом определила концептуальный подход при формировании юбилейных выпусков «Литературного критика» и «Литературного обозрения», посвященных 20–летию Октябрьской революции (см. об этом примеч. к статье «Электрик Павел Корчагин», с. 670–672 наст. изд.). Хотя статья Платонова о поисках человека будущего в прошлом была отклонена, она, с большой долей вероятности, обсуждалась в редакционном кругу «Литературного критика». Своеобразный отголосок такого обсуждения можно, например, увидеть в статье В. Александрова о романе А. Новикова–Прибоя «Цусима»: «Товарищество, любовь к родине, уважение к труду, культуре, страстное желание стать просвещенным человеком — вот те ценности, носителями которых выступают перед нами баталер Новиков и его друзья. <…> Нужно говорить об этом снова и снова, с тем живым и непосредственным ощущением этих ценностей, которое бывает лишь у человека, тесно связанного с народными массами, говорить об этом именно так, как это делает Новиков–Прибой… это не только не устарело — наоборот, это и есть самое современное и своевременное в художественной литературе… Ведь за эти ценности, на такую чудесную высоту поднятые трудящимися нашей страны, мы должны будем драться, защищать их в борьбе против врагов всего прогрессивного человечества»(ЛК.1937. № 10–11. С. 231).

С. 66.…писатель–художник, истинный инженер, то есть производитель новых будущих человеческих душ. —Отсылка к высказыванию И. Сталина, впервые прозвучавшему на встрече с писателями в доме Μ. Горького на ул. Малой Никитской 26 октября 1932 г.: «Это важное производство — души людей. Вы — инженеры человеческих душ»(Зелинский К.Одна встреча у Μ. Горького (Записи из дневника) // Вопросы литературы. 1991. № 5. С. 166). Формула «Писатель — инженер человеческих душ» приобрела самую широкую известность с 1934 г. в связи с работой Первого съезда писателей (17 августа — 1 сентября). Несколько расширенное и доработанное высказывание Сталина стало лозунгом этого мероприятия, воспроизводилось на первых страницах писавших о съезде газет и журналов, многократно повторялось в выступлениях.

В 1935 году, в Хиве, мы слышали сообщение об одной курдинке по имени Карагёз… —Платонов действительно посетил Хиву во время своей второй поездки в Туркмению в январе 1935 г., однако история о Карагез в статье представляет собой литературный сюжет. Это женское имя было также дано Платоновым главной героине сценария «Песнь колес» (см.:Сочинения, 6(2)).

…через Синьцзян в южный, советский Китай… — Синьцзян —регион на северо–западе Китая, находившийся в период между Первой и Второй мировыми войнами под сильным влиянием СССР; в 1930–х гг. фактически дотировался из СССР и располагал советской военной поддержкой.

Китайская советская республика была официально учреждена в сентябре 1931 г.; включала в себя шесть крупных советских районов, площадью около 150 тыс. кв. км, наиболее крупным из них являлся Центральный район (юговосточный Цзянси — западный Фуцзянь). Периодически силами Гоминьдана предпринимались карательные походы, направленные на советские районы. В октябре 1934 г. части Китайской Красной армии вынужденно оставили Центральный советский район и начали Великий поход на северо–запад Китая, образовав там к концу 1936 г. единственный советский район. В связи с ростом японской агрессии к 1937 г. на первый план вышла необходимость создания единого антияпонского фронта, в том числе с Гоминьданом; в итоге Советский район был переименован в Особый район. Информационные сообщения о развитии ситуации в Китае ежедневно публиковались в центральных советских газетах, наравне с сообщениями о событиях в Испании. Первоначально Южный Китай фигурировал как возможная цель путешествия мужа главной героини в рассказе Платонова «Фро».

С. 67.…круглых сирот, оставшихся от красноармейцев… —Речь идет о детях солдат Китайской Красной армии.

Некоторые данные о биографии бабушки Карагез, Фатьмы, мы нашли у капитана Н. Н. Муравьева (брата декабриста А. Н. Муравьева), путешествовавшего в Туркмению и Хиву. — Муравьев–КарскийНиколай Николаевич (1794–1866) — русский военачальник, дипломат, путешественник; брат декабриста Александра НиколаевичаМуравьева(1792–1863). Платонов был знаком с книгой Н. Н. Муравьева «Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819 и 1820 годах, гвардейского Генерального штаба капитана Николая Муравьева, посланного в сии страны для переговоров» (Μ., 1822).

«На передовом верблюде сидела курдинка — в горячей золе хлеб для своих хозяев». —За исключением добавленных в скобках пояснений самого Платонова, приведена почти точная цитата из книги Н. Муравьева «Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819 и 1820 годах…» (Μ., 1822. С. 33. Примеч. 13). Платонов допускает ошибку в указании количества лет, проведенных Фатьмой в неволе; в книге — 13 лет. Судьбе Фатьмы у Муравьева посвящен еще один лишь эпизод: «Возив невольницу свою по базарам и деревням он долго не продавал ее не получив требуемой цены. Нещастная Фатьма жила в одной комнате с туркменами, и когда они уходили, была очень обижаема хивинцами, так что я не один раз посылал Петровича разгонять их, но однажды довели ее до того, что она принуждена была бежать, обещаясь убить себя если вскоре не продадут. Сеида не было дома, когда он возвратился, я ему сказал, что поведение его мне не нравится, что он должен переменить его, слушаться меня, не забываться и продать женщину, которой присутствие наносило нам стыд. Выслушав меня, он встал сказав «прощай Мурад Бег, я тебе служил до сих пор; но если ты хочешь так со мной обращаться, то я тебя оставляю; Фатьма моя невольница, и я ее продам когда, и кому захочу»» (там же, с. 57). Однако в тот же день между Муравьевым и Сеидом произошло примирение, и «на другой день Фатьма была продана».

…бежала из Хивы к Усть–Урту… —Совр. Устюрт, пустыня и одноименное плато на западе Средней Азии, расположенное между Мангышлаком и заливом Кара–Богаз–Гол на западе, Аральским морем и дельтой Амударьи на востоке. Район Устюрта является у Платонова также местом действия повести «Джан».

С. 68.…завершенное теперь новой Конституцией… —Конституция СССР 1936 г. была принята VIII Всесоюзным чрезвычайным съездом Советов 5 декабря 1936 г.; ее проект был опубликован 12 июня 1936 г. и обсуждался на всех уровнях общества в течение последующих шести месяцев.

С. 70.Существует такой совет — Это гениальное указание Энгельса… —Подразумевается высказывание Ф. Энгельса, содержащееся в его письме Μ. Гартнесс: «На мой взгляд, реализм предполагает, помимо правдивости деталей, правдивое воспроизведение типичных характеров в типичных обстоятельствах». Письмо было включено в в сборник, подготовленный Μ. Лифшицем; см.:Маркс К., Энгельс Ф.Об искусстве. Μ; Л.: Искусство, 1937. С. 162–164.

СтахановАлексей Григорьевич (1906–1977) — шахтер–ударник, по фамилии которого было названо массовое движение его последователей, стремившихся многократно превышать производственные нормы (см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 616–617 наст. изд.).

С. 72.…после некоего «всеобщего насыщения» и омоложения организма (путем, скажем, переливания крови или неизвестных пока методов ВИЭМ). —Отсылка к концепции обмена крови, выдвинутой А. А. Богдановым, основателем первого в мире Института гематологии и переливания крови. После смерти Богданова его идеи были поддержаны следующим директором Института гематологии патофизиологом профессором А. А. Богомольцем.

ВИЭМ —Всесоюзный институт экспериментальной медицины им. А. М. Горького при Совете Народных Комиссаров СССР, задумывался как главный научно–исследовательский медицинский центр СССР; существовал до 1944 г. Создание основной научно–клинической базы института в Москве было начато в 1934 г., параллельно с этим велось строительство архитектурного комплекса ВИЭМ на Октябрьском поле.

ЭЛЕКТРИК ПАВЕЛ КОРЧАГИН (Памяти Н. А. Островского)(с. 74). —ЛК.1937. № 10–11. С. 241–255. В разделе «Лучшие книги советской литературы». Под заглавием «Павел Корчагин».

Источники текста:

А —автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 101. Л. 33–61).

M1 —машинопись с авторской и редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 101. Л. 62–81).

М2 —машинопись с авторской правкой(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 1–20).

Литературный критик. 1937. № 10–11. С. 241–255.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. С. 52–66).

Датируется летом — началом сентября 1937 г.

Печатается по автографу с учетом авторской правкиМ2.

Автограф выполнен на разнородной бумаге: листах в клетку (л. 33^44), в линейку, двух типов (л. 45–51, 52), и писчей бумаге без разметки. Листы в клетку были взяты из тетради с набросками к роману «Путешествие из Ленинграда в Москву» (см.:Сочинения, 6(1));листы в линейку (л. 45–51) идентичны использованным при написании статьи о творчестве Панферова в июле того же года.

Какие–либо источники, связанные с журнальной публикацией статьи, не сохранились.

M1иМ2предназначались для разных вариантов сборника статей Платонова, о чем свидетельствует машинописная нумерация страниц 52–71(M1),78–97(М2).ОсобенностьюM1является расстановка восклицательных и вопросительных знаков от руки, по причине отсутствия соответствующих литер в шрифте машинки.

В отношенииМ2можно утверждать ее принадлежность тому составу сборника «Размышления читателя», где статья об Островском располагалась на 5–й позиции, после статей «Пушкин — наш товарищ», «Пушкин и Горький», «Джамбул» и «Творчество советских народов» (см. илл., с. 244 наст. изд.). Машинописи данных статей, выполненные на одной машинке, сохранились и в общей сложности составляют как раз 77 страниц.

M1предназначалась для более раннего варианта сборника, где статье об Островском предшествовали лишь «Пушкин — наш товарищ» и «Пушкин и Горький». Сохранившийся экземпляр закладки не был, похоже, задействован в редакционно–издательском процессе. В 1938 г.M1была вмонтирована в брошюру о Николае Островском (см. об этом ниже, с. 674), где и сохранилась. Вероятнее всего,M1была выполнена непосредственно с автографа, и, в свою очередь, легла в основуМ2.В силу этого изM1вМ2перешла опечатка «храбрый драгун» вместо «храбрый драчун» (в предложении «Сначала Павел ее интересует…»; наст. изд., с. 79); была утрачена частица «бы» в обороте «где бы он ни был» (в предложении «Будучи органически рабочим человеком…»; наст. изд., с. 86); также вслед заM1вМ2(в предложении «Ведь если нельзя жить своим телом…»; наст. изд., с. 86) оказались утраченными скобки, обособлявшие конструкцию «и оказалось, что — можно».

М2,в свою очередь, является основойРЧс,о чем свидетельствует общий для этих источников пропуск фрагмента «и освящено общим и единым смыслом, как ныне оно освящено» в предложении «Тогда, при Пушкине, еще не было взаимного ощущения…» (наст. изд., с. 75). Кроме того, именно вМ2Платоновым были внесены изменения, учтенные вРЧс:вписано предложение «Но в дальнейшем и в Западной Европе появятся свои «Корчагины»…» (наст. изд., с. 76), вычеркнуто предложение «Нам кажется, что здесь повинны редакторы…» (наст. изд., с. 82), а также в предложении «Благодаря этому тесному окружению родным народом…» (наст. изд., с. 78) фрагмент «равноценные Павлу Корчагину и даже превосходящие его, — иначе и быть не могло» исправлен на «равноценные Павлу Корчагину, — иначе и быть не могло».

При дальнейшей подготовкеРЧсв текст вносились преимущественно пунктуационные изменения.

Публикация «Литературного критика» восходит к не сохранившейся машинописи, относящейся, вероятно, к первой закладке, выполненной с автографа. После этого в автограф было внесено несколько авторских пунктуационных исправлений, учитывавшихся более поздними машинописями.

Степень редакторского вмешательства в текст журнальной публикации оказалась весьма существенной. Сокращению подвергались высказывания, потенциально способные вызвать дискуссию по поводу авторского понимания исторических и общественно–культурных процессов; в ряде случаев спорными представлялись и некоторые психологические трактовки.

Сокращенными вЛКоказались рассуждения о судьбах русского народа: исключен фрагмент «Одного общего языка, происхождения и обжитой земли — был душою нашего народа и «солнцем земли русской» (Белинский)» (наст. изд., с. 75); в абзаце «Лишь гораздо позже — этнографическое понятие нам не дорого» (там же) в первом предложении часть, обособленная двумя тире, сокращена до «- в эпоху движения обездоленных масс человечества, сближенных войнами, революциями и промышленным трудом, в эпоху пролетариата, — », второе предложение сокращено до «Осуществление этой идеи заново образовало советский народ», третье предложение исключено целиком(ЛК.С. 242).

В предложении «Именно чаще и скорее всего…» (наст. изд., с. 80) была скорректирована характеристика людей, склонных поддаться влиянию пролетариата: «неудачники, обиженные, особо одаренные или люди, не защищенные привычками» заменено на «люди особо одаренные или не защищенные привычками»(ЛК.С. 243); в предложении «И Христину увели, Фроси давно нет…» (наст. изд., с. 83) сокращено «а несчастными, отравленными вечной печалью были почти все люди»(ЛК. С.250); в предложении «Человек экономит свою природу…» (наст. изд., с. 83) сокращенной оказалась заключительная часть «так мы спим, не помня себя, чтобы приобрести лучшую силу сознания наутро»(ЛК.С. 251); в предложении «Это нечто другое, и в наше время такое состояние…» (наст. изд., с. 84) также сокращена заключительная часть «например — социалистическим соревнованием, необходимостью подвига, любовью к родине, и называется оно героизмом»(ЛК.С. 251). В предложении «Однако как раз для них, для зарубежного рабочего…» (наст. изд., с. 76) фрагмент «сумел бы помочь им преодолеть душевную тревогу, вызванную давлением фашистских сил» был заменен на «сумел бы помочь им в убеждении, что новый мир достижим, что он уже существует в лице нового человека»(ЛК.С. 244).

Редакторы нашли необходимым несколько снизить платоновскую оценку значения образа Корчагина для современной литературы, в результате чего первая часть предложения «Но мы уверены, что Павел Корчагин…» (наст. изд., с. 76) вЛКприобрела вид: «Но мы уверены, что Павел Корчагин есть одна из наиболее удавшихся попыток (считая всю современную советскую литературу) обрести наконец того человека, который, будучи воспитан революцией, дал новое, высшее духовное качество поколению своего века и стал примером для подражания молодежи на своей родине»(ЛК. С.242, 244).

Довольно много поправок было внесено в текст там, где речь касалась психологии половых отношений. Сокращенным оказалось предложение «Женщина чаще и точнее видит преимущество…» (наст. изд., с. 80); в предложении «Как бы извиняясь за свою просьбу…» (там же) была существенно сокращена часть, находящаяся после двоеточия, что повлекло его слияние со следующим предложением «Так бывает часто…»: «…личное любовное счастье может сделать человека небрежным и равнодушным ко всему, что непосредственно не касается источника его счастья, так бывает часто, но у Павла Корчагина так не было»(ЛК. С.248). В предложении «И Павел Корчагин действительно изменил…» (наст. изд., с. 82) исчезло разъяснение «не только Тоне, но и всем нам, всему человечному в людях», и следующее предложение утратило свое начало «Пусть эта помощь должна выразиться — в самозащите жизни, обездоленной и обреченной»(ЛК.С. 250). Фрагмент из трех предложений («В положении узников трудно помочь друг другу — разрушил ее душу, возможно, окончательно»; наст. изд., с. 82) Платонову пришлось заменить более нейтральным высказыванием: «Дело здесь конечно не только в помощи друг другу; дело здесь и в сохранении собственного достоинства Христины, в ее свободном выборе (как бы ни была бедна возможность этого выбора), в чувстве ценности своего дара жизни, который не следует давать на поругание злодеям. В узком месте заключения Христина вела себя как человек свободного, бесконечного и обильного мира, а Корчагин этого не понял»(ЛК.С. 250). Наконец, в предложении «Павел встречает Риту Устинович…» (наст. изд., с. 84) была сокращена заключительная часть «и ни в чем не поступаясь как трогательная женщина»(ЛК.С. 251).

Редакторского внимания не избежали также отдельные, казавшиеся не вполне подходящими, слова. К примеру, в предложении «Много есть в советской литературе произведений…» (наст. изд., с. 76–78) выражение «нужде народной души» было заменено на «нужде народа»; в предложении «Смертельный враг, жестокость в отношении невинного…» (наст. изд., с. 83) выражение «то самое священное состояние» было заменено на «такое состояние»; эпитет «священна» был исключен в предложении «И в наши годы, когда фашизм стремится…» (наст. изд., с. 86).

Статья Платонова о Павле Корчагине была подготовлена для выпуска журнала, приуроченного к 20–летию Октябрьской революции. Тематически номер был посвящен лучшим произведениям советской литературы, к которым редакцией были отнесены: «Жизнь Клима Самгина» Μ. Горького, «Во весь голос» В. Маяковского, «Двенадцать» А. Блока, «Чапаев» Д. Фурманова, творчество Д. Бедного в целом, «Железный поток» А. Серафимовича, «Разгром» А. Фадеева, «Тихий Дон» и «Поднятая целина» Μ. Шолохова, «Цусима» А. Новикова–Прибоя, «Как закалялась сталь» Н. Островского, «Педагогическая поэма» А. Макаренко (перечислены в порядке расположения в номере). Редакция обещала также последующую публикацию не поместившихся в № 10–11 статей о «Брусках» Ф. Панферова и «Петре I» А. Толстого, однако обещание выполнено не было. Авторами опубликованных статей, соответственно, были: Е. Усиевич, Е. Данилова, И. Сергиевский, А. Макаренко, С. Петров, А. Первенцев, Μ. Серебрянский, В. Гоффеншефер, В. Александров, А. Платонов, Н. Четунова.

Параллельно юбилейному «Литературному критику» вышел № 19–20 «Литературного обозрения», в первой части которого были помещены десять статей о героях советской литературы (в частности, в этот номер вошла статья Г. Лукача о Левине, герое рассказа Платонова «Бессмертие»). Некоторые из этих героев имели прямое отношение к книгам, представленным в «Литературном критике», в том числе Павел Корчагин. Для «Литературного обозрения» статья о Корчагине была написана И. Сацем.

Известно, что подготовка юбилейного номера «Литературного критика» велась уже весной 1937 г., этот пункт повестки дня значится в присланном Платонову приглашении на совещание редакции от 16 апреля(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 16). В производство номер № 10–11 был сдан 28 сентября.

Начало писательской биографии Н. А. Островского (1904–1936) приходится на 1927 г. (член ССП с 1934 г.); первые публикации романа «Как закалялась сталь» состоялись в 1932–1934 гг., обратив на себя массовое внимание читателей, за которым, однако, не сразу последовало признание автора официальными инстанциями, как писательскими, так и государственными. Перелом в этой ситуации произошел весной 1935 г., после выхода в газете «Правда» посвященной Островскому статьи Μ. Кольцова «Мужество» (17 марта. С. 4). С этого времени события жизни писателя систематически отражались на страницах центральных газет. Постановлением ЦИК от 1 октября 1935 г. Островский был награжден орденом Ленина как «героический участник гражданской войны, потерявший в борьбе за советскую власть здоровье, самоотверженно продолжающий оружием художественного слова борьбу за дело социализма, автор талантливого произведения «Как закалялась сталь»». В 1935–1936 гг. литературная критика, вслед за читателями, утвердила место первого романа Островского в одном ряду с такими произведениями, как «Чапаев» Д. Фурманова, «Поднятая целина» Μ. Шолохова, «Разгром» А. Фадеева и т. п. В январе 1937 г. «Литературная газета» сообщила о выходе 37–го издания романа «Как закалялась сталь» (не считая специальных изданий Учпедгиза и Детиздата) и о превышении общего тиража всех изданий на русском языке цифры в 1 000 000 экземпляров(ЛГ1937. 10 янв. С. 6), также роман переводился на языки народов СССР и некоторые иностранные языки.

К середине 1937 г. в «Литературном критике» уже состоялись публикации, посвященные творчеству Островского: в № 10 за 1935 г. статья Ф. Левина «Как закалялась сталь» и статья Е. Усиевич «Николай Островский» в № 2 за 1937 г. Можно предположить, что на начало 1937 г. тема Островского, в каком–то смысле, оказалась закрепленной за Усиевич. Именно ее авторству принадлежала статья–некролог «Николай Островский», помещенная как в «Литературном критике» (1936. № 12), так и в «Литературном обозрении» (1937. № 1). Кроме того, статья того же типа была предоставлена Усиевич для номераЛГот 26 декабря 1936 г., вышедшего сразу после смерти Островского. Возможно, к середине 1937 г. Усиевич ощутила некую исчерпанность этой темы для себя и предпочла при подготовке выпуска к 20–летию революции перенаправить внимание на «Жизнь Клима Самгина». Эту статью можно рассматривать одновременно и как дань годовщине смерти Горького (в горьковском выпуске Усиевич не участвовала). Очевидно, что образ Корчагина, как и личность самого Островского, были чрезвычайно близки Платонову, и редакция журнала не могла бы сделать лучший выбор в плане переадресации этой темы. Показательно в этом смысле авторское заглавие статьи «Электрик Павел Корчагин», под которым статья при жизни Платонова так и не вышла. Профессиональная характеристика Павки «электрик» встречается в тексте Островского (в издании 1936 г. под редакцией И. Гориной) лишь восемь раз (пять из них в пределах одного краткого эпизода), но именно она ставится во главу угла, поскольку имеет для Платонова первостепенное значение, в том числе и в свете личной биографии.

Статья Платонова о Корчагине–Островском в своем основном посыле явилась высказыванием на тему о проблемах воплощения в современной литературе образа нового социалистического человека. Очередной этап обсуждения данной темы был инициирован речью Сталина на Первом Всесоюзном совещании стахановцев 17 ноября 1935 г. и опубликованной затем статьей Μ. Горького «О новом человеке» (см. примеч. к статье «Образ будущего человека», с. 663 наст. изд.). В этой связи Усиевич как в некрологах писателя, так и в статье о нем неоднократно указывала на особое место героя Островского среди других литературных героев современности: «…талант Островского поразителен, ибо он сумел открыть в действительности то новое, что многие очень способные и очень опытные писатели искали до него. <…> Тема Островского — это тема возникновения и развития нового человека, тема глубокой, подлинной человечности, носителем которой является рабочий класс, тема социалистического гуманизма. Это и есть основная тема нашей литературы, так мало и так неудачно, в огромном большинстве случаев, ею разрабатываемая»(ЛК.1936. № 12. С. 274–275); «Островский сумел увидеть и показать образ большевика в становлении, в развитии, показать, как заложенные в рабочем человеке самим его бытием свойства человечности, солидарности, мужества, таланта и ума расцветают и развиваются в процессе революции, в процессе борьбы за счастье человечества. То, что он видел эти свойства, видел, как и во что они развиваются, лишало его героев тех черт «абстрактной положительности», какими наделяют своих героев большинство наших писателей» (там же, с. 275); облик самого Островского — «облик нарождающегося нового человека, человека, который закончит начатую нами перестройку мира, который построит сверкающие города, вырастит невиданные цветы и плоды, завоюет небесные пространства и создаст свое небывало прекрасное искусство» (там же, с. 278) и т. п. Платонов в целом разделял позицию коллеги по журналу, о чем свидетельствует также история их последующего «соавторства» в создании посвященной Островскому брошюры (см. ниже, с. 674).

Тема нового человека стала также и основной темой юбилейного «Литературного критика». Открывавшая номер статья Усиевич «Жизнь Клима Самгина» начиналась с высказывания о достижениях литературы в изображении нового человека: «Двадцать лет развития советской, социалистической литературы это двадцать лет усилий понять, постигнуть, разглядеть лицо нового, растущего социалистического человека, изменяющего мир и самого себя. Здесь были блестящие удачи — такие, как «Чапаев» Фурманова, «Как закалялась сталь» Н. Островского и начало его романа «Рожденные бурей». Было и много неудач…»(ЛК.1937. № 10–11. С. 53). Основная же акцентуация темы закономерно пришлась на две последние статьи журнала — «Павел Корчагин» (Платонов) и «Педагогическая поэма» (Четунова), в последней из которых, к примеру, утверждалось: «Заведующий губнаробразом предложил Макаренко сделатьнашегочеловека, т. е.новогочеловека, человека небывало высокой духовной организации, из отходов социалистического производства, из малолетних правонарушителей. Макаренко принял приказ. И только потому, что он верно понял его, увидал перед собой… политическую задачу борьбы за того человека, о котором веками страстно мечтали лучшие люди земли, — только потому приказ он выполнил»; ««Педагогической поэмой» эти созданные революцией люди нового опыта заявили миру о своем рождении» (там же, с. 258, 280) и т. п.

Тема нового человека присутствовала и в публикациях «Литературного обозрения», посвященных «Чапаеву», «Любови Яровой», героям «Последнего из Удэге» и опять–таки Павлу Корчагину: «Прекрасный образ Павла Корчагина — этого обыкновенного человека, такого же обыкновенного, как герои стахановского труда, советской авиации, науки — будет на вечные времена памятником нашей эпохи»(Сац И.Павел Корчагин //ЛО.1937. № 19–20. С. 49). Номер завершался статьей Г. Лукача о герое рассказа Платонова «Бессмертие», также представленном как пример нового человека в процессе его становления: «Западные писатели–гуманисты, критикуя советскую литературу, часто упрекают в том, что лицо нового, социалистического человека в ней недостаточно ясно выражено. <…> Однако аргументы этой западноевропейской критики зачастую бывают совершенно ложными. Она требует, чтобы новый человек был показан «готовеньким», как некий уже достигнутый и вполне завершенный идеал. <…> Человека «готового», законченного, стопроцентно противоположного всему старому не существует в жизни. Бытие нового человека — в его становлении»(Лукач ГЭммануил Левин //ЛО.1937. № 19–20. С. 55) и т. д.

Статья Платонова о Корчагине не вызвала каких–либо упоминаний в критике, не считая ее цитирования в газетном варианте статьи Ермилова «О вредных взглядах «Литературного критика»» (здесь же цитировались и статьи Платонова «Пушкин — наш товарищ» и «Пушкин и Горький»). Высказывание Платонова: «…наш народ… бригадир всего передового, прогрессивного человечества, и постольку он и существует как советский народ; неодушевленное же этнографическое понятие нам не дорого» (наст. изд., с. 75) — послужило Ермилову в качестве иллюстрации неправильного понимания русской истории и литературы, породив следующее обличение: «Нет, тт. Платонов и Усиевич, нам дорого все, связанное с понятием русского народа и других народов нашего отечества… Нам дорого то, что вы презрительно называете «неодушевленным (!) этнографическим понятием», и мы никак не можем разделить тот чудовищный взгляд на историю русского народа, который развивает в своей книжке А. Платонов: «Чем, например, жила Россия как государство (и не только Россия)? Судя по Пушкину, привычкой: «привычка — душа держав»… Целые страны и народы двигались во времени, точно в сумраке, механически, будто в сновидении…» Советский читатель, воспитанный на уважении к истории и исторической науке, не может разделить этих взглядов ни умом, ни чувством; патриотическое его чувство не может не возмущаться презрительно–высокомерным отношением к прошлому русского народа»(ЛГ.1939. 10 сент. С. 3). Упоминая здесь о «книжке» Платонова, Ермилов не оговорился: в его распоряжении находился сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя», где как раз и сохранилось высказывание о «бригадире человечества», исключенное в журнальной публикации статьи.

В 1940 г. аналогичный подход к статье о Корчагине обнаружил и В. Кирпотин, получивший на отзыв приостановленный сборник «Размышления читателя», с уже замененной статьей «Пушкин и Горький». Не указывая заглавия статьи, Кирпотин писал в связи с ней: «Неприемлемым является и взгляд А. Платонова на историю и на народ. Мнение, согласно которому народ всегда вплоть до социалистической революции живет «точно в сумраке», «механически»… не соответствует действительности. Такое мнение, если быть последовательным, может рассматривать революцию только как чудо, а не как закономерный процесс. Платонов пишет: «наличие классов господ и рабов ведет всякий народ к вырождению и к его конечному исчезновению»… Марксизм учит, что антагонизм классов ведет к классовой борьбе и к возникновению через революции — новых общественных формаций» (цит. по:Корниенко Н.История одной «погибшей книги» //Архив, 1.С. 669). Замечания Кирпотина касались и ряда других утверждений статьи: «Различие, которое устанавливает Платонов между буржуа–мужчиной, как чистым «паразитом–наслажденцем» и буржуа–женщиной, как роженицей… повторяемой и в других местах книги, — вызывает недоумение. Точно так же вызывает по меньшей мере удивление утверждение, гласящее, что героизм, социалистическое соревнование, любовь к родине лишают человека «чувства и самообладания»… Утверждение это превращает социалистическую сознательность в болезненный эффект» (там же). Интересно, что замечания Кирпотина в каком–то смысле обнажают логику того редакторского подхода, который повлек за собой сокращения статьи в первой ее публикации.

Тема Островского в творчестве Платонова должна была продолжиться в 1938 г. выходом отдельной брошюры. Идея создания популярных критических книг о писателях отразилась уже в составленном осенью 1937 г. проекте тематического плана издательства «Советский писатель» на 1938 г. В серии «Современная литература», пока что без указания авторов, были перечислены запланированные «монографии» о Шолохове, Серафимовиче, Новикове–Прибое, А. Толстом, Фадееве, Островском и Чапыгине, объемом пять авторских листов и тиражом 5000 каждая(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 315. Л. 96). Издательский договор на книгу об Островском был заключен с Платоновым 16 февраля 1938 г. Рукопись «в пригодном для печати виде» должна была оказаться в издательстве через два месяца — 16 апреля, объем книги остался в пределах пяти авторских листов, но тираж планировался уже больший — 10 000 экземпляров (Переписка А. П. Платонова и Л. И. Тимофеева / публ. Н. Корниенко// Воспоминания.С. 421). Однако Платонов в срок не уложился, к тому же 28 апреля арестовали его сына, с чего начался чрезвычайно тягостный период в жизни семьи. Скорее всего, 22 мая (возможно, 22 апреля; римскую цифру, обозначающую месяц, можно прочитать и как четверку) по поводу книги последовало напоминание «редактора–организатора» издательства Е. Колтуновой. Из фрагментарно сохранившейся переписки Платонова с Л. Тимофеевым, который вел книгу со стороны «Советского писателя», можно понять, что к концу июля какой–то вариант брошюры все же был представлен, и Тимофеев, со своей стороны, считал необходимым дополнить ее биографией Островского. В письмах также затрагивались вопросы о редакторах книги и авторском псевдониме. В качестве редакторов Платоновым были предложены Μ. Лифшиц и В. Александров. Последний, как известно, оказался не в состоянии сотрудничать с Платоновым на тот момент(Письма.С. 448; письмо Платонова И. Сацу от 30 августа 1938 г.), тогда как Лифшиц согласился взять на себя эту обязанность (Переписка А. П. Платонова и Л. И. Тимофеева. С. 424). Из письма Тимофеева, относящегося к октябрю 1938 г., следует, что первоначально брошюра была подписана псевдонимом «Концов» (имя героя пьесы «14 Красных избушек»; им же Платонов хотел подписать свои критические статьи о романе Л. Соловьева «Высокое давление» и ярославском «Альманахе», см. примеч. к данным рецензиям, с. 766, 785 наст. изд.), но редактор книги заменил его на «Андреев» (Переписка А. П. Платонова и Л. И. Тимофеева. С. 423). В договорном портфеле издательства «Советский писатель» по состоянию на 1 декабря 1938 г. монография об Островском также значится под псевдонимом «Андреев А. П.»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 316. Л. 47); заявленный объем брошюры здесь составляет уже восемь авторских листов.

В своем письме от 14 августа Тимофеев определенно указывал на частичное совпадение платоновской брошюры об Островском со статьей «Электрик Павел Корчагин», включенной в готовящийся параллельно сборник статей. Это замечание позволяет идентифицировать одну из рукописей, сохранившихся в архиве Платонова, как черновой вариант брошюры. Рукопись представляет собой композицию из машинописей статьи Усиевич «Николай Островский»(ЛК.1937. № 2) и статей Платонова «Электрик Павел Корчагин» и «Образ будущего человека» (см. об этом примеч. к статье «<Н. А. Островский>», с. 1122 наст. изд.). В случае если бы планируемая книга об Островском сохранила указанный состав, у читателя вполне мог возникнуть не только лишь вопрос о ее совпадении со статьей Платонова «Электрик Павел Корчагин». Во второй половине 1938 г. к изданию готовилась также книга Усиевич «Пути художественной правды» (сдана в производство 10 декабря 1938 г., подписана к печати 25 февраля 1939 г.), которая открывалась все той же ее статьей «Николай Островский». В этой ситуации оставалось рассчитывать лишь на то, что обе книги не окажутся в руках одного читателя; понятной в этой связи становится и необходимость издания брошюры под псевдонимом. К началу зимы 1938 г. книга об Островском несколько опережала сборник статей Усиевич — на 1 декабря уже находилась в наборе(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 316. Л. 47), но затем ее движение приостановилось. 1 сентября 1939 г. Платонову было сообщено, что издание задержано Главлитом и передано в ЦК ВКП(б)(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 35; записка Е. Колтуновой). О дальнейшей судьбе книги сведений не имеется.

Показательно, что, пока Платонов пытался выполнить свои, связанные с Островским, обязательства, осенью 1938 г. в издательстве ЦК ВКП(б) «Правда» была оперативно выпущена брошюра С. А. Трегуба «О Николае Островском», — небольшого объема (1,5 печатных листа), но массовым тиражом (50 000). В сентябре «Литературный критик» принял к публикации в№ 9–10 статью того же Трегуба «Счастье Корчагина» (с. 189–210). Это косвенно свидетельствует о том, что редакция сочла необходимым привлечь для продолжения темы Островского другого автора.

С. 74.…И, с отвращением читая жизнь мою — Но строк печальных не смываю. —Цитируется стихотворение Пушкина «Воспоминание» (1828).

С. 75…«заря пленительного счастья»… —Измененный стих из послания Пушкина к Чаадаеву (1818).

…«привычка — душа держав»… —Выражение из трагедии Пушкина «Борис Годунов» (1825).

…«солнцем земли русской» (Белинский). —Здесь, вероятно, подразумевается относящееся к Пушкину выражение «солнце русской поэзии». Этими словами начиналось краткое, не имевшее подписи извещение о смерти поэта, напечатанное 30 января (11 февраля) 1837 г. в «Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду».

СтахановАлексей Григорьевич (1906–1977) — шахтер–ударник, по фамилии которого было названо массовое движение его последователей (см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 616–617 наст. изд.).

С. 76.…на Западе Корчагин служит лишь предметом удивления — считают исключительным явлением, вроде святого подвижника. —Платонов отсылает к характеристике, данной Островскому французским писателем А. Жидом в его книге «Retour de l’U.R.S.S.» («Возвращение из СССР»), написанной по результатам посещения СССР летом 1936 г. В ходе этой поездки у Жида была возможность лично познакомиться с Островским в Сочи; данная встреча достаточно подробно освещалась в прессе (см.:Немчик В.Встреча Андрэ Жида с писателем Ник. Островским // Правда. 1936. 10 авг. С. 6). Книга Жида, вышедшая в ноябре 1936 г., не оправдала ожиданий принимавшей стороны; в начале декабря она была переведена на русский язык для прочтения ограниченным числом лиц из высшего партийного руководства страны, получив при этом гриф «секретно»(Харитонова Н. Ю.К истории публикации «Возвращения из СССР» Андре Жида: взгляд из Кремля // Studia Litterarum. 2016. Т. 1. № 3–4. С. 190). Одновременно с этим в советской прессе состоялась публикация статей, обличающих книгу и ее автора (см.: Смех и слезы Андрэ Жида // Правда. 1936. 3 дек. С. 4; Куда Андрэ Жид возвратился из СССР // ЛГ. 1936. 6 дек. С. 6). Неизвестно точно, каким путем Островский получил сведения о содержании книги, но за несколько дней до смерти, в последнем письме к матери (от 14 декабря 1936 г.), он высказал свое мнение по этому поводу: «Как он обманул наши сердца тогда! И кто бы мог подумать, мама, что он сделает так подло и нечестно! Пусть будет этому старому человеку стыдно за свой поступок! Он обманул не только нас, но и весь могучий народ. Теперь его книгу… все наши враги используют против социализма, против рабочего класса. Обо мне в этой книге Андре Жид написал «хорошо». Он говорит, что если бы я жил в Европе, то я у них считался бы «святым» и т. д. <…>Ятяжело пережил это предательство, потому что искренне поверил его словам и слезам, и то, что он так восторженно приветствовал в нашей стране все наши достижения и победы». Письмо получило массовую известность благодаря публикации в газете «Известия», в том же номере, где сообщалось о кончине Островского (Последнее письмо // Известия. 1936. 23 дек. С. 3).

С. 78–79.««Сволочь проклятая! — думал он (Павел про официантов). — а жены да сыночки по городам живут, как богатые ”». —Цитируется часть 1, глава 1 романа (с. 20; здесь и далее текст романа, скорее всего, цитировался Платоновым по изданию под редакцией И. Гориной:Островский Н.Как закалялась сталь. Μ.: Молодая гвардия, 1936). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 79.«Только поджигатm–то опасно: сарай стоит на краю города, среди бедняцких дворов. Могут загореться крестьянские постройки». —Цитируется часть 1, глава 2 романа (с. 30).

…пункты из нового устава Красной Армии — об уничтожении врага в том месте, откуда он явился… —Речь идет о «Временном полевом уставе РККА» 1936 г., введенном приказом Наркома обороны СССР от 30 декабря 1936 г. В первом пункте первой главы («Общие основы») устава говорилось: «Всякое нападение на социалистическое государство рабочих и крестьян будет отбито всей мощью вооруженных сил Советского Союза, с перенесением военных действий на территорию напавшего врага» (Временный полевой устав РККА (ПУ 36). Μ., 1937. С. 9).

«Сколько в нем огня и упорства! — и это будет интересная дружба». —Цитируется часть 1, глава 3 романа (с. 58).

С. 80.…«Отдавая их (деньги), он смущенно потоптался — как бы извиняясь за свою просьбу». —Цитируется часть 1, глава 3 романа (с. 62). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Сатинетовый —сшитый из сатинета, тонкого сатина.

С. 81.«Взмахивая руками, в длиннополом, заплатанном сюртуке — полоснул плашмя по юной белокурой головке». —Цитируется часть 1, глава 4 романа (с. 77).

С. 81–82.«Не спит он (Корчагин), мечется ночами. — Она попрощалась глазами с Павлом. В них был укор». —Цитируется часть 1, глава 6 романа (с. 99–100). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 82.Нам кажется, что здесь повинны редакторы романа… —Высказывание Платонова вскользь затрагивает драматическую историю изданий романа в 1932–1936 гг., в особенности первой его книги. Воспринимая Островского как начинающего писателя, редакторы–публикаторы не только предлагали ему изменять собственный текст с учетом их замечаний, но и вносили поправки без предварительного согласования с автором. В подготовке первого издания первой книги в журнале «Молодая гвардия» (1932. № 4–9) роль редакторов взяли на себя писатели А. Караваева и Μ. Колосов (ответственный редактор и заместитель ответственного редактора журнала). В последующем Островскому приходилось сотрудничать также со штатными редакторами различных издательств. По его собственному подсчету, к маю 1935 г. количество редакторов, с которыми ему пришлось иметь дело в связи с различными публикациями «Как закалялась сталь», достигло одиннадцати человек (см. наиболее подробное исследование текстологии романа в диссертации О. И. Матвиенко «Роман Н. А. Островского «Как закалялась сталь» и мифологическое сознание 1930–х годов»; Саратов, 2003).

С. 83.…«дикая ярость охватила Павла, — эскадронцы изрубили взвод легионеров». —Цитируется часть 1, глава 9 романа (с. 158).

…«в исключительно редких случаях вспыльчив до потери самообладания… Виной этому — тяжелое поражение нервной системы». —Цитируется часть 2, глава 6 романа (с. 317).

С. 84.«Что же вы — за подшипники примемся, мамаша! — ответил Артем». —Цитируется часть 2, глава 1 романа (с. 171).

«Неужели ты у власти ничего не заслужил — неудачно у тебя жизнь сложилась»… —Цитируется часть 2, глава 2 романа (с. 215).

С. 85.КривоносПетр Федорович (1910–1980) — деятель советского железнодорожного транспорта, стахановец (о нем см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 617 наст. изд.).

ДемченкоМария Софроновна (1912–1995) — советская колхозница, впоследствии агроном, инициатор массового движения за достижение высоких урожаев сахарной свеклы («движение пятисотниц»). В феврале 1935 г. на Втором Всесоюзном съезде колхозников–ударников лично пообещала Сталину достичь урожая сахарной свеклы до 500 центнеров с гектара и в том же году выполнила поставленную задачу.

КотельниковВалентин Сергеевич (1911–1935) — рабочий, с 1933 г. проходил службу в пограничных войсках, командир отделения Волынской пограничной заставы Гродековского пограничного округа. 12 октября 1935 г. погиб в бою с японо–манчжурским отрядом, нарушившим государственную границу СССР. В октябре 1935 г. заставе было присвоено имя В. Котельникова. В ноябре 1935 г. по личной просьбе на ту же заставу пришел служить двоюродный брат погибшего — Котельников Петр Георгиевич, поступок которого нашел своих последователей среди советской молодежи: «Брат за брата — Петр Котельников за Валентина Котельникова, Иван Лагода — за Семена Лагоду, Андрей и Григорий Панченко за Максима Панченко, — вот благородный закон нашей жизни, ставший обычным явлением. Об этой круговой поруке братьев, сестер, друзей, товарищей — всего советского народа должны помнить наши враги, все, кто думает посягнуть на наши границы» (Советский патриотизм великая революционная сила // Правда. 1937. 26 марта. С. 1).

КамневаНина Алексеевна (1916–1973) — одна из первых советских парашютисток. В августе 1934 г., в возрасте 18 лет, установила мировой рекорд затяжного прыжка для женщин со свободным падением (результат был зарегистрирован как первый мировой рекорд среди женщин).

«Еще далеко до рассвета Корчагин — я извиняюсь, мы еще посмотрим!» —Цитируется часть 2, глава 2 романа (с. 210).

«20 декабря. Полоса вьюг. — на стройке появился тиф, трое заболело». —Цитируется часть 2, глава 2 романа (с. 217).

«Заветные дрова уже близки — идти вместе со всеми на работу». —Цитируется часть 2, глава 2 романа (с. 218).

…«тиф не убил Корчагина. Павел перевалил четвертый раз смертный рубеж». —Цитируется часть 2, глава 3 романа (с. 220).

С. 86.…«жадно втянул носом угольный дым… — и сейчас кочегара и монтера звала к себе родная стихия». —Цитируется часть 2, глава 4 романа (с. 284).

…«Чего вы хмуритесь, товарищ Корчагин? Ведь написано же хорошо!» «Нет, Галя, плохо»… —Цитируется часть 2, глава 9 романа (с. 357).

ЛЕТЧИК–ПИСАТЕЛЬ(с. 87). —ЛО.1937. № 21. С. 23–26. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Из дневника пилота». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Л — автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 101. Л. 111–122).

M1 —авторизованная машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. Л. 1–8; с. 95–102).

М2 —машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. Л. 17–25; с. Hill 9).

Литературное обозрение. 1937. № 21. С. 23–26.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. С. 77–83).

Датируется началом октября 1937 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 25 октября 1937 г.).

Печатается поM1,с восстановлением авторской пунктуации по автографу.

Рецензируемое издание:

Байдуков ГФ.Из дневника пилота. Μ.: Молодая гвардия, 1937. 135 с. Тираж 100 000. Цена в переплете 2 руб. 50 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Первоначальное заглавие статьи в автографе — «Образ советского летчика», ниже, в скобках, приведены выходные данные книги. И первоначальное заглавие, и библиографические сведения о книге были впоследствии вычеркнуты Платоновым, после чего на верхнем поле вписано окончательное заглавие «Летчик–писатель». Последний лист автографа с частью последнего предложения («…Сталин у нас никогда не бросит человека и не даст ему погибнуть») утрачен.

Источники, в которых осуществлялась подготовка первой, журнальной, публикации, не обнаружены. При подготовке публикацииЛОредактором был внесен ряд исправлений: сокращен первый абзац и первое предложение второго абзаца статьи, после чего оказавшееся первым предложение «Именно авиационная промышленность ведет за собой…» (наст. изд., с. 87) было заменено на «Состояние авиационной промышленности является одним из важнейших показателей народного хозяйства, его качественного развития и глубокого прогресса»(ЛО.С. 23). Также в предпоследнем абзаце текста был исключен риторический вопрос «Интересно обратное: смогут ли наши хорошие писатели…» (наст. изд., с. 91). Полные библиографические сведения о книге были традиционно помещены внизу первой страницы публикации. Авторское заглавие было заменено на заглавие рецензируемого произведения.

Сохранившиеся машинописи относятся к редакционно–издательскому процессу подготовки сборника статей Платонова.M1имеет машинописную нумерацию страниц 95–102 и относится крайнему варианту сборника литературно–критических статей; предположительно, выполнена с утраченной машинописи из той же закладки, что и машинопись, взятая за основу журнальной публикации. Ни одно из редакторских исправленийЛОвM1не учтено.М2имеет машинописную нумерацию страниц 111–119, относится к окончательному варианту сборника. Незначительная правка Платонова, внесенная вM1,учтена вМ2;текстМ2,в свою очередь, за исключением нескольких знаков пунктуации соответствуетРЧс.

Рецензируемая книга была издана тиражом 100 000 экземпляров на волне всенародного интереса к достижениям советских летчиков–испытателей. К моменту ее выхода летчик Георгий Филиппович Байдуков (1907–1994) был известен как участник беспосадочных полетов Москва — остров Удд (совр. о. Чкалова; июль 1936 г., так называемый «Сталинский маршрут») и Москва — Северный полюс — Ванкувер (18–20 июня 1937 г.). За первый из этих полетов все члены экипажа (командир В. П. Чкалов, второй пилот Г. Ф. Байдуков и штурман А. В. Беляков) были награждены званием Героя Советского Союза, за второй — орденами Красного Знамени.

Лето 1937 г. было отмечено несколькими достижениями советской авиации, по поводу которых в Москве ежемесячно проходили торжества. 25 июня, на фоне событий перелета чкаловского экипажа в Ванкувер и их последующего пребывания за границей, в столице прошла торжественная встреча участников Северной экспедиции, в ходе которой в районе Северного полюса была открыта и работала полярная научно–исследовательская дрейфующая станция. Командиром летного отряда экспедиции, состоявшего из пяти самолетов, являлся М. В. Водопьянов, вторым самолетом управлял В. М. Молоков — оба уже являлись Героями Советского Союза. По завершении экспедиции Героями Советского Союза стали еще четыре летчика (А. Д. Алексеев, И. П. Мазурук, П. Г. Головин, М. С. Бабушкин), а Водопьянов и Молоков были награждены вторым орденом Ленина.

26 июля 1937 г. в Москве состоялась триумфальная встреча чкаловского экипажа, а на очереди уже был экипаж под командованием Героя Советского Союза М. М. Громова (второй пилот А. Б. Юмашев, штурман С. А. Данилин), совершивший 12–14 июля сверхдальний беспосадочный перелет Москва — Северный полюс — Сан–Джасинто. Торжественная встреча громовского экипажа пришлась на 23 августа; за этот полет Юмашеву и Данилину было присвоено звание Героя Советского Союза, Громов награжден орденом Красного Знамени.

Еще одним поводом для аналогичных торжеств мог бы стать полет экипажа под командованием Героя Советского Союза С. А. Леваневского, отправившегося 12 августа из Москвы через Северный полюс в Фербанкс, однако этот замысел не увенчался успехом. После пролета над Северным полюсом связь с самолетом была потеряна, обстоятельства его гибели до настоящего времени достоверно не известны.

Центральные газеты лета — осени 1937 г. были переполнены новостными сообщениями и репортажами, посвященными уникальным авиационным достижениям. На основном новостном фоне мог показаться второстепенным даже рекордный скоростной полет летчика–испытателя В. К. Коккинаки, выполненный на территории СССР 26 августа.

К середине 1937 г. читателям уже была известна журнальная публикация записок Байдукова, состоявшаяся в «Октябре» (1937. № 4, 5), где текст имел пока что вид дневниковых записей и был, соответственно, помещен в разделе «Мемуары современников». Сообщение о готовящемся выходе в издательстве «Молодая гвардия» книги «Из дневника пилота» появилось весной 1937 г. (Из дневника пилота //ЛГ.1937. 1 мая. С. 2). Тем не менее последняя из глав, вошедших в книгу, — «Сталинский маршрут продолжен» — была дописана 6 июня, уже в ходе подготовки чкаловского экипажа ко второму беспосадочному перелету (первая публикация главы состоялась в газете «Правда» 21 июня, после завершения перелета).

Второй беспосадочный перелет чкаловского экипажа существенно активизировал книгоиздательский процесс. Партийное издательство ЦК ВКП(б) экстренно выпустило книги «Сталинский маршрут продолжен» и «Наш полет в Америку». Первая из них, выпущенная тиражом 105 000 экземпляров, представляла собой сборник связанных с полетом публикаций газет «Правда» и «Известия» за период с 19 по 24 июня. Время от сдачи книги в производство (21 июня) до выхода из печати составило менее 10 дней (см. о выходе: Правда. 30 июня. С. 6). Вторая книга принадлежала авторству Байдукова и включала в себя очерки о только что завершенном перелете, написанные им в Нью–Йорке 20–21 июня и опубликованные затем в «Правде» 17–19 июля. Весь издательский процесс и в этот раз уложился приблизительно в 10 дней (сдана в набор 20 июля, имелась в продаже 3 августа, см.: Правда. 1937. 3 авг. С. 6); тираж книги составил 100 000 экземпляров. Наконец, в отсутствие автора в стране, ушла в производство и книга «Из дневника пилота» (сдана в производство 28 июня, подписана к печати 14 июля 1937 г.), однако выпуск ее состоялся лишь в августе и оказался приуроченным ко дню авиации — 18 августа (Книги о людях авиации// Сов. искусство.1937. 17 авг. С. 1). Примечательно, что в это же время ускорилось и издание совместной книги Чкалова, Байдукова и Белякова «Три дня в воздухе», предназначенной для детей старшего возраста. О написании этой книги также было известно еще в мае, но в производство она ушла 21 июня, а вышла в последней декаде июля (тираж 50 000 экземпляров), накануне возвращения летчиков в СССР (см.:ЛГ.1937. 26 мая. С. 2; Там же. 20 июля. С. 6).

С конца июня на публикации Байдукова начала реагировать и литературная критика. Нечто вроде общей характеристики журнальной публикации «Записок» появилось на страницах «Литературной газеты»(Рощин Я.Записки Георгия Байдукова //ЛГ.1937. 26 июня. С. 3). Непосредственно в день торжественной встречи экипажа в Москве «Литературная газета» поместила отзыв Ю. Олеши на выходящую книгу «Наш полет в Америку», где речь зашла уже и о литературных достоинствах текста: «Мы знали, что Байдуков — это один из выдающихся пилотов страны… Теперь мы можем сказать, что кроме всех этих качеств Байдуков обладает еще и литературным талантом»; «У дневника Байдукова есть один недостаток: он слишком короток! Интерес не ослабевает. Все интересно! Все волнует! Все замечательно написано!»; «Каждый из нас восхищен перелетом Чкалова, Белякова и Байдукова. Теперь, после появления очерка Байдукова, можно сказать, что перелет этот имеет также и литературное значение: он дал замечательную книгу. Такова емкость одаренности социалистического человека»(Олеша Ю.Крылатый человек //ЛГ.1937. 26 июля. С. 2). Общее впечатление от литературных произведений Байдукова в писательской среде отражает и неформальная реплика В. Шкловского, прозвучавшая на заседании президиума правления ССП 9 декабря 1938 г., посвященном приему в ССП летчиков Байдукова и Водопьянова: «Когда вышла книга Байдукова, то писатели звонили друг другу и лакомились отдельными кусками этой книги»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 267. Л. 24). Литературные опыты Байдукова оказались достаточно удачными для того, чтобы он продолжил эпизодически публиковать свои рассказы в конце 1930–х гг. Также после гибели Чкалова в декабре 1938 г. Байдуковым была написана книга «О Чкалове» (1939).

Осенью 1937 г. «Литературное обозрение» довольно оперативно отреагировало на выход «Записок пилота», первоначально посвятив им отзыв в рубрике «Коротко о книгах» (№ 18. С. 26; номер был сдан в производство 14 сентября). Более основательная статья Платонова была поставлена в № 21, отправленный в печать 25 октября (по неизвестной причине подписание номера в печать состоялось лишь через месяц, 26 ноября). Вполне возможно, что Платонов сам вызвался написать отзыв на книгу Байдукова, в силу как инженерного, так и чисто человеческого интереса к авиации. По воспоминаниям Л. Гумилевского, однажды ему довелось услышать спонтанное признание Платонова: «Если бы теперь пришлось начинать жизнь, то я был бы летчиком!»(Гумилевский Л.Судьба и жизнь. Μ.: Грифон Μ., 2005. С. 166). Показательно в этой связи и намерение Платонова писать в 1938 г. для серии ЖЗЛ биографию основоположника аэродинамики Н. Е. Жуковского, по ряду обстоятельств не получившее воплощения(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 23).

Исходя из содержания и первоначального заглавия статьи («Образ советского летчика»), очевидно, что она входила в орбиту размышлений Платонова о «будущем человеке», отраженных также в статьях «Образ будущего человека» и «Электрик Павел Корчагин».

С. 87.Ведь почти все советские граждане, получившие звание Героев Советского Союза, — это летчики или люди, близко связанные с летной профессией. —Первоначально начало этой фразы у Платонова звучало более категорично: «Ведь все советские граждане, получившие звание Героев Советского Союза…»(А.Л. 112). Эта фактическая неточность вызвала правку начала и конца фразы уже вЛО:«Ведь первые советские граждане, получившие звание Героев Советского Союза, — это большей частью летчики или люди, близко связанные с летной профессией»(ЛО. С.24). Летчики действительно преобладали среди получивших звание Героя Советского Союза, установленное постановлением ЦИК СССР от 16 апреля 1934 г. На начало октября 1937 г. этим званием было награждено 37 летчиков, 12 танкистов и руководитель полярной экспедиции И. Папанин.

С. 88.«Я усадил мать в кресло — туго поддавался перевоспитанию». —Цитируется первый рассказ книги «О моей жизни» (с. 8, 10).

В детстве Байдуков был человеком, предоставленным самому себе. Поэтому он «смотрит в сознательном возрасте на жизнь своеобразно. — Таким был и я». —Цитируется с элементами пересказа рассказ «О моей жизни», ср.: «Человек, который в детстве, предоставленный самому себе, бродил целыми днями в лесу, разорял птичьи гнезда или ставил зимой на зайцев капканы, смотрит в сознательном возрасте на жизнь своеобразно», и далее точно по тексту (с. 13).

…врач осмотрел аварийного пилота и сказал ему — лечат подобные болезни обычно не врачи, а командование. —Цитируется с элементами пересказа рассказ «На Каче», ср.: «Врач сказал, что я здоров, как бык, и что болезнь моя называется хулиганством. Эту болезнь вылечит командование части» (с. 26).

Кача —поселок под Севастополем, где находилась 1–я авиационная школа Красной армии (до революции Севастопольская офицерская школа авиации), позднее Качинское краснознаменное военное авиационное училище летчиков им. А. Ф. Мясникова; в 1997 г. расформировано. Байдуков окончил авиационную школу в 1928 г.

С. 89.…изображает замечательного бортмеханика Языкова (рассказ «Необыкновенный случай»)… —В упомянутом рассказе описывается полет по маршруту Щелково — Нижний Новгород — Смоленск — Москва — Щелково, совершенный зимой 1931 г. В это время Байдуков работал в Научно–испытательном институте ВВС. Сведения о бортмеханике Языкове не выявлены.

КоллинзДжимми (1904–1935) — известный американский летчик–испытатель и журналист; в советской печати имя Коллинза регулярно упоминалось в публикациях о советских летчиках, см. ниже примеч. к с. 91.

С. 90.«Меня перевели в истребительское звено — и они признают меня летчиком». —Цитируются, с пропусками, три первых абзаца рассказа «Двое упрямых» (с. 53).

АнисимовАлександр Фролович (1897–1933) — советский летчик–испытатель, погиб при выполнении показательного полета.

ЧкаловВалерий Павлович (1904–1938) — один из наиболее знаменитых советских летчиков–испытателей, погиб при проведении первого испытательного полета нового истребителя И–180.

Механики, наблюдавшие за двумя машинами — «что наши самолеты — разошлись в разные стороны». —Цитируется с элементами пересказа рассказ «Двое упрямых», ср.: «Механики с земли наблюдали нашу дикую забаву, называемую боем на встречном курсе…» и далее по тексту (с. 56).

Иммельман —фигура высшего пилотажа, названная в честь немецкого летчика Макса Иммельмана (1890–1916).

«Дурак, так убьют тебя! — То же посоветовал и Валерию». —Цитируется рассказ «Двое упрямых» (с. 56–57). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Автор понимает, что «рука смерти» — «не отпускает до последнего момента» (рассказ «Чекарев»)… —Цитируется с элементами пересказа рассказ «Чекарев»: «Рука смерти в этом случае крепко держит летчика, как бы невидимыми цепями прикованного к сиденью, и не отпускает до последнего момента» (с. 30). Рассказ посвящен гибели пилотов В. И. Чекарева (1902–1930) и В. И. Благонадеждина (1901–1930) в ходе испытания самолета Д–2 в августе 1930 г.

…почти неотвратимые, трагические случаи («На параллельном курсе»)… —Рассказ посвящен гибели экипажа самолета, совершившего вынужденную посадку на болоте (с. 65–68).

…бывает и небрежность или вредительство («Сверло»). —В упомянутом рассказе (с. 79–84) описывается аварийная ситуация, возникшая во время контрольного рейса самолета АНТ–25 10 июля 1936 г., накануне беспосадочного полета Москва — остров Удд. Причиной неполадок оказалось сверло, оставленное техниками в механизме шасси.

С. 90–91.«Конструкторы еще не всегда могут — нашего пролетарского государства». —Цитируется рассказ «Чекарев» (с. 30).

С. 91.…«начинал спокойно — Этого мы не можем допускать». —Цитируется рассказ «Я видел Сталина», посвященный неформальному визиту летчиков на дачу Сталина в Абхазии во время отдыха после беспосадочного перелета 1936 г. (с. 78).

«Лучше построить тысячи новых самолетов, чем губить летчика!»… —Цитируется рассказ «В гостях у Сталина» (с. 97). Входившие в книгу рассказы Байдукова о встречах со Сталиным получили особое признание. Так, например, рецензент Я. Рощин в своем отзыве на «Заметки» Байдукова упомянул: «На недавней дискуссии о романе Панферова «Творчество» кто–то сказал, что по силе воздействия на читателя страницы романа, где фигурирует Сталин, уступают мемуарам Байдукова» (Записки Георгия Байдукова //ЛГ.1937. 26 июня. С. 3). Эти рассказы неоднократно издавались в конце 1930–х гг. в обработке для детей под заглавием «Встречи с товарищем Сталиным».

Вспомним Μ. Водопьянова и В. Чкалова — они тоже умеют хорошо писать. — ВодопьяновМихаил Васильевич (1899–1980) — летчик, участник спасения экипажа парохода «Челюскин», Герой Советского Союза. Речь идет о вышедших к тому времени книгах Водопьянова «Рассказ о моей жизни», «Мечта пилота», «От сохи к самолету» и др. Чкалов, совместно с Байдуковым и Беляковым, являлся автором книг «Наш полет на АНТ–25» и «Три дня в воздухе» (для детей старшего возраста). Также под его именем вышла книга для детей младшего возраста «История нашего полета».

…Джимми Коллинз написал книжку «Я мертв»… —Книга Джимми Коллинза носила название «Летчик–испытатель» (Test pilot; 1935), на русском языке первоначально опубликована в журнале «Знамя» (1936. № 11), дважды выпущена отдельным изданием в 1937 г., совокупным тиражом в 70 000 экземпляров. Редактором и автором предисловия книги являлся Водопьянов. Отзывы на книгу были написаны Чкаловым и Байдуковым; первоначально напечатаны в газете «Известия»(Чкалов В.Трагедия американского летчика // Известия. 1937. 16 марта. С. 3) и «Литературном обозрении»(Байдуков Г.«Летчик–испытатель»// ЛО.1937. № 8. С. 20–21), затем добавлены ко второму изданию книги (Μ.: Жургазобъединение, 1937). Книга Коллинза являлась столь значимой для Байдукова, что этот факт оказался неоднократно отмеченным в посвященных летчику статьях: «На письменном столе Георгия Байдукова лежит книга Джимми Коллинза «Летчик–испытатель». — Это, пожалуй, лучшее из того, что написано об авиации, — говорит Байдуков»(Хват Л.Испытание бомбардировщика. На борту самолета Героя Советского Союза Г. Ф. Байдукова // Правда. 1937. 21 апр. С. 6); «Это была книга летчика, написанная о самом себе. Она попалась Байдукову случайно. Страшная книга, она потрясла его. С тех пор он с нею не расставался»(Горбатов Б.Георгий Байдуков // Правда. 1937. 22 июня. С. 2).

Платонов образно характеризует книгу заглавием ее заключительной главы — сочиненного «шутки ради» пророчества Коллинза о собственной гибели. По иронии судьбы, текст «Я мертв» был написан накануне последних, ставших для Коллинза фатальными, коммерческих испытаний самолета, после которых летчик планировал уйти из авиации и посвятить себя литературной деятельности. Поскольку книга вышла после гибели Коллинза, это своеобразное «завещание» было помещено в книгу решением издателя. По своей форме заключительная глава является стихотворением в прозе с кольцевой композицией — начавшись словами «Я мертв», она заканчивается их повтором «Теперь я мертв…».

…как сказал однажды Водопьянов, Сталину нас никогда не бросит человека и не даст ему погибнуть. —Слова «У меня за спиной сила, мощь. Товарищ Сталин не бросит человека!» были произнесены Водопьяновым на торжественной встрече участников Северной экспедиции 25 июня 1937 г. (см.: Сталинское задание выполнено блестяще! // Правда. 1937. 26 июня. С. 1).

ОБЩИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ О САТИРЕ — ПО ПОВОДУ, ОДНАКО, ЧАСТНОГО СЛУЧАЯ(с. 92). —ЛО.1937. № 24. С. 35–37. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Шадринский гусь». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(ИМПИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 402. Л. 1–13. Под заглавием «Потешно–утешительная повесть»).

M1 —машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 403. Л. 7–12; с. 110–115. Под заглавием «Потешно–утешительная повесть»).

М2 —машинопись с авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 403. Л. 1–6; с. 134–139. Под заглавием «Общие размышления о сатире — по поводу, однако, частного случая»).

Литературное обозрение. 1937. № 24. С. 35–37.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 11. С. 95–99. Под заглавием «Общие размышления о сатире — по поводу, однако, частного случая»).

Датируется ноябрем 1937 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 14 декабря 1937 г.).

Печатается по автографу с исправлением заглавия поМ2.

Рецензируемое издание:

Федоров Е.Шадринский гусь или повесть о шадринском писаришке Епишке. Челябинск: Челябоблиздат, 1937. 44 с. Тираж 10 000. Цена 1 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Сохранился карандашный набросок, сделанный Платоновым при работе над рецензией: «Мы собираемся написать критическую статью об одном сатирическом произведении. Но для того, чтобы нас лучше поняли, мы вначале скажем — что нами разумеется под критикой. — Критика, в сущности, есть дальнейшая разработка той идеи, того человеческого характера, которые открыты, так сказать, пером «основного» автора произведения. Критика является как бы «довыработкой» недр, обнаруженных автором, дальнейшим совершенствованием мысли / Ионас, Адам / Габриэль»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 2. Ед. хр. 57. Л. 15).

В автографе первоначальное заглавие «Повесть равнодушного смеха», сопровождавшееся указанием на рецензируемое издание, Платонов сначала исправил синими чернилами на «Потешно–утешительная повесть», сохранив сведения о книге, а затем карандашом зачеркнул оба заголовка и вновь вписал: «Потешно–утешительная повесть». С таким названием, под номерами 8 и 9 статья числилась в набросках состава книги литературно–критических статей(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 2; см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572, илл., с. 244 наст. изд.).

Машинопись, сделанная для «Литературного обозрения», не выявлена. На страницах журнала рецензия была напечатана без авторского названия, с заголовком «Шадринский гусь» и выходными данными книги. При подготовке в текст были внесены редакторская правка и сокращения, смягчающие критический пафос рецензии: полностью сокращен абзац «Сколь ни туманен был хаос общественной жизни во времена Салтыкова — но в межеумочном состоянии он быть не может и не должен быть» (наст. изд., с. 92); из предложения «А потеха и трубное пустозвонство — не являются сатирическими трудами» (наст. изд., с. 94–95) исчезли слова «и трубное пустозвонство», вместо «утробно–утешительное» стало «утешительное»(ЛО.С. 37); предложение «Сатирическое сознание автора «Шадринского гуся» соответствует сознанию сельского батюшки — в том смысле, что тогда как одни персонажи у него веселятся, другие тоже радуются» (наст. изд., с. 95) исправлено на «В «Шадринском гусе» также одни персонажи веселятся, другие — радуются»(ЛО.С. 37); из предложения «Отдельные удачные (в словесном смысле) места повести можно поставить в заслугу автора, но при этом придется допустить излишнюю снисходительность» (наст. изд., с. 95) исключены слова «но при этом придется допустить излишнюю снисходительность»; убраны два предложения из заключительного абзаца: «К сожалению, одного материала, как бы он ни был значителен и подготовлен для целей сатирического произведения, еще мало» и «Этого «материала» — осмеять то, что уже давно уничтожено революцией» (наст. изд., с. 95). Кроме того, в предложении «Но в таком вопросе содержится и ответ на него…» концовка «…раз сменяющие один другого общественные классы не дают истинного смысла человеческой жизни» (наст. изд., с. 93) изменена на «…пока смена общественных классов не приведет к победе такого класса, который даст истинный смысл человеческой жизни»(ЛО.С. 36); во фрагменте, посвященном приказчику из повести Гоголя «Старосветские помещики», словосочетание «первичного накопления» (наст. изд., с. 92–93) исправлено на терминологически правильное «первоначального накопления»(ЛО.С. 36); в текст рецензии были внесены и другие исправления.

Сохранились две машинописи разной закладки, сделанные на разных этапах подготовки сборника статей. От автографа они отличаются в основном пунктуацией, в некоторых случаях измененной машинистками. Машинопись(M1)без авторской правки, с заглавием «Потешно–утешительная повесть» и машинописной нумерацией страниц (110–115) была сделана для первого варианта книги (подробнее см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572–573). Во второй машинописи Платонов исправил синими чернилами заглавие «Потешно–утешительная повесть» на «Общие размышления о сатире — по поводу однако частного случая»(М2.Л. 1); машинописную нумерацию страниц 134–139 заменил карандашом на 125–130. На полях отчеркнуты карандашом три фрагмента, посвященные «общим размышлениям о сатире»: «Забавность, смехотворность — сквозь кажущуюся суету анекдотических пустяков»(М2.Л. 1); «…если вообще для художественной прозы необходима, по давнему указанию Пушкина, прежде всего мысль — ибо искусство в самом себе равносильно его уничтожению»(М2.Л. 3); «…сатира должна обладать зубами и когтями — любовью к истинному человеку и защитой его»(М2.Л. 5).

В экземпляре книги «Размышления читателя», находившемся у В. Кирпотина (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 595–596), статья о повести Е. Федорова содержит карандашные пометы рецензента. Так, рядом с отчеркнутым на полях абзацем «Гоголь ясно понимал, что старосветская, феодальная эпоха — не дают истинного смысла человеческой жизни» сделана запись на полях: «а феод<альная> эпоха»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 51 об.); слова «время грабежа народа» подчеркнуты; отмечен фрагмент: «Сатира — это исключительно искусство идеи — этой способностью он должен обладать в превосходной степени» (там же).

Евгений Александрович Федоров (1897–1961) — писатель; печатался также под псевдонимами: Антон Маруга, Ф. Маруга, Валентин Плугов, Землеустроитель Федоров и др. Родился в с. Видзы (ныне Витебская область, Беларусь), детство провел на Южном Урале; в 1917 г. окончил Псковское землемерное училище, в 1918 г. — Военно–топографическое училище. Член партии с 1919 г., участник Гражданской войны, служил в Красной армии; после демобилизации работал в землеустроительных организациях: «…заведующий отделами землеустройства, тов. Е. А. Федоров, по образованию землемер–землеустроитель. Работает по землеустройству с 1912 г. С 1919 года состоял в рядах Красной армии. Дрался с белыми под Казанью, Симбирском, Красноуфимском, Челябой. Обошел туркестанские пески, Аральское море. Был на южном фронте» (Провинциальные картинки. Земельный суд // Беднота. 1923. 15 сент. С. 6–7. Подпись:ОКО).В 1931 г. окончил Московский институт землеустройства, в 1935 г. — Институт красной профессуры, работал ученым секретарем Института экономики Академии наук СССР; «с сентября 1937 года профессионал–писатель»(РГАЛИ.Ф. 2557. Оп. 1. Ед. хр. 611. Л. 2 об.).

Первые произведения публиковались в периодических изданиях в 1916–1917 гг. В 1920–х гг. рассказы печатаются в журнале «Крестьянка», издаются в сериях «Дешевая библиотека «Круга»», «Новинки крестьянского творчества». В 1936 г. выходят сборники произведений о колхозной жизни «Вороная кобыла» и «Соломонея», вторая книга — с предисловием Вяч. Шишкова: «В природе дарования Евгения Федорова замечается ценное и редко встречающееся качество — юмор»(Шишков В.Предисловие //Федоров Е.Соломонея. Повести и рассказы. Свердловск, 1936. С. 3). В дальнейшем ведущей темой творчества становится история Урала и Сибири — событиям далекого и недавнего прошлого посвящены исторические произведения Федорова: роман «Горная дорога» (1939), трилогия «Каменный пояс» («Демидовы», «Наследники», «Хозяин каменных гор», 1940–1953), романы «Большая судьба» (1954), «Ермак» (1955), повести и рассказы. Участник Великой Отечественной войны; награжден орденом Отечественной войны II степени, орденом Трудового Красного Знамени.

Повесть «Шадринский гусь» весной 1936 г. была представлена на первомайский литературный смотр Ленинградской области: «Смотр, начатый по инициативе т. Жданова, превратился в замечательное торжество народного искусства»(Рест Б.Смотр литературной самодеятельности //ЛГ.1936. 6 мая. С. 6); «Собранный литературный материал поступит на рассмотрение жюри, в которое входят: К. Федин (председатель), Н. Тихонов… и другие писатели и критики»(ЛГ.1936. 10 апр. С. 6). Первые отзывы на произведение Федорова дали Н. Чуковский и К. Федин. Н. Чуковский отметил недостатки: «Язык не вполне выдержанный, часто срывается. Композиция нестройная и случайная», усомнился в целесообразности премирования произведения на конкурсе, при этом не возражал против его издания: «…рассказ написан вполне грамотно, и известная литературная одаренность автора несомненна. Напечатать можно. Стоит ли премировать — не знаю»(РГАЛИ.Ф. 2557. Оп. 1. Ед. хр. 682. Л. 2). Благожелательный отзыв оставил К. Федин: высказав конкретные замечания по композиции, он одобрил произведение в целом и поддержал его публикацию: «Бесспорно незаурядный рассказ и по языку, и по умению изобразительному. За автором не мешает последить, он писать будет»(РГАЛИ.Ф. 2557. Оп. 1. Ед. хр. 679. Л. 3). Однако наградить второй премией Федин рекомендовал другое произведение Федорова — рассказ «Комбайнер» (там же, л. 4). По итогам литературного смотра Ленинградской области «Шадринский гусь» получил первую премию, о чем сообщалось во многих газетах и журналах: «В Ленинграде, по инициативе Союза советских писателей, был проведен первомайский литературный смотр. В литературное жюри было представлено 6530 рукописей на самые разнообразные темы. В состав жюри вошли писатели: Константин Федин, Чуковский, Тихонов и др. Из всех рукописей 70 отобрано для печати. Шесть лучших литературных произведений премированы. Первую премию получили — Евгений Федоров за сатирическую повесть «Шадринский гусь»…»(Сиб. огни.1936. № 6. С. 151); «…было представлено 7000 повестей, рассказов, стихов, — об этих произведениях говорил товарищ А. А. Жданов на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов. Писатели, рассматривая конкурсные произведения, обратили особое внимание на талантливую повесть «Шадринский гусь». Повесть получила высокую оценку К. Федина и других членов жюри, и автору, научному работнику–коммунисту Е. Федорову была присуждена первая премия»(Рест Б.Плоды равнодушия //ЛГ.1937. 20 апр. С. 1). Сам автор «Шадринского гуся» победу в конкурсе в дальнейшем считал поворотным событием в своей литературной судьбе: «С этого и началось мое творчество», это «первое произведение, поставившее меня <на> ноги»(РГАЛИ.Ф. 2557. Оп. 1. Ед. хр. 152. Л. 10, 40).

Повесть была напечатана в нескольких изданиях: в первом альманахе свердловских писателей (Литературный альманах. Свердловск, 1936); в ноябрьском–декабрьском номере журнала «Сибирские огни» (1936. № 6); в журнале «Красная деревня» (1937. № 1–5); в сборнике, составленном «из произведений, одобренных жюри Ленинградского общегородского конкурса 1936 г.» (Альманах. Стихи и проза / под ред. Μ. Зощенко, А. Прокофьева. Л., 1937); в альманахе «Литературный Азербайджан» (1939. № 6). Одно за другим выходят отдельные издания повести: в Челябинске (Челябинское областное издательство, 1937, 1938; второе издание вошло в список новых книг журнала «Литературное обозрение», см.:ЛО.1938. № 10. С. 78) и в Москве (издательство ЦК ВКП(б) «Правда», библиотека «Огонек», 1939). Повесть и в дальнейшем неоднократно переиздавалась, включалась автором в сборники произведений (см., например:Федоров Е.Уральские повести. Л., 1941).

Несмотря на серьезную информационную поддержку, некоторое время повесть оставалась незамеченной критикой. Осенью 1936 г. автор сетовал: «Нужна тов. помощь по стороны Союза, которую я мыслю в форме литконсультаций, критики. Ведь до сих пор никто ни строчки не написал о моей работе. А ведь это меня окрылило бы и помогло»(РГАЛИ.Ф. 2557. Оп. 1. Ед. хр. 152. Л. 5). Такое «беспримерное равнодушие… к людям, достойным, рвущимся к литературной среде»(Шувалова Μ.О «чистых» и «нечистых» // Смена. 1936. 30 сент. С. 3), послужило очередным поводом для обвинения ленинградских писателей в плохой работе Союза, в невнимании к перспективным литературным кадрам: «Казалось, что Союз писателей должен был обратить серьезное внимание на лауреата литературного конкурса, заинтересоваться судьбой его произведения. Но о т. Федорове руководство Ленсоюза вспомнило лишь… через год, на последнем заседании правления, посвященном молодым авторам. — Я очень удивлен, — заявил на заседании К. Федин, — что «Шадринский гусь» до сих пор не издан, а Федоров не принят еще в нашу литорганизацию… Это «открытие», по правде говоря, удивительно и тем, что К. Федин — член правления Союза писателей, и в течение года у него было немало возможностей поставить вопрос о Федорове и его книге. Но в деловой работе Ленсоюза, как мы знаем, таким вопросам, как творчество, книги, забота об авторе, — места не находилось»(Реет Б.Плоды равнодушия //ЛГ.1937. 20 апр. С. 1).

Вскоре появилась небольшая статья прозаика Вяч. Шишкова — в призыве к критикам обратить внимание на начинающего автора он использует осторожные формулировки: «…как нам кажется, творчество Федорова заслуживает хотя бы некоторого со стороны критики внимания»(Шишков В.Заметки о Евгении Федорове // Ленинградская правда. 1937. 18 мая. С. 3). Неоднозначную характеристику писатель дал и повести «Шадринский гусь»: «Здесь показан кусочек жизни конца XVIII века. Правдоподобия в этой повести, ясное дело, маловато, чрезмерно все утрировано (впрочем, на то и сатира!), но язык стилизован умело, за исключением небольших провалов» (там же). После выступления Шишкова с докладом о повести «Шадринский гусь» на заседании правления Ленинградского ССП Федоров был выбран в члены Союза, а затем в правление ЛенССП (см.: На общем собрании ленинградских писателей //ЛГ.1937. 30 июня. С. 5).

Рецензию на повесть опубликовала газета «Магнитогорский рабочий», порекомендовав ее своим читателям, несмотря на «некоторую неряшливость и неточность в описании деталей»: «Повесть Федорова представляет собой острую сатиру на быт и нравы провинциальной России XVIII века, на администраторов, купцов и духовенство того времени. Писатель, взяв анекдотический случай из истории России, сумел воскресить целый ряд любопытных и интересных деталей из жизни глухого провинциального городка»(Сержантов В.Исторический анекдот // Магнитогорский рабочий. 1937. 16 мая. С. 4). Откликнулся на повесть и журнал Ленинградского отделения ССП «Резец» (в ноябре 1937 г. Федоров стал его редактором). Начав с упоминания о вредительском препятствии, чинимом писателю литературным руководством, автор рецензии весьма хвалебно отозвался о художественных качествах и социальном значении его повести: «Евгений Федоров, рассказывая о времени Екатерины Второй… не злоупотребляет излишней стилизацией, а пользуется только такими изобразительными средствами, такими диалогами, которые ярко характеризуют эпоху и действующих лиц. <…> Федоров беспощадно раскрывает взяточничество, воровство, раболепство перед власть имущими»(Селифонов А.Шадринский гусь // Резец. 1937. № 15. С. 24). И в более поздних статьях о творчестве Федорова «Шадринский гусь» оценивался как яркое сатирическое произведение: «…автор создал острую сатиру на русское самодержавие, на весь гнусный и продажный мир бюрократической знати, служившей опорой феодально–крепостнического строя»(Замотин Н.Книга о прошлом Урала // Что читать. 1941. № 11. С. 34). Повторяя слова критиков, и сам автор считал сатиру главным достоинством своей книги: «Первая моя повесть… явилась, по сути говоря, сатирой на русское самодержавие, на весь гнусный и продажный мир бюрократической знати, служившей опорой феодально–крепостного строя»; «Суть произведения кроется не только в показе нравов описываемой эпохи, но в самом обнажении социальной сущности феод<ально>-крепостнического строя»(РГАЛИ.Ф. 2557. Оп. 1. Ед. хр. 152. Л. 19).

На общем благожелательном фоне рецензия Платонова выделялась резкостью замечаний и однозначным выводом, в котором произведению отказывалось в праве именоваться сатирическим. О болезненной реакции Федорова на статью Платонова упомянул И. Сац на встрече критиков «Литературного обозрения» с областными писателями в декабре 1939 г.: «Имейте ввиду, что иногда и в области бывают люди весьма агрессивные. Так, например, Евгением Федоровым была прислана статья по поводу рецензии, в которой говорилось о том, что в рецензии издевательство и т. д. Причем это было написано действительно в форме заявления на имя милиции. Он указывал в письме, что конкурс проводился по указанию Жданова, и получалось вроде того, что рецензент идет против Жданова и т. д. <…> Вы знаете, что Человекову пришлось повозиться с этим заявлением и потратить на это известное количество времени и энергии, но я не думаю, что из этого он сделает вывод такой, что на будущее время он это учтет и постарается писать так, чтобы подобных заявлений больше не было»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 163. Л. 32. Разыскание Е. В. Антоновой).

С. 92.Сюжет сатиры, как сообщает автор, основан на «историческом анекдоте» — «как гусь шадринский — стал предметом экспорта в Англию». «Ряд положений сатиры условен, персонажи носят черты собирательные, наиболее типические». —Цитируется аннотация, предваряющая текст повести (с. 2).

Салтыков–Щедрин отлично понимал это обстоятельство. —О том, что автор повести ориентировался на традицию М. Е. Салтыкова–Щедрина (в частности, его «Историю одного города»), говорится в аннотации (кратком предисловии) к книге: ««Шадринский гусь» — сатира, высмеивающая быт и нравы былых администраторов провинциальной России, тупых и ограниченных «градоначальников с фаршированными головами» (по выражению великого русского писателя Салтыкова–Щедрина) и окружавшей их среды — бюрократов, купцов и духовенства» (с. 2).

В «Осьмом письме» к тетеньке он писал: «Ах, ведь и мрачное хлевное хрюканье — потеха — Все это явления случайные — не оставят ни в истории, ни в жизни народа ни малейшего следа». —Цитируется «Письмо осьмое» (1882) из цикла сатирических статей М. Е. Салтыкова–Щедрина «Письма к тетеньке» (1881–1882)(Щедрин Н. (М. Е. Салтыков)За рубежом. Письма к тетеньке //Щедрин Н. (М. Е. Салтыков).Полн. собр. соч. / под ред. В. Я. Кирпотина, П. И. Лебедева–Полянского и др. Т. XIV. Л.: ГИХЛ, 1936. С. 415).

Например, «Старосветские помещики» Н. Гоголя. — «Старосветские помещики»(1835) — первая повесть Н. В. Гоголя из цикла «Миргород».

В этом сочинении есть фигура приказчика старосветских помещиков (тот, который выводит столетние дубки почти на глазах у старосветских стариков)… —См. в повести «Старосветские помещики»: «Приказчик, соединившись с войтом, обкрадывали немилосердным образом. Они завели обыкновение входить в господские леса, как в свои собственные, наделывали из них множество саней и продавали их на ближней ярмарке; кроме того, все толстые дубы они продавали на сруб, для мельниц соседним козакам»(Гоголь Н. В.Собрание сочинений. Μ.: Гослитиздат, 1936. С. 108; имеется в библиотеке Платонова:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 218).

…он из породы родоначальников «господ ташкентцев» того же Щедрина… — «Господа ташкентцы»(1869–1872) — книга сатирических очерков М. Е. Салтыкова–Щедрина.

С. 93.…если вообще для художественной прозы необходима, по давнему указанию Пушкина, прежде всего мысль, то для сатирической прозы мысль нужна вдвойне, без всяких живописных пустот в тексте. —Отсылка к известному выражению А. С. Пушкина: «Точность и краткость — вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей — без них блестящие выражения ни к чему не служат» («О русской прозе», 1822).

С. 93–94.…….половина града Шадринска выгорела дотла — оставшуюся половину града зажечь, дабы не загорелся град не вовремя и пожитки бы все не пожрал пламень…» —Цитируется начало повести — донесение правительствующему сенату шадринского воеводы Андрюшки Голикова, глава «О том, как полграда Шадринска дотла сгорело, как тараканы в поле удирали и что из этого вышло» (с. 5).

С. 94.Царица Екатерина, прочтя сей доклад, начертала на нем: «Любопытно видеть сего шадринского гуся. Каков!» —Цитируется глава «О том, как полграда Шадринска дотла сгорело, как тараканы в поле удирали и что из этого вышло» (с. 5).

…о том, что у сенаторов «бездумные головушки»… —См. в повести: «Еще год кружили свои бездумные головушки сенаторы: «О каком гусе идет речь в царском слове? Доподлинно известно, что гусь есть гусь, и притом надворная птица. Но может то царское слово начертано иносказательно?»…» (с. 6).

…«Такой птицы у нас на Урале — премножество…» —Цитируется глава «О значении тугой мошны и о том, как свиделся Епишка с царицей Екатериной» (с. 26).

В результате англичане заинтересовались «дивной птицей». —См. в повести: «Осмелюсь спросить вас, ваше величество, откуда сию дивную птицу вы получаете?..» (с. 26).

Впоследствии Епишка попал в руки пугачевцам и был ими казнен, как мироед, посредством все тех же гусей: пугачевцы закормили Епишку гусями насмерть. — Даже пугачевцы терпеливы и наивны — и казнят его «смешным» способом, заставляя обожраться. —В изданиях повести 1937–1938 гг. пугачевцы наказывают пойманного Епишку за жадность — кормят его гусями до смерти. В тексте 1939 г. Федоров изменил финал — Епишка, попав в руки пугачевцам, без принуждения ест гусей из–за собственной патологической жадности: лишь бы они не достались пугачевцам, и умирает от добровольного обжорства: «Епишка возликовал: сам съем, а добро свое никому не уступлю!»; «Прикончился под шумок Епишка от жадности»(Федоров Е.Шадринский гусь. Сатирическая повесть. Μ., 1939. С. 44).

С. 95.Салтыков–Щедрин в своем сочинении «За рубежом» изложил — «С горных высот раздался глас — первое, что сие означает? и второе, что сим достигается?» —Цитируется глава VII (Заключение) книги путевых очерков М. Е. Салтыкова–Щедрина «За рубежом» (1880–1881)(Щедрин Н. (Салтыков М. Е.)За рубежом. Письма к тетеньке //Щедрин Н. (Салтыков М. Е.)Полн. собр. соч. Т. XIV. Л., 1936. С. 273).

…«безвредный» идиотизм старинной, уездной жизни. —Отсылка к известному выражению «идиотизм деревенской жизни» из «Манифеста коммунистической партии» (1848) К. Маркса и Ф. Энгельса.

Своими частными удачами автор обязан материалу, организованному задолго до создания «Шадринского гуся» в виде архивных документов… —О том, что автор пользовался архивными документами, сообщается в аннотации к книге: «Сюжет сатиры основан на «историческом анекдоте», почерпнутом из архивных документов XVIII века…» (с. 2). Другой рецензент книги поставил в заслугу автору «тщательную» работу с источниками: ««Шадринский гусь» Евгения Федорова явился результатом целеустремленной упорной литературной работы, тщательного и добросовестного изучения архивных материалов»(Селифонов А.Шадринский гусь // Резец. 1937. № 15. С. 24).

«ЗОЛОТАЯ КОЛЫМА»(с. 96). —ЛО.1938. № 2. С. 23–26. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 3–11. Подпись:Ф. Человеков).

Литературное обозрение. 1938. № 2. С. 23–26.

Датируется декабрем 1937 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 13 января 1938 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Гехтман И. Е.Золотая Колыма. Хабаровск: Дальгиз, 1937. 174 с. Тираж 10 000. Цена 2 руб. 20 коп., переплет 60 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

В автографе ниже заглавия, в скобках, приведены выходные данные книги. ВЛОполные библиографические сведения о книге были традиционно помещены внизу первой страницы публикации.

Источники, в которых осуществлялась подготовка журнальной публикации, не обнаружены. При публикации вЛОв авторский текст были внесены некоторые изменения: сокращен абзац «Есть ведь у нас такие писатели, которые подобны кораблям — давлением ветра в одни голые мачты» (наст. изд., с. 96); характеристика Гехтмана во втором абзаце («Автор книги — очень способный, талантливый журналист») исправлена на более нейтральную («Автор книги — способный журналист»); из описания очерка «Король» исключено утверждение, что тот написан «местами с блестящим остроумием».

Исаак Ефимович Гехтман (1895–1938) — писатель и журналист, известный также под псевдонимом Бен–Гали; до поездки на Колыму писал скетчи и эстрадные рассказы; являлся победителем конкурса на лучшую пьесу к 10–й годовщине окончания Гражданской войны («Временное правительство», комедия–памфлет в 4 актах). После смерти жены в июле 1935 г. приехал в Магадан по совету сестры Беллы, занимавшей должность начальника Магаданского радиоузла. Мужем Беллы был Л. М. Эпштейн, начальник планово–финансового сектора Дальстроя, фактически второе лицо в тресте после его директора Э. П. Берзина. В силу родственных связей Гехтман сразу же имел возможность близкого и неформального общения с руководством Дальстроя; работал заместителем главного редактора газеты «Советская Колыма», заместителем ответственного редактора журнала «Колыма». Вернулся в Москву в августе 1937 г.; был арестован в апреле 1938 г. по обвинению в шпионаже, расстрелян 20 июня того же года.

Книга Гехтмана была подготовлена к изданию в первой половине 1937 г. (сдана в набор 7 июля, подписана к печати 13 августа 1937 г.). Включенные в нее тексты представляли собой очерки, первая публикация которых состоялась в периодике Магадана. К середине 1937 г. семь из семнадцати глав были опубликованы и в московских журналах «Советское краеведение» (1936. № 12. С. 80–98) и «Советская Арктика» (1937. № 3. С. 55–63; № 8. С. 74–82). Тиражи этих периодических изданий составляли, соответственно, 4225 и 10 000 экземпляров. И краеведческая, и арктическая темы входили в круг интересов Платонова, так что его первоначальное знакомство с будущей книгой о Колыме могло состояться еще при чтении журнальных публикаций Гехтмана.

По иронии судьбы, Платонов, не имея о том представления, писал свою рецензию на фоне серьезных изменений в судьбе Дальстроя и, как следствие, в личной судьбе автора книги. В декабре 1937 г. по делу «Колымской антисоветской, шпионской, повстанческо–террористической, вредительской организации» были произведены аресты директора треста Берзина и группы его ближайших сотрудников, многие из которых упоминались на страницах «Золотой Колымы». Арестован был и зять Гехтмана, Эпштейн, и редактор газеты «Советская Колыма» и журнала «Колыма» Р. А. Апин, чьим заместителем Гехтман являлся, находясь в Магадане. Некоторые из арестованных, в том числе как раз Апин, были расстреляны уже в начале марта 1938 г.

Неизвестны были Платонову и отзывы на книгу, опубликованные в газете «Советская Колыма» после начала арестов. Первой, 9 декабря, была напечатана статья «Искаженная действительность», за подписью десяти человек — слушателей курсов комсомольского актива (1937. 9 дек. С. 4). Комсомольцы сочли «вредность установок книги» очевидной; основным ее «пороком», по их мнению, было то, что «многотысячный коллектив, под руководством партии, уверенно работающий над возрождением края к радостной жизни, «ускользнул» из поля зрения очеркиста», который к тому же «упорно старался втолковать читателю, что честь открытия и первоначального освоения этой сокровищницы нашей страны целиком принадлежит «следопытам», весьма похожим в его описании на героев Джека Лондона». Расценивалась эта ситуация как «опошление» великих достижений эпохи.

Вторая статья «По социальному заказу врагов» (1938. 18 янв. С. 3), за подписью «политотдел Дальстроя», содержала еще более угрожающие формулировки. Гехтман обвинялся в том, что не просто ««забыл» о роли партийной организации Колымы, о большой творческой работе партийных и непартийных большевиков», но «выпятил, как героев, врагов народа, которые на протяжении всего периода освоения Колымы проводили подрывную, вредительскую работу», и «совершенно «упустил» борьбу с вражескими элементами». Наряду с «политической нечистоплотностью» автору вменялись в вину: «высокомерное шовинистическое издевательство над народностями Севера», «воспевание богемы уголовщины», «клевета на советскую исправительно–трудовую политику». В художественном плане очерки характеризовались как «низкопробная халтура», и все сказанное завершалось утверждением, что книга «пронизана прямым антисоветским злопыхательством и потому не может быть книгой советского читателя».

Кажется очевидным, что, если бы редколлегия «Литературного обозрения» имела полное представление о ситуации, сложившейся вокруг автора «Золотой Колымы», рецензия Платонова не была бы напечатана.

С. 96 …повесть о Колымском крае, составленная из 17 очерков… —Книга включала следующие очерки–главы: «К далекой северной бухте», «Колымское шоссе», «Бориска и Сафи», «Человек с магической палочкой», «У полюса холода», «Король», «Прииск Пятилетка», «Колымские следопыты», «Разведчик Раковский», «Новая Ола», «Киллинах — железный старик», «Учитель Варрен», «Дети тайги», «В гостях у Хабарова», «Сигланская баня», «Покорение земли», «Город Магадан».

…«Профессор Дальневосточного института геофизики П. Колосков — и не требует особенных технических усилий». —Цитируется очерк «К далекой северной бухте» (с. 3, 4).

Дальневосточный институт геофизики —на сегодня известен как Институт морской геологии и геофизики Дальневосточного отделения РАН (ИМГиГ ДВО РАН) — старейшее учреждение академической науки на Дальнем Востоке и первое на Сахалине. Институт возник в 1931 г. в результате преобразования Дальневосточной геофизической обсерватории, у истоков которой находилось Амурское метеорологическое бюро Переселенческого управления, основанное в Благовещенске в 1912 г.

КолосковПавел Иванович (1887–1968) — ученый, климатолог; работал в Амурской области с 1910–х гг. В 1917–1931 гг. заведующий и директор организаций — предшественниц Геофизического института, в институте занимал должность заведующего метеорологической частью. С 1933 г. переехал в Ленинград, зачислен в штат Института географии АН СССР старшим научным сотрудником; в 1936 г. Колоскову присуждена степень доктора географических наук по совокупности научных работ(Клеткина О. О., Синеговская В. Т.Научная деятельность П. И. Колоскова на Амурской областной сельскохозяйственной опытной станции // Вестник ДВО РАН. 2017. № 3. С. 124–130).ПроектКолоскова по улучшению климата Приморья предусматривал изменение русла р. Амур и восстановление мощного теплого течения (так называемого «тихоокеанского Гольфстрима») в Татарском проливе. Ознакомиться с основными положениями проекта можно было в статье Колоскова «Пути и перспективы мелиорации климата Дальнего Востока» (Известия Дальневосточного геофизического института. Вып. 1(8). Владивосток, 1931. С. 69–94).

…автор оставил здесь своего читателя голодным. —В данной ремарке сказывается личный интерес Платонова к вопросам изменения климата, отразившийся уже в ранних его произведениях (см., например, рассказ «Сатана мысли», повесть «Эфирный тракт»).

…«На корме… излюбленное место парочек. — Жизнь — чертовски интересная штука!» —Цитируется очерк «К далекой северной бухте» (с. 6).

С. 97.«Знаешь что, — говорит тот же Васильев, — приедем с Колымы, поедем с тобою в Туркестан — Едем, — шепчет девушка, теснее прижимаясь к другу». —Цитируется очерк «К далекой северной бухте» (с. 7).

«С ним она поедет, конечно, всюду»… —Цитируется очерк «К далекой северной бухте» (с. 7).

Бориска —Бари Шафигуллин (? — 1917),СафиГайфуллин (? — 1940) — старатели, первооткрыватели колымского золота, описанные в очерке «Бориска и Сафи».

РаковскийСергей Дмитриевич (1899–1962) — геолог, первооткрыватель крупных месторождений золота, участник первой колымской геологической экспедиции в 1928 г.; в 1937–1938 гг. заместитель главного геолога Северного горнопромышленного управления, начальник Базы дальних разведок. В «Золотой Колыме» Раковский представлен в очерках «Колымские следопыты» и «Разведчик Раковский».

ВарренИгнатий Афанасьевич (1891–1938) — с 1913 г. учитель Ольского туземного приходского начального училища (в 1920–х гг. — Ольская единая трудовая школа первой ступени), герой очерка «Учитель Варрен». Необычная фамилия объясняется тем, что одним из предков Варрена со стороны отца был англосакс Дэвид Варрен (Уоррен). В 1930 г. Варрен арестовывался по подозрению в антисоветской деятельности, после чего вернулся в Ольский район лишь в 1934 г., работал в школе–интернате с. Бараборка (Маяканская эвенская школа ДВК). В 1937 г. первым из колымских педагогов был выдвинут на звание заслуженного учителя и получил полугодичную командировку «для отдыха и ознакомления с центральными городами СССР». Во второй половине 1937 г. Варрен побывал в Москве и Ленинграде, где встречался с руководителями Наркомата просвещения, делился опытом с коллегами — учителями начальных классов. Был арестован в начале января 1938 г., менее чем через месяц после возвращения из командировки, расстрелян 27 марта того же года.

Килланах —якут–долгожитель, первопроходец Колымы, его судьбе в книге посвящен очерк «Килланах — железный старик». В 1936 г. в первом номере журнала «Колыма» была помещена фотография Килланаха среди пионеров, в этом же номере сообщено о его смерти в возрасте 108 лет (Колыма. 1936. № 1. С. 77, 95).

С. 97–98.…отвозил некогда по Якутскому тракту, будучи ямщиком, в ссылку Н. Г. Чернышевского… — ЧернышевскийНиколай Гаврилович (1828–1889) — мыслитель, писатель, публицист; находился в ссылке в Вилюйске в 1872–1883 гг., куда был направлен после отбытия каторжных работ в Александровском заводе (совр. Александрово–Заводский район Забайкальского края).Якутский тракт —главный почтовый тракт от Иркутска до Якутска, проложенный в XVII — первой половине XVIII в.

С. 98.Очерк «Король» написан в литературном отношении очень хорошо — уже было написано несколько раньше («История одной жизни» Μ. Зощенко). —Этот очерк посвящен истории перевоспитания бывшего преступника, заключенного — работника Дальстроя. Аналогичный сюжет на реальном биографическом материале был разработан Зощенко для книги «Беломорско–Балтийский канал имени Сталина: история строительства» (Μ., 1934), см. главу «История одной перековки» (под заглавием «История одной жизни» выпущена отдельным изданием в 1934 и 1936 гг., общим тиражом более 100 000 экземпляров).

«Зырянка, Лабуя, Оротукан, Ягодный, Столбовая, Ларюковая, Спорный, Стрелка. — бродили медведи и кругом стояла непроходимая тайга». —Цитируется очерк «Прииск Пятилетка» (с. 73); перечень населенных пунктов, основанных Дальстроем, некоторые из них к настоящему времени упразднены или заброшены.

Дальстрой —Главное управление строительства на Дальнем Севере НКВД СССР, государственный трест по дорожному и промышленному строительству в районе Верхней Колымы, образован 13 ноября 1931 г.

С. 98–99.…«В кабинет инженера входит… бригадир стахановского звена Ахмеджанов — чтобы удобнее было взбираться на ледяные скаты». —Цитируется очерк «Колымское шоссе» (с. 26). Под руководством начальника Дальстроя Э. Берзина в лагерях Колымы развивались различные формы социалистического соревнования и ударничества.АхмеджановАдеш — один из заключенных–стахановцев Дальстроя, участник первого совещания стахановцев Колымы в январе 1936 г.(Козлов А.Долг и честь // Дальний Восток. 1987. № 12. С. 124).

ТВОРЧЕСТВО СОВЕТСКИХ НАРОДОВ(с. 100). — ЛО. 1938. № 4. С. 5762. В разделе «Устное творчество народов СССР».

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Ед. хр. 106. Л. 19–31; авторская пагинация: 1–13. Подпись:Ф. Человеков).

Машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 422. Л. 1–9; с. 69–77).

Литературное обозрение. 1938. № 4. С. 57–62.

Датируется декабрем 1937 г. — январем 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 27 января 1938 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Творчество народов СССР / под ред. А. М. Горького, Л. З. Мехлиса, А. И. Стецкого. Μ.: Издание редакции «Правда», 1937. 533 с. Тираж 15 000 (первая тысяча). Цена 25 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Правка в автографе незначительна, сделана по ходу написания; подпись «Ф. Человеков» вычеркнута карандашом. Единственный большой фрагмент, который Платонов переписал, не завершив его, относится к упоминанию имени репрессированного прозаика Б. Ясенского (см. ниже).

Машинопись статьи, с которой работали в редакции журнала, до нас не дошла. Опубликованный текст свидетельствует о принятом в журнале решении превратить предложенную статью в простую рецензию на вышедшую книгу: сокращены первая часть статьи, в которой Платонов излагает свое понимание задач критики («Для ясного понимания наших мыслей по поводу книги «Творчество Народов СССР» — а сейчас обратимся непосредственно к Книге Творчества Народов СССР»; наст. изд., с. 100–101), а также некоторые чисто платоновские выводы («Ленин парой слов посоветовал крестьянам беречь кусок для них же, изложив этим одну из главных целей большевизма»; «Правда, чтобы оценить ее, эту песню, вполне, нужно самому стоять на уровне советского народа — критик, какой бы он ни был, имеет лишь ограниченный жизненный опыт, тогда как…»; наст. изд., с. 103, 104–105) и уточнения (после «написанное на наиболее глубокую этическую и художественную тему нашего века — тему происхождения нового мира» вписывается на полях: «из живого, человечного, отцовского начала, причем отец является в то же время лишь самым старшим братом и товарищем»). Как было принято в журнале при публикации рецензий, на первой странице давалось полное описание выходных данных книги. Текст рецензии сопровождался иллюстрациями из книги «Творчество народов СССР».

Дошедшая до нас машинопись была сделана с автографа для книги литературно–критических статей «Размышления читателя», о включенности статьи в книгу свидетельствуют ее оглавления (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572) и нумерация страниц в машинописи (с. 69–77), продолжающая нумерацию одной из машинописей книги — статьи «Джамбул» (см. примеч. к статье, с. 714 наст. изд.). Скорее всего, решение не включать статью «Творчество советских народов» в сборник было принято на этапе обсуждения его состава с редактором книги Е. Усиевич.

Книга «Творчество народов СССР» — это второй осуществленный коллективный проект 1930–х гг. Первый труд (Беломорско–Балтийский канал имени Сталина: история строительства. Μ.: История фабрик и заводов, 1934) выходил под редакцией А. М. Горького, Л. Авербаха и С. Фирина, второй — под редакцией А. М. Горького (в траурной рамке), Л. З. Мехлиса и А. И. Стецкого. Коллективный труд советских писателей «Беломорско–Балтийский канал…» посвящался XVII съезду партии большевиков, вошедшему в историю как «съезд победителей». Второй коллективный труд создавался к 20–летию Октябрьской революции. В 1937 г. книга «Беломорско–Балтийский канал имени Сталина» попала в список изданий, «не подлежащих распространению и рекомендованных к изъятию из библиотек общего пользования»; запрет на распространение продлевался в 1948, 1961 и был снят только в 1989 г. (см.:Блюм А.Запрещенные книги русских писателей и литературоведов. 1917–1991: индекс советской цензуры с комментариями. СПб., 2003. С. 210, 387). У такого решения были веские причины. Среди «врагов народа» политических процессов 1936–1938 гг. оказались редакторы книги: известный деятель пролетарского движения Л. Авербах, начальник строительства Беломорско–Балтийского канала, зам. начальника ГУЛАГа С. Г. Фирин и горьковские «мастера литературы» (Б. Ясенский, С. Буданцев); да и в самих очерках прославлялись названные «врагами народа» перековщики из ОГПУ и партии. У проекта «Творчество народов СССР», также освященного именем Горького, оказалась более счастливая судьба. Несмотря на то что третий редактор книги — руководитель Агитпропа ЦК ВКП(б) А. И. Стецкий в 1938 г. был арестован (проходил как участник антисоветской организации правых), книга не попала в списки изъятых из библиотек (в библиотечных экземплярах имя Стецкого на титульном листе книги аккуратно и тщательно вымарано).

Идея создания труда под названием «Творчество народов СССР» принадлежит Горькому. 20 апреля 1935 г. «Известия» публикуют обращение правления Союза писателей (за подписями Μ. Горького и А. Щербакова) к писательскому сообществу с предложением создать многотомный коллективный труд, посвященный 20–летию Октябрьской революции. В программе нового проекта особой строкой выделялось собирание советского фольклора: «Особое внимание должно быть уделено всеми организациями и членами нашего союза организации сбора нового послеоктябрьского фольклора и экспонатов художественных промыслов, которым в многотомнике будет посвящен специальный том. Необходимо немедленно организовать сбор этих материалов и специалистами–фольклористами, и всеми писателями…» (Подготовка к 20–летию Октября // Известия. 1935. 20 апр. С. 1).

Книга «Творчество народов СССР» была призвана стать едва ли не главным подношением страны к 20–летию революции: представить фольклор всех народов СССР, который отразит основные этапы жизни СССР: революцию, Гражданскую войну, восстановительный период, коллективизацию и борьбу с кулачеством, положение женщины, новый быт. Особое место отводилось песням, сказам и былинам (новинам) о Ленине и Сталине.

Центром подготовки издания «Творчество народов СССР» стала редакция главной газеты страны — «Правды». Решение об открытии работы над новым коллективным трудом принималось в самых высоких партийных инстанциях; ответственность за подготовку нового фольклора напрямую возлагалась на секретарей Обкомов и национальных республик; представители агитпропов обкомов и республик и руководители республиканских Союзов писателей в 1937 г. будут приглашены в Москву, чтобы ознакомиться и завизировать фольклорные материалы своих регионов.

К подготовке советского фольклора кроме Союза писателей были привлечены Институт антропологии, этнографии и этнологии АН СССР, Институт по изучению народов СССР, Институт языка и мышления АН СССР, Государственные литературные и художественные музеи; Центральное бюро краеведения, региональные краеведческие музеи, известные фольклористы (Μ. Азадовский, Ю. Соколов, В. Чичеров, Вс. Лебедев), региональные писательские организации и рабселькоры. Летом 1935 г. в регионы отправляются первые бригады фольклористов, перед которыми ставилась задача организовать на местах работу по собиранию советского фольклора, совместно с обкомами и облоно создать комиссии, которые на местах будут курировать отбор фольклора; были подготовлены специальные инструкции: «Из текстов записываются в первую очередь те, которые отображают классовое расслоение, историю революции и гражданской войны, советскую действительность: а) песни — партизанские и красноармейские, революционные, массовые, лирические (любовные) с тематикой о новых формах труда, быта и т. д. Новые песни, усвоенные у города (как переработанные, так и не переработанные деревней), песни об отдельных местных революционных героях, о вождях революции — тт. Ленине и Сталине; б) рассказы и сказки о деятелях революции (особенно о Ленине и Сталине), о колхозах, гражданской войне, строительстве, быте, культуре; в) новые пословицы и поговорки» (Краткая инструкция для работы бригад редакции «Творчество народов СССР» //РГАЛИ.Ф. 1521. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 7–11).

«Фольклорный том, который по инициативе Μ. Горького готовят работники «Правды», будет содержать около 60 печатных листов новых текстов», — сообщал в конце 1935 г. критик К. Зелинский(Зелинский К.Вопросы построения истории советской литературы //ЛК.1935. № 12. С. 14). В связи с общим идеологическим поворотом рубежа 1935–1936 гг. необходимо было разработать новый свод методологических вопросов советского фольклора, выстроить взгляд на историю советской литературы с учетом фактора не только традиционного, но и советского фольклора. С дореволюционным фольклором уже давно определились, необходимо было дать обоснование советскому фольклору как органичной части советского литературного процесса и одному из оснований народности советской литературы как мирового явления. Рабселькоровскую структуру советского фольклора точно описывает определение, предложенное К. Зелинским: советский фольклор — это «литература, творимая самими массами на поле, в заводском клубе, на свадьбе, на празднике урожая, при чествовании ударника, составлении стенгазеты, на комсомольской вечеринке. Эта литература образуется из маленьких крылатых откликов на события жизни (частушек), использующих выработанную поэтику этого жанра. Она складывается из песен, легенд, сказаний, опирающихся на традиции и перекрестные влияния бытовавших песенных форм и новой письменности»(Зелинский К.Вопросы построения истории советской литературы. С. 12).

Планировалось к январю 1936 г. весь материал собрать и в течение года его обработать и подготовить к изданию. Несмотря на ударные темпы, ни к 1 января, ни к середине 1936 г. полновесный том советского фольклора не удалось собрать. Общее впечатление о собранных песнях и сказах о советской жизни оказалось крайнее неутешительным, их нужно было даже не собирать, а создавать, причем создавать в срочном порядке. В 1936 г. вновь в регионы страны отправляются фольклорные экспедиции, собранные материалы обсуждаются в Союзе писателей (в секретариате, секциях фольклора, поэтов, переводчиков) и на заседаниях редколлегии газеты «Правда»; срочно решается вопрос русского фольклора; к рецензированию подготовленных материалов привлекаются ведущие фольклористы, партийные работники и писатели (так, к примеру, новые казачьи песни отправляются на рецензию Μ. Шолохову и получают отрицательную оценку); редактированием материалов занимаются писатели и партийные редакторы. Вопросы перевода произведений национальных республик обсуждаются на специальных заседаниях в Союзе писателей; к этой работе привлечен большой отряд советских поэтов (в фонде редакции хранятся переводы А. Адалис, П. Антокольского, А. Архангельского, Дж. Алтаузена, Д. Бедного, А. Жарова, Μ. Голодного, Е. Долматовского, Μ. Матусовского, Μ. Исаковского, А. Твардовского, А. Тарковского, В. Саянова, Н. Тихонова и др.; см.:РГАЛИ.Ф. 1521. Оп. 3. Ед. хр. 71–77). Имена переводчиков упоминаются во всех документах фонда, что вполне понятно: если указывают имя сказителя и певца, то почему же не назвать имя переводчика. Однако уже в первых макетах разделов, подготовленных к весне 1937 г., имена переводчиков не указываются. В подобном решении редколлегии был свой резон. Работа над изданием приходится на время политических процессов 1935–1937 гг.; с процесса по делу «троцкистско–зиновьевского террористического центра» (19–24 августа 1936 г.) идут разоблачения «отщепенцев» и «двурушников» в Союзе писателей. Опыт «Беломорско–Балтийского канала» подсказывал, что лучше имен поэтов–переводчиков не называть. Тем более что в 1936 г. в опалу попал Д. Бедный, работавший в проекте с самого начала, т. е. с 1935 г. Свои прозаические сказы и были прислал в редакцию Б. Шергин (в опубликованный том вошли только два его сказа, также без указания имени); от присланной в редакцию поэмы В. Каменского «Сталин — любовь всенародная» редколлегия откажется (издана в 1937 г. под другим названием — «Колхозная честь»). Особая роль в подготовке тома советского фольклора отводилась советским композиторам, готовившим музыкальное сопровождение новым народным песням. От этого проекта редакция откажется на последнем этапе подготовки издания; включение в том нот сильно бы увеличило объем издания (подробно об этапах подготовки труда см.:Корниенко Н.Государственный литературный проект «Творчество народов СССР» (По материалам фонда редакции) // Текстологический временник. Русская литература XX века: вопросы текстологии и источниковедения. Кн. 2. Μ.: ИМЛИ РАН, 2012. С. 835–916).

Первоначально в качестве предисловия к книге планировалась статья Горького «Творчество народов СССР» 1928 г., однако на последнем этапе работы над книгой принимается решение о предисловии от редакции (имеет в книге самостоятельную пагинацию). Открывающее книгу предисловие выполнено в торжественно–патетической интонации: «Многоцветна, многокрасочна золотая книга народного творчества»; «книга народного творчества — из песен, сказов, метких слов, рожденных коллективным вдохновением советских народов»; «И над всеми, как отцы, как мудрые учителя, как бесстрашные вожди — Ленин и Сталин»; «Взволнованный народ спешит выразить свои чувства — гнев и ненависть к проклятому прошлому, которое нельзя забыть…»; «…за эпопеей гражданской войны идут сказочные годы социалистического строительства, сталинские пятилетки, преображение города и села. Среди степей подымаются чудесные города, раскрываются горы, останавливаются укрощенные реки. Степные корабли проходят по морям пшеницы. <…> Новое предстает в образах героического легендарного эпоса. Ленин и Сталин воспеваются как богатыри. Они выступают народными героями на легендарном фоне национальной героики, в пышном окружении старинного поэтического орнамента» и т. п. (Предисловие // Творчество народов СССР. Μ., 1937. С. V–VIII).

Книга была сдана в производство 16 июля 1937 г., подписана к печати 9 октября (с. 534), вышла вначале декабря 1937 г. (см: Книжная летопись. 1937. № 56. С. 50). В предъюбилейные дни о книге «Творчество народов СССР» напомнит газета «Правда». 1 ноября на двух страницах газеты под общей шапкой «Трудящиеся нашей родины готовятся к 20–летию Великой социалистической революции и выборам в Верховный Совет СССР» печатаются песни народов СССР о вождях Ленине, Сталине (с. 1) и счастливой жизни страны (с. 3), с пометой «Из книги «Творчество народов СССР», выпускаемой редакцией «Правды» к XX годовщине Великой Социалистической революции» (с. 1). 6 ноября среди праздничных материалов «Правда» публикует большой фрагмент из предисловия к книге (с. 6). Газета «Советское искусство» отведет целую страницу под демонстрацию богатейшего иллюстративного материала из книги «Творчество народов СССР» — картины художников–самоучек, работы вышивальщиц, гобелены, гравюры и другие изделия народных мастеров, «воспевающих прекрасную социалистическую родину» (Советский народ творит свое искусство //Сов. искусство.1937. 11 окт. С. 3).

Опубликованное в «Правде» предисловие к книге фактически определит общую интонацию всех отзывов 1937 и 1938 гг. — отсутствие в них какой–либо аналитики. «На обложке этой изумительной книги нет фамилии автора. Ее автор — советский народ» — так начинается одна из первых рецензий с говорящим заглавием (см.:Барыкин Н.Золотая книга //ЛГ.1937. 15 ноября. С. 4). С еще большей патетикой выполнен отзыв поэтессы А. Адалис, одного из редакторов книги, начавшей свой рассказ со сказочного образа Андерсена: «Волшебная книга — вечная мечта человеческого детства. И взрослый человек не оставляет этой мечты. <…> И вот перед нами — золотая дверь. Откроем ее и войдем в изумительно прекрасную страну: в Советский Союз. Эта книга — «Творчество народов СССР». В ней дыхание одиннадцати республик и многих областей»(Адалис А.Книга побед//Сов. искусство.1937. 1 дек. С. 5).

Фольклористы также хвалили книгу. Так выстроен отзыв В. И. Чичерова, принимавшего непосредственное участие в подготовке издания; с первой строки («Советский народ создает замечательные ценности, имеющие мировое значение») и до последней он не устает восхищаться коллективным трудом мирового значения, свидетельствующем о расцвете народного искусства, цитирует и пересказывает основные сюжеты сказов и песен о Ленине и Сталине, отмечает, чем дореволюционное творчество народов СССР отличается от представленного в томе. Дореволюционный фольклор раскрывает отношение народа к мрачной действительности, «отражает народные чаяния и упованья», а современное народное творчество — «богато и радостно»: «В своих произведениях певцы, сказители, сказочники выражают все, о чем думают, чем живут народы СССР»(Чичеров В.Творчество народов СССР // Книга и революция. 1937. № 11. С. 34, 43). Высокую оценку книге дал известный фольклорист, заведующий фольклорным отделом Государственного литературного музея и руководитель фольклорной секции Союза писателей Ю. М. Соколов: «Прекрасный итог развития народной поэзии в советской стране за 20 лет. <…> Народная поэзия народов СССР стала, как и вся их культура, национальной по форме и социалистической по содержанию. Советская народная поэзия, советский фольклор — яркий памятник нашей современности, запечатлевший те реальные изменения, которые произошли в политической, хозяйственной и культурной жизни советского народа. Изменилось, естественно, и самосознание создателей народной поэзии…»(Соколов Ю.Народное творчество за 20 лет //ЛК.1938. № 1. С. 203). Аналитики и в этой рецензии практически не было, некоторое сомнение, смешанное с удивлением, прозвучало лишь при сравнении советского фольклора с традиционным, но и оно было снято: «Поражает своей контрастностью с тематикой и образами дореволюционного фольклора тематика и образы советского народного творчества. Однако своей новой лексикой, не говоря уже о выраженных в песнях эмоциях и идеях, советская народная поэзия говорит о коренных сдвигах в народной жизни» (там же, с. 203). С вереницей оговорок Соколов все–таки скажет о родовом отличии советского фольклора от традиционного: советский фольклор является «соратником массовой печати», «прекрасным агитационным средством в борьбе за новые формы жизни и труда» (там же, с. 206). Из статьи К. Н. Алтайского (Королев), переводчика Джамбула и автора статей о казахском акыне, можно узнать, что «Творчество народов СССР» является не только памятником советского фольклора, но и «ценнейшим вкладом в советскую поэзию», а собранное — «только малая часть тех фольклорных богатств, которые созданы народами нашей великой родины»(Алтайский К.Ленин в поэзии народов СССР // Литературная учеба. 1938. № 1. С. 21).

С. 100.Критика, в сущности, есть дальнейшая разработка той идеи, или того человеческого характера, или события, которые открыты и описаны пером автора–художника. — и этот остаточный материал истинный критик обязан донести до читателя, в дополнение к основному произведению автора. —С данным фрагментом корреспондирует определение критики, которое появляется в записной книжке Платонова 1938 г.: «Критика, в сущн<ости>, есть дальнейшая разработка богатства темы, найденной первым, «основным» автором. Она есть «довыработка» недр, дальнейшее совершенствование мысли автора. Критика может быть многократной. Первый автор обычно лишь намечает, оконтуривает недра и лишь частично их выбирает, а критик (идеальный) доделывает начисто не совершенное автором»(Записные книжки.С. 209).

Возьмем в пример Белинского. Без него многое для нас, читателей, в Пушкине, в Гоголе, в Лермонтове, в Кольцове и в других классиках осталось бы скрытым, неосвоенным, навсегда утраченным. —Речь идет о статьях В. Г. Белинского о русской литературе первой половины XIX в., в частности, об А. С. Пушкине («Сочинения Александра Пушкина» и др., 1843–1846), М. Ю. Лермонтове (о романе «Герой нашего времени», 1840 и «Стихотворения Μ. Лермонтова, 1841), Н. В. Гоголе («О русской повести и повестях Гоголя», 1835 и др.), А. В. Кольцове («О жизни и сочинениях Кольцова», 1846). В критике второй половины 1930–х гг. подчеркивалась особая роль Белинского в разработке критериев народности литературы и реализма как правдивого отражения действительности (в формах самой действительности) (см. об этом во вступ. статье к коммент. книги, с. 552). Особый статус Белинского был отмечен и в юбилейном Пушкинском году: «Первое свое призвание как великого национального, народного, русского поэта, признание восторженное, проникновенное, всестороннее обоснование Пушкин получил в статьях Белинского» (Пушкин в истории русской общественной мысли. Доклад В. Лебедева–Полянского [на Пушкинской сессии АН СССР] //ЛГ.1937. 15 февр. С. 4); «Имя Пушкина и Белинского неотделимы в нашем сознании. Этот факт полон глубокого смысла: величайший поэт русского народа лучше всего понят и оценен основателем русскойнароднойкритики, великим предшественником революционной демократии, боровшейся за право и интересы подавляющего большинства народа»(Лаврецкий А.Пушкин в оценке Белинского //ЛК.1937. № 1. С. 195). В ряд великих классиков Платонов включает и воронежца Кольцова, которому Белинский посвятил большую статью; именно Белинский первым написал об уникальности фигуры Кольцова в русской литературе первой половины XIX в.; см.: «Кроме песен, созданных самим народом и потому называющихся «народными», до Кольцова у нас не было художественных народных песен, хотя многие поэты и пробовали свои силы в этом роде. <…> Он был сыном народа в полном значении этого слова» (цит. по:Белинский В. Г.Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 9. Μ.: Изд–во Академии наук СССР, 1955. С. 532). В юбилейных статьях, посвященных 95–летию со дня смерти Кольцова, подчеркивалось значение статьи Белинского («поэт, благосклонно встреченный Пушкиным, обласканный дружбой Белинского») в понимании природы песен Кольцова, «органически» связанных с фольклором и «возникших на почве непосредственного общения с народом»(Ашукин Н.Поэт земледельческого труда. К 95–летаю со дня смерти А. В. Кольцова //ЛГ.1937. 15 ноября. С. 5).

Как известно, Белинский занимался не одним «разъяснением» какого–либо художественного образа (например, няни или Татьяны Пушкина), он этот образ выводил иногда за пределы, начертанные автором… —В данном случае речь идет о 9–й статье из цикла статей «Сочинения Александра Пушкина», посвященной образу Татьяны Лариной как одному из важнейших художественных и идейных открытий Пушкина в романе «Евгений Онегин»: «Велик подвиг Пушкина, что он первый в своем романе поэтически воспроизвел русское общество и в лице Онегина и Ленского показал его главную, т. е. мужскую сторону; но едва ли не выше подвиг нашего поэта в том, что он первый поэтически воспроизвел, в лице Татьяны, русскую женщину» (цит. по:Белинский В. Г.Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 7. С. 473). Анализируя разговор Татьяны с няней, Белинский подчеркивал его «художественное совершенство», а на примере ответов няни формулировал то новое, что внес Пушкин в понимание народности: «Это целая драма, проникнутая глубокою истиною. <…> В словах няни, простых и народных, без тривиальности и пошлости, заключаются полная и яркая картина внутренней домашней жизни народа, его взгляд на отношения полов, на любовь, на брак… <…> Как жаль, что именно такая народность не дается многим нашим поэтам, которые так хлопочут о народности — и добиваются одной площадной тривиальности…» (там же, с. 490–491).

С. 101.Потому что мертвый, мнимый или ложный образ, человек, меняющий лишь кожу, чтоб обмануть всех относительно своей действительной «сущности»… —В автографе данный образ сначала имел реальную маркировку, прямо отсылая к роману Б. Ясенского «Человек меняет кожу», фигуре его автора и политической повседневности 1937 г.: «Попробуйте, напр.,[критически «довыработать»] [отнестись]отнестись таким образом к «человеку, меняющему кожу» Б. Ясенского, — для критика и для читателя сразу станет ясно, что образы автора имеют исходным сырьем хлам, а не драгоценный материал действительности, и поэтому они не поддаются благородному обогащению» (л. 21). Ясенский Бруно (1901–1938) — советский писатель польского происхождения; в 1925 г. эмигрировал из Польши во Францию, в 1929 г. по приглашению советского правительства приехал в СССР; с 1930 г. писал на русском языке. Активный участник литературной жизни, секретарь МОРП (Международное объединение революционных писателей), член правления и парткома Союза писателей СССР, редактор журнала «Интернациональная литература» (1933–1937); автор пьес, повестей, романов; наиболее значительное произведение — роман «Человек меняет кожу» (1932–1933) написан на материале революционных преобразований республики Таджикистан. Арестован 31 июля 1937 г., расстрелян 17 сентября 1938 г., реабилитирован в 1955 г. В апреле — мае 1937 г. в рамках политической кампании по разоблачению «агентуры троцкизма» — «авербаховщины» о «контрреволюционном двурушнике» Ясенском писали все центральные газеты и журналы: писатель обвинялся в шпионаже, масштабной «подрывной работе на литературном фронте» (см.:Дмитриев Н.Бруно Ясенский и другие. На заседании партгруппы правления ССП //ЛГ.1937. 1 мая. С. 5; Это только начало. Речь тов. Ставского на общемосковском собрании драматургов //ЛГ.1937. 5 мая. С. 5; В парткоме Союза писателей // Правда. 12 мая. С. 5;Курелла А.Подрывная работа // Там же. 11 мая. С. 3;Кирпотин В.Троцкистская агентура в литературе // Там же. 17 мая. С. 4; О троцкистско–авербаховской агентуре в литературе //ЛО.1937. № 11. С. 24–28 и др. См. также:Между молотом и наковальней, 1. С.104, 647–648). О главном романе Ясенского теперь говорили только как об образце порочных методов, утверждаемых в литературе Авербахом и его «свитой»; см.: «Разве роман Бруно Ясенского «Человек меняет кожу» не сработан теми методами, которые насаждали в литературе авербаховцы? Разве к нашей советской действительности Бруно Ясенский не подошел с грубыми и пошлыми схемами? Разве не попытался он богатое содержание социалистического строительства национальной советской республики втиснуть в рамки буржуазного детективного романа? Фальшивы и лживы образы романа. Разве такие комсомольцы были в действительности, какими изобразил их Бруно Ясенский? Разве так росли молодые национальные кадры? (Выкорчевывать без остатка [Ред. статья] //ЛГ.1937. 15 мая. С. 1); «Спрашивается, кто же сам Ясенский? Написал он роман «Человек меняет кожу». Даже название характерное — только кожу меняет человек. В этом романе он выводит главного героя — мастерски сделанного, надо отдать справедливость, — английского шпиона. Надо полагать, что это автопортрет самого Ясенского» (Действия врага на идеологическом фронте. Из речи тов. Юдина (Отдел печати ЦК ВКП(б) на IV московской городской партийной конференции) //ЛГ.1937. 30 мая. С. 1). В конце 1937 — начале 1938 г., когда Платонов писал свою рецензию, имя Ясенского всплыло в ходе обсуждения работы главного издательства страны — Гослитиздата и развернувшейся в прессе критики порочных методов его руководства, поощряющего авансами врагов народа, печатающего большими тиражами их произведения, тратившего на них большие государственные деньги и т. п.: «…а матерым врагам, темным личностям, посредственностям выплачиваются десятки тысяч рублей под мифические произведения. <…> Так уплатили Бруно Ясенскому 66 тысяч, Зарудину — 18 тысяч, Беспалову — 13 тысяч, Ивану Катаеву — 27 тысяч»(Наумов Н.Расточители из Гослитиздата //ЛГ.1937. 31 дек. С. 5); «…позвонят по телефончику, и всяческие «Человек, меняющий кожу» будут изданы в сотнях тысячах экземпляров» (Больной вопрос. По поводу статьи «Расточители из Гослитиздата» // Там же. 1938. 12 янв. С. 2).

Хотя книга составлена из разнообразных произведений, принадлежащих многим советским народам (в том числе и отдельным советским поэтам, песни которых стали народными)… —Книга включала произведения самых разных жанровых форм — стихотворения, поэмы, плачи, героические, походные, застольные, колыбельные песни, частушки, сказы, были, былины («новины»), сказки, пословицы и поговорки. В том вошли песни известных советских поэтов, без указания автора, с пометами «Русская песня» (в тексте) и «Распространенная русская песня» (в содержании): «Мы — красная кавалерия» (другие названия: «Марш Буденного», «Марш красных кавалеристов») А. Д’Акгиля (с. 195), «Партизан Железняк» («В степи под Херсоном…») Μ. Голодного (с. 255), «Конармейская» («По военной дороге…») А. Суркова (с. 257), «Конная Буденного» («С неба полуденного…») Н. Асеева (с. 276), «Каховка» Μ. Светлова (с. 278), «Проводы» Д. Бедного (с. 287), «Песня о Родине» («Широка страна моя родная…») В. Лебедева–Кумача (с. 295) и др. В этот же ряд необходимо включить ставшие народными песнями переводы Μ. Исаковского: с украинского — «Два сокола» («На дубу зеленом…», с. 68), с белорусского — «Будьте здоровы!» («Застольная песня», с. 510; в 1937 г. она уже была положена на музыку Б. Захаровым и исполнялась хором Пятницкого; см.: Песни колхозной деревни //Сов. искусство.1937. 1 дек. С. 4). Авторство указано только у произведений двух признанных народных поэтов СССР — дагестанского ашуга С. Стальского («Маяк», с. 94; «Победа», с. 206; «Не повернуть колхоз назад», с. 360; «Я буду петь большевиков», с. 515) и казахского акына Джамбула («Человек», с. 129; «Дорога побед», с. 263; «Праздник Сталинской конституции», с. 299; «Товарищу Молотову», с. 301).

Композиция книги — чередование отдельных произведений и целых разделов (Ленин, Сталин, Гражданская война, Красная Армия, Страна Советская)… —Названия 5 разделов книги: «Ленин» (с. 1–85), «Сталин» (с. 87–159), «Гражданская война» (с. 161–260), «Красная Армия» (с. 261–291), «Страна Советская» (с. 295–515). Первоначально книга состояла из 11 разделов: 1) «Ленин», 2) «Сталин», 3) «Киров», 4) «Герои революции», 5) «Гражданская война», 6) «Партия. Октябрь. Советы»; 7) «Красная Армия»; 8) «Индустриализация»; 9) «Колхозное строительство»; 10) «Освобождение женщины. Культура и быт»; 11) ««Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселей» (Сталин)» (см. отзывы о всех разделах:РГАЛИ.Ф. 1521. Оп. 3. Ед. хр. 9; в фонде редколлегии хранятся макеты основных разделов). Только на последнем этапе после рецензирования материалов всех 11 разделов принимается предложение «укрупнять отделы, сливая их по родственному признаку», и количество разделов сокращается до 5, в результате чего получился самый большой последний раздел («Страна Советская»), в который вошли материалы других разделов.

Уже самое первое произведение в книге — ойротская легенда «Зажглась заря золотая» — представляет собою поэтический шедевр — И давал неизменно подарки шаману. —Цитируются фрагменты начала поэмы «Зажглась заря золотая» (подзаголовок «Ойротская легенда») (с. 1), открывающей первый раздел книги «Ленин». Автор не указан, на самом деле поэма под другим названием («Вечная слава») была представлена в редколлегию алтайским писателем П. Кучияком и переведена Д. Бедным; кроме этого текста Кучияк прислал в редакцию издания песню о Сталине «Есть в Москве человек» (вошла во второй раздел книги «Сталин») и повесть о коллективизации ойротской деревни (см. об этом письмо из редакции «Творчества народов СССР» секретарю Ойротского обкома ВКП(б):РГАЛИ.Ф. 1521. Оп. 1. Ед. хр. 328). Платонов вспомнит первую публикацию поэмы «Зажглась заря золотая», когда будет в начале 1940 г. писать рецензию на книгу П. Кучияка (подробно см. примеч. к рецензии, с. 919 наст. изд.).

С. 102.…см. Некрасов, «Мороз, Красный нос», часть первая «Смерть крестьянина»… —Сравнение героев народной ойротской поэмы и поэмы Н. А. Некрасова «Мороз, Красный нос» (1869) вписывается в контекст юбилея Н. А. Некрасова (8 января исполнялось 60 лет со дня смерти поэта). Юбилей Некрасова отмечен вечерами по всей стране и национальным республикам, публикациями новых архивных материалов; по данным Всесоюзной книжной палаты, за последние 20 лет было выпущено 165 изданий некрасовских произведений общим тиражом 5,5 миллионов экземпляров, его произведения изданы на 16 языках народов СССР (см.: Издания произведений великого поэта //ЛГ.1938. 5 янв. С. 3). В юбилейных статьях подчеркивалась народность, революционность и современность поэзии Некрасова: «Некрасов сумел выразить самые сокровенные чаяния русского народа, его самые светлые надежды. <…> Вслед за Пушкиным мы должны назвать Некрасова как воплощение высокого и подлинного искусства, неразрывно слитого с подлинной народностью, с судьбой и борьбой миллионов трудящихся»(Алексеев Вал.Некрасов и русский народ (К 60–летию со дня смерти Н. А. Некрасова) // Правда. 1938. 8 янв. С. 2); Некрасов относился к народной устной поэзии «не только как к материалу для художественной стилизации, а прежде всего как к одному из основных источников для понимания того, чем живет народная масса…»(Соколов Ю., проф.Некрасов и народное творчество // Известия. 1938. 8 янв. С. 3); он творил «для народа и с народом», любил родину «пламенно и страстно в годы ее убожества и бессилия» (Богатейшее наследство [Ред. статья] //ЛГ.1938. 5 янв. С. 1); «Некрасов жил, веря в революцию, и понимал народ, веря в удачу революции»(Шкловский В.Великий народный поэт Н. А. Некрасов // Там же) и др.

Я — бедняк, — потрясенный Анчи дал ответ. — И почувствовал он: жизнь к нему возвращается… —Здесь и далее цитируются фрагменты легенды «Зажглась заря золотая», посвященные встрече умирающего Анчи с богатырем, «добрым из добрых и сильным из сильных», которому Анчи рассказывает о своей жизни, а богатырь (это Ленин) спасает его от неминуемой смерти и, как в сказке, возвращает Анчи молодость и силу: «И почувствовал он: жизнь к нему возвращается, / И он сам, от двух солнц теплоту их беря, / Наливается силою и превращается / В молодого ойротского богатыря» (с. 8).

С. 103.…повесть «Гость», записанная со слов В. П. Малафьевой и А. А. Ашмарина, крестьян, а ныне колхозников из Волоколамского района. —В жанровом отношении это не повесть, а два самостоятельных сказа (с. 40–42) об известном эпизоде из жизни В. И. Ленина — поездке 14 ноября 1920 г. в подмосковное село Кашино на открытие электростанции (фотография «В. И. Ленин и Н. К. Крупская с крестьянами деревни Кашино в 1920 г.»), о встречах и беседах с Лениным «ото всей души» (с. 41), о том, как пришло в деревню известие о смерти Ленина («Помер Владимир Ильич», с. 42) и как ездили крестьяне в Москву на похороны Ильича. Фамилии сказителей Платонов взял из «Содержания» книги, где приводился паспорт каждого публикуемого текста (где, когда и от кого записано то или иное произведение). Для Платонова эти два сказа близки как темой «лампочки Ильича», так и выбранной формой (в сказовой манере написан его «Рассказ о потухшей лампе Ильича», в первой публикации 1926 г. — под названием «Как зажглась лампа Ильича»; см. примеч. к рассказу:Сочинения, 1(1).С. 523–525).

Поэтому прав ребенок, просто произносящий в стихотворении «Из Москвы пришел вестник»… —Цитируется текст, записанный от грузинского сказителя: «Вестник из Москвы пришел: / «Ленин умер!» Я понять не мог. / Молния ударила в меня, / Пронзила с головы до ног. // И подул холодный ветерок, / И поникли ветками леса, / Листопад повсюду начался, / Каждый куст на холоде продрог, / Птицы потеряли голоса… / Дядя Ленин умер. / Я не верю» (с. 51).

С. 103–104.В песне «Клятва» (перевод с осетинского) с прямой, непосредственной силой дается образ Сталина над гробом Ленина — И успокоил клятвой своей. —Неточная формулировка, в песне «Клятва» (с. 83) нет описания похорон и гроба Ленина. Платонов на примере этого текста выделяет один из центральных сюжетов книги — клятвы Сталина, Сталина как единственного наследника Ленина. См., например, представление сюжета осетинской «Клятвы» в украинской песне «Два сокола»: «Ой, как первый сокол / Со вторым прощался, /Он с предсмертным словом / К другу обращался: // «Сокол ты мой сизый, / Час пришел расстаться, / Все труды–заботы / На тебя ложатся». // А другой ответил: / «Позабудь тревоги, / Мы тебе клянемся: / Не свернем с дороги!» // И сдержал он клятву, / Клятву боевую: / Сделал он счастливой / Всю страну родную» (с. 68–69). В сказовой форме тема смерти Ленина и тема Сталина как «верного наследника» Ленина нашли отражение в повести «Впрок», особенно ярко — в первой редакции (см. об этом:Сочинения, 4(1).С. 377, 388–389, 474).

С. 104.В туркменском произведении «Я песню народа пою» говорится — Работники всей необъятной земли называют тебя отцом! —Цитируются заключительные строки песни «Я песню народа пою»: «Я — голос народа, я — слово народа. Я песню народа пою, / И много сердец и родных голосов отвечает на песню мою. / Товарищ Сталин, вовеки будь наших побед творцом, / Работники всей необъятной земли называют тебя отцом!» (с. 145). Выбор этой туркменской песни с пейзажами пустыни — «без зелени и без садов» и умирающим народом, спасенным Сталиным («И все засияло, и сгинула ночь, и всюду стало светло. / Туркменскому люду ты счастье вручил, ты оживил пески…»; с. 144), перекликается с сюжетом истории народа джан в повести Платонова «Джан» (1935). В неопубликованной повести умирающий народ спасает Назар Чагатаев, который воспитан обретенным им новым отцом — Сталиным.

Если кто–нибудь из заграничных интеллигентов, дружественно расположенных к нам, способен видеть в любви народа к Сталину некоторые мистические элементы, то это объясняется плохим знакомством с нашей страной и с нашим народом. —Тема культа Сталина затрагивалась в книгах двух западноевропейских писателей, посетивших СССР в 1936 и 1937 гг.: «Возвращение из СССР» А. Жида и «Москва 1937» Л. Фейхтвангера. Книга А. Жида из–за критических высказываний ее автора в адрес Сталина, стахановского движения и советского быта никогда в СССР не издавалась, но о ней было известно из критических откликов. Своеобразный обзор «упреков» Жида содержался в имевшей большой резонанс статье Л. Фейхтвангера «Эстет о Советском Союзе», опубликованной в газете «Правда». Не обошел немецкий писатель и тему культа Сталина: «Что касается более серьезных упреков Жида, то он прежде всего в ожесточенной форме критикует «обоготворение» Сталина. Верно, что в Советском Союзе столь исключительно чествуют Сталина, что это кажется необычным западноевропейскому человеку. Но если присмотреться глубже, то становится ясным, что это исключительное почитание относится не к Сталину как к отдельному человеку, а как к представителю социализма. Это почитание Сталина не является чем–то искусственным, оно выросло вместе с результатами строительства социализма. Народ благодарен Сталину за хлеб и мясо, за порядок и образование и за оборону всего этого путем создания новой армии. Народ говорит: «Сталин» — и подразумевает под этим увеличивающееся благосостояние, растущее просвещение. Народ говорит: «Мы любим Сталина», — и это является естественным, человеческим выражением его единомыслия с социализмом и режимом» (Правда. 1936. 30 дек. С. 3). И Жид, и Фейхтвангер встречались в Москве с писателями и деятелями советской культуры. Фейхтвангер удостоился беседы со Сталиным (все центральные газеты 9 января 1937 г. на первой странице поместили фотографию этой встречи); 13 января «Правда» (с. 4) опубликовала выступление писателя во Всесоюзном радиокомитете и ответ Фейхтвангера на вопрос о впечатлении, которое произвела на него встреча со Сталиным. Тема культа Сталина в СССР найдет отражение и в книге «Москва 1937. Отчет о поездке для моих друзей», вышедшей огромным тиражом (200 тысяч) в конце ноября 1937 г. О выходе книги сообщали центральные газеты; цитировалось предисловие издательства: «Книжка содержит ряд ошибок и неправильных оценок. В этих ошибках легко может разобраться советский читатель. Тем не менее книжка представляет интерес и значение как попытка честно и добросовестно изучить Советский Союз» (Новая книга Лиона Фейхтвангера // Правда. 1937. 25 ноября. С. 6;ЛГ.1937. 26 ноября. С. 6; Библиография //ЛГ.1937. 1 дек. С. 4). Развивая в книге главный свой тезис, что Сталин «представитель 160–миллионного Советского Союза» (Правда. 1937. 13 янв. С. 4), Фейхтвангер несколько раз высказывается в духе Жида на тему «обоготворения» Сталина: так, в предисловии к книге замечает, что он, встречая примеры культа Сталина, «выражал свое недоумение по поводу иной раз безвкусно преувеличенного культа Сталина»; подобные ремарки мы встречаем и далее в книге, см., например, отдельную главку с названием «Культ Сталина»: «Речи, которые приходилось слышать, не только политические речи, но даже и доклады на любые научные и художественные темы, пересыпаны прославлениями Сталина, и часто это обожествление принимает безвкусные формы» (книга Фейхтвангера цит. по переизданию: Два взгляда из–за рубежа: переводы. Μ.: Политиздат, 1990. С. 167, 208).

Двадцатилетняя девушка Анна Антоновна Пьянова это знает, и она поет на своем саамском языке песню благодарности, доведенную до простоты дыхания… —Цитируются заключительные строки песни «Сталин знает» (перевод с саамского): «Мы в колхозе живем, / Мы колхозных оленей пасем, — / Мы пасем наше стадо в тундре. / Знаем: Сталин в Москве, / Сталин знает о нас, / Он желает нам доброй удачи. / Будем делать, что он велит, / Будем жить, как он говорит, / Будем Сталина слушать, — / Он наш друг и отец. Будь здоров, дорогой!..» (с. 147).

С. 105.Великий музыкант Глинка прямо говорил, что на долю композитора остается лишь аранжировка музыки, сотворенной в первоисточнике народом… —Имеется в виду известное высказывание М. И. Глинки, цитируемое всеми его биографами и актуализированное в 1930–е гг. в пору утверждения народности в советском искусстве: «Создает музыку народ, а мы, художники, только ее аранжируем».ГлинкаМихаил Иванович (1804–1857) — родоначальник русской музыкальной классики, определивший новое понимание народности в музыке; автор опер «Жизнь за царя» («Иван Сусанин»), «Руслан и Людмила», романсов на стихи Пушкина и других поэтов. Особенно много публикаций о Глинке было в феврале 1937 г., когда отмечалось 100–летие со дня смерти Пушкина и 80–летие со дня смерти Глинки. В опубликованных в газетах статьях подчеркивалась символичность в совпадении юбилеев «двух великих художников», «двух гениев русского народа»; цитировалось или пересказывалось известное сравнение В. Стасова («Во многих отношениях Глинка имеет в русской музыке такое же значение, как Пушкин в русской поэзии. <…> …Оба глубоко национальные, черпавшие свои великие силы прямо из коренных элементов своего народа, оба создали новый русский язык — один в поэзии, другой в музыке»), см.: «Основное значение Глинки как композитора заключается в том, что он создал современное русское музыкальное искусство, подобно тому, как другой русский великий художник Пушкин положил начало современной русской литературе»(Рабинович Д.Михаил Иванович Глинка (К 80–летию со дня смерти) //Сов. искусство.1937. 17 февр. С. 3); «Один был зачинателем эстетически–развитого литературного языка, другой — языка музыкального»(Ардене Н.Пушкин и Глинка. К 80–летию со дня смерти М. И. Глинки // Известия. 1937. 15 февр. С. 4); «Только под влиянием величайшего русского поэта мог Глинка обратить внимание на русскую народную песню, пронизать свою музыку ее интонациями и мелодиями. «Народ творит, мы только аранжируем» — так определял задачу композитора Глинка»(Гринберг Μ.Солнце русской музыки. К 80–летию со дня смерти М. И. Глинки //ЛГ.1937. 15 февр. С. 6).

…издание книги, в полиграфическом отношении, представляет из себя большое произведение технического печатного искусства. —Одно из самых красочных изданий этих лет. Альбомный формат, большой объем (80,5 п. л.), прекрасная бумага, высочайшее качество полиграфического исполнения. Над подготовкой книги работали художники; книга открывалась портретами Ленина и Сталина, вытканными ковровщицами Туркмении. Образы вождей и советская жизнь представлены различными образцами народного творчества (они даются на цветных вкладках, бумага высшего качества) — художественным шитьем, гобеленами, коврами, кружевами, резьбой по дереву, чеканкой, скульптурой, живописью, изделиями из бересты. «Многокрасочные вкладки» были выполнены фабрикой Гознак в 1–й Образцовой типографии «Полиграфкнига» (информация дается по последней странице книги) и т. п. Как точно сказано в предисловии к книге: «Золотая книга народного творчества» (с. V). Художественное оформление книги подробно описывалось в рецензии «Литературной газеты»: «Издание этой книги — хороший пример всем издательствам»(ЛГ.1937. 15 ноября. С. 4).

…нужно найти средства, чтобы, не снижая внешнего, полиграфического качества книги, сделать ее массовой и общедоступной. —Имеется в виду высокая стоимость первого выпуска книги (25 рублей). Второе ее издание 1938 г. полностью сохраняет состав книги, но уже не имеет столь парадного вида, как первое издание: книга меньшего формата, бумага более низкого качества; все цветные вкладки переведены в однотонные иллюстрации (исключение составляют только цветные портреты Ленина и Сталина, открывающие книгу) и выполнены на той же бумаге, что и тексты; книга имеет единую нумерацию страниц (см.: Творчество народов СССР / под ред. А. М. Горького, Л. З. Мехлиса. Μ., 1938). Книга в два раза дешевле первого издания — 12 рублей, тираж — 115 000. Материалы книги распечатывались в самых разных изданиях: от центральных и местных газет до недорогих сборников избранных произведений: «Ленин и Сталин в поэзии народов СССР», «Ленин и Сталин в творчестве народов СССР», «Песни казахских акынов о Сталине», «Сталинская Конституция в творчестве народов СССР» и др.

РАССКАЗЫ А. С. ГРИНА(с. 106). —ЛО.1938. № 4. С. 45–49. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

А —автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 418. Л. 1–14. Подпись:Ф. Человеков).

Литературное обозрение. 1938. № 4. С. 45–49.

РЧн —типографский набор статьи в составе книги «Размышления читателя»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 53 об. — 56 об.).

Датируется началом января 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 27 января 1938 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Грин А.Рассказы. Μ.: Советский писатель, 1937. 284 с. Тираж 10 000. Цена 6 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Сделанная с автографа в редакции «Литературного обозрения» машинопись не сохранилась. Скорее всего, именно в машинописи была проведена редакторская правка, о чем свидетельствуют разночтения между автографом и текстом публикации в журнале: «…теперь он, к сожалению, уже умерший»(А) —«…теперь он, к сожалению, уже умер…»(ЛО);«…доброй и злой природы»(А) —«…доброй и яростной природы»(ЛО);«…действие происходит в некоторой условной, так сказать, синтетической стране…»(А) —«…действие происходит в некоторой условной стране…»(ЛО);«…в точности соблюдая тему…»(А) —«…в точности соблюсти тему…»(ЛО);«…может делать со своим героем что пожелает…»(А) —«…может делать со своим героем что желает…»(ЛО);«Вскоре Грей прибывает к земле…»(А) —«Вскоре Грей прибывает обратно к земле…»(ЛО);«…истинное человеческое счастье заключается в том…»(А) —«…истинное человеческое счастье возможно лишь тогда…»(ЛО);«…человек сумеет стать…»(А) —«…человек умеет стать…»(ЛО);«…они поступили обратно…»(А) — «…онипоступили иначе…»(ЛО);«…против художественной, этической правды»(А) —«…против глубокой художественной и этической правды»(ЛО);«…путь в свое счастье…»(А) —«…путь к своему счастью…»(ЛО); «Какая жеобщая, любимая тема…»(А) —«Какова же общая, любимая тема…»(ЛО); «…неспособны дать той глубокой радости…»(А) — «…неспособны дать ту глубокую радость…»(ЛО).

Текст рецензии, подготовленный для книги «Размышления читателя», ближе к автографу и отличается от него лишь несколькими разночтениями и пунктуацией: «…вообще не прикоснуться к ее судьбе…»(А, ЛО) —«…вообще не изменить ее судьбы…»(РЧ);«Лучшие рассказы в сборнике…»(А, ЛО) —«Лучшие рассказы в сборнике «Алые паруса»…»(РЧ).

Александр Степанович Грин (наст. фамилия Гриневский; 1880–1932) — прозаик, начал печататься с 1906 г. В 1920–е гг. Грин создал свои самые известные крупные произведения: «повесть–феерию» «Алые паруса» (1923), романы «Блистающий мир» (1924) и «Бегущая по волнам» (1928). В 1934 г. вышел первый посмертный сборник произведений Грина «Фантастические новеллы» со вступительной статьей К. Зелинского, перепечатанной затем в журнале «Красная новь» (1934. № 4). Биография Грина вызвала у критика ассоциации с героями горьковского «Дна»: «Одинокий бродяга, люмпен–пролетарий, «гадах», боками изведавший норы и ямы «расейской» азиатчины, внутренне слабый, лишенный чувства класса и даже коллектива, Грин, проходя по низам, был там сказочником, утешителем, горьковским актером, но никогда — организатором и борцом»(Зелинский К.Грин //Грин А.Фантастические новеллы. Μ.: Советский писатель, 1934. С. 11). Суровая, неприглядная обстановка царской России, по мнению Зелинского, превратила Грина в неисправимого фантазера, чьей главной темой стало противоречие между действительностью и мечтой. Мир, выдуманный Грином, Зелинский сравнивает со страной «Швамбранией», в которую играют дети из одноименной повести Л. Кассиля: «…наивность таких картин… ведет нас к книжкам в золотых детских переплетах: Густаву Эмару, Майн–Риду, Райдеру Хаггарту. Конечно же, Грин создал себе свою «Швамбранию» подобно юному Льву Кассилю — страну вымыслов со своей картой, гербами и флагами. Но если Кассиль затем, став писателем, изобразил свои детские мечтания с целью разоблачить их источник, то Грин — чтобы жить и бороться за «Швамбранию» или, нет, лучше сказать, за свою «Гринландию». Ради нее он сократил свою фамилию, чтобы она подошла к законам этого мира» (там же, с. 8–9). По убеждению Зелинского, новому читателю Грин непонятен из–за своей оторванности от исторической реальности: «Ему не было никакого дела до революции и до внешнего мира, а новый революционный читатель выронил из рук его книги, потому что они показались ему старомодными в своей романтике и слишком отвлеченными в своих устремлениях» (там же, с. 20). Тем не менее критик отчасти оправдывает творческую позицию Грина, так как не будь его в русской литературе, утратилось бы «нечто невесомое, но необходимое, подобно воздуху или игре солнечных лучей у края горизонта» (там же, с. 24). На сборник Грина откликнулись рецензиями и статьями «Новый мир», «Литературная газета», «Художественная литература». Критики то повторяют какие–то мысли Зелинского, то спорят с ним, то дополняют его. Так или иначе каждый из них высказался об особом заразительном оптимизме Грина, его желании сделать своих героев счастливыми.

После выхода еще двух посмертных книг Грина «Рассказы» (1935) и «Дорога никуда» (1935) дискуссия о Грине продолжилась. «Литературный критик» напечатал в первом номере 1936 г. статью «Вымысел и жизнь», в которой Грин представал не только искусным «сказочником», но и моралистом. Критик, в отличие от большинства писавших о Грине, утверждал, что его мир не столько экзотика и выдумка, сколько обобщенное изображение буржуазного мира. И «этический момент» его произведений — это противопоставление благородных персонажей, не принимающих жестокость западной реальности, и персонажей непорядочных, отлично в нее вписывающихся. Согласно критику, Грин всегда следовал в творчестве традиции буржуазной литературы, не обличал основы западной цивилизации, но «заостренность всех его произведений против психологических и моральных норм буржуазного общества очевидна»(Сергиевский И.Вымысел и жизнь //ЛК.1936. № 1. С. 17). Против «демонической пошлятины», присущей авантюрно–фантастическому жанру, Грин выдвигает свой «лирический оптимизм», — в этом критик увидел те возможные предпосылки, которые, будь писатель жив, стали бы началом его возвращения к действительности. Грину посвящен очерк К. Паустовского «Сказочник», наполненный чувством благодарности писателю и его творчеству, которое рождает в человеке стремление к прекрасному: «Романтика Грина была мужественна, весела и блестяща. Он возбуждал в людях неистовое желание разнообразной жизни, полной риска и «чувства высокого», жизни, свойственной исследователям, мореплавателям и путешественникам. Он вызывал упорное желание увидеть и узнать весь земной шар. Это желание было благородным и волнующим. Этим он оправдал все, что написал»(Паустовский К.Сказочник //ЛГ.1936. 5 янв. С. 4).

Книга «Рассказы» (1937) Грина, на которую откликнулся своей рецензией Платонов, была выпущена к пятилетию со дня смерти писателя и состояла из произведений 1910–1929 гг.: «Алые паруса», «Веселый попутчик», «Капитан Дюк», «Позорный столб», «Сердце пустыни», «Жизнь Гнора», «Комендант порта», «Пролив бурь», «Голос и глаз», «Продавец счастья», «Четырнадцать футов», «Заколоченный дом», «Колония Ланфиер», «Гнев отца». Состав этой книги частично повторял содержание сборника «Фантастические новеллы». Также памятная дата была отмечена небольшой заметкой в «Книжных новостях», кратко излагавшей распространенный взгляд на биографию Грина и его творчество в целом: «Его фантастические рассказы всегда были настолько абстрактны, что воспринимались подавляющим большинством читателей как переводная литература. <…> Проживший очень тяжелую и бурную жизнь, прошедший путь бродяги, золотоискателя и матроса, Грин редко сталкивался с вниманием и любовью»(Смиренский В.Александр Грин // Книжные новости. Информационно–библиографический журнал. 1937. № 13. С. 51).

С. 106.«Но эти дни норда выманивали Лонгрена из его маленького теплого дома чаще, чем солнце… — оглушенность, которая, низводя горе к смутной печали, равна действием глубокому сну»… —Цитируется «повесть–феерия» «Алые паруса», глава «Предсказание» (с. 6).

Как известно каждому человеку, читавшему А. Грина, во всех его произведениях действие происходит в некоторой условной, так сказать — синтетической стране, лежащей на юге, на берегу океана: посреди мира и человечества. —Условный мир, воссозданный в прозе Грина, получил наименование «Гринландия» в предисловии К. Зелинского к сборнику «Фантастические новеллы» (1934): «Он изымает все явления и имена из близких нам земных связей и включает в искусственную систему, какой–то алгебраический мир, где только аксессуары романтики общо связывают со временем и где люди и страны все «иностранны», без отнесения их к какому–либо месту, климату, бытовому укладу Грин создал свои, нигде не существующие города: Лисс, Гель–Гью или Зурбаган, сделав их ареной феерических, заманчивых, трогательных и всегда удивительных событий. Его герои носят имена, тоже не встречающиеся ни на одном языке — Гнор, Филатр или Энниок»(Зелинский К.Грин //Грин А.Фантастические новеллы. 1934. С. 7–8).

С. 108.«Алые паруса» это поэтически написанная феерия — на тему об идеальной и естественной любви Грея к Ассоль. —Грин сам определил жанровое своеобразие своей повести как «феерия». «Алые паруса» вышли в 1923 г. и были встречены восторженными откликами: «Сказочное волшебство феерии, сливаясь с четкостью жизненных образов повести, делает «Алые паруса» книгой, волнующей читателя своеобразным, гриновским, романтизмом. Романтизм феерической повести — в ее сказочном течении фабулы, в поэтических образах, во всем ее ритме, поэтому трудно «просто передать» ее содержание, не делая его сухим и схематичным»(Ашукин Н.А. С. Грин. Алые паруса // Россия. 1923. № 5. С. 31). Но были и другие оценки «Алых парусов»: «слащавый романтизм»(Свентицкий А. А. С.Грин. Сердце пустыни // Красный журнал для всех. 1924. № 6. С. 481). Повесть вошла в сборник «Фантастические новеллы». Зелинский причислил «Алые паруса» к произведениям, которые подкупают своей лиричностью и наивностью: «Девушка, дочь бедного рыбака из Каперны (деревни, конечно, возле Зурбагана), ждет жениха, «светлого рыцаря», который явится на пышном корабле с алыми парусами. Все смеются над Ассолью (так зовут героиню). Но мечта исполняется, корабль с алыми парусами приходит, и девушка выходит замуж за его капитана. Ситуация намеренно банальна. Но разгадка ее выбора, разгадка, долженствующая привести автора к победе — в лирической правде самой мечты. Она имеет вещественную силу. Сказка побеждает жизнь тем, что вызывает жизнь»(Зелинский К.Грин. С. 15). Рецензент из «Нового мира» оценил «Алые паруса» как самое слабое произведение сборника «Фантастические новеллы»: «Центральной по объему вещью сборника являются «Алые паруса». Автор называет ее «феерией», но по существу — это роман, занимающий свыше ста страниц. Тема его — воплощение сказки в действительность. Сама по себе она не нова и к тому же оформлена вяло. Уэллс, например, в коротеньком рассказе на ту же тему — «Человек, который мог творить чудеса» — разрешил ее занимательней и острей. «Алые паруса» в интересах читателя могли бы быть заменены двумя–тремя другими новеллами Грина…»(Анибал Б.А. Грин «Фантастические новеллы» //НМ.1934. № 4. С. 267).

«Огромный дом, в котором родился Грей — Ограда замка, так как это был настоящий замок»… —Цитируется глава «Грей» (с. 9).

С. 109.…«что мрачно молчит в трюмах, вызывая безжизненные представления о скучной необходимости». —Цитируется глава «Боевые приготовления» (с. 55).

«Все это отвечало аристократизму его (Грея) воображения, создавая живописную атмосферу; неудивительно, что команда «Секрета» (корабля)… посматривала несколько свысока на все иные суда, окутанные дымом плоской наживы». —Цитируется глава «Боевые приготовления» (с. 55). Пояснения в скобках принадлежат Платонову.

…«Так, — случайно, как говорят люди, умеющие читать и писать, — Грей и Ассоль нашли друг друга утром летнего дня, полного неизбежности». —Цитируется глава «Накануне» (с. 50).

С. 109–110.«Мужчины, женщины, дети впопыхах мчались к берегу — с лицом не менее алым, чем ее чудо, беспомощно протянув руки к высокому кораблю». —Цитируется глава «Алый «Секрет»» (с. 67).

С. 111.«Влажные цветы выглядели как дети, насильно умытые холодной водой. Зеленый мир дышал бесчисленностью крошечных ртов, мешая проходить Грею среди своей ликующей тесноты». —Цитируется глава «Рассвет» (с. 37).

К тому же типу произведений, что и «Алые паруса», принадлежат «Пролив бурь», «Колония Ланфиер»… —Оба рассказа написаны Грином в 1910 г., в них изображены сильные и смелые герои, бросающие вызов природным стихиям и окружающему их обществу. В первом из них создан образ юноши, юнги пиратского корабля, с чистой и страстной душой; он попадает в шторм на легкой лодке, но с честью преодолевает это испытание. Во втором рассказе герой, потерпевший любовную неудачу, бежит от цивилизации в поисках счастья, устраивает себе самодельную хижину в тропическом лесу рядом с колонией переселенцев, с которыми вступает в конфликт, презирая их низменные идеалы.

Лучшие рассказы в сборнике — «Комендант порта» и «Гнев отца»… — «Комендант порта»(1929) впервые был опубликован после смерти Грина в журнале «Красная новь» (1933. № 5). По своему сюжету рассказ не принадлежит к разряду приключенческих, в нем нет ярких личностей, столь характерных для прозы Грина. Герой рассказа — старик, чья жизнь состоит в каждодневном посещении порта и обходе стоящих там кораблей. Его знают команды всех судов и приглашают на борт побеседовать, угощая чаем или спиртным. Когда старик, постоянно мечтавший о морских походах, внезапно умирает, каждый, знавший его, понимает, что этот человек, казавшийся смешным и вызывающим жалость, стал необходимой частью их жизни и ему нет замены. Зелинский сравнил старика, прозванного «комендантом порта», с Грином, будто бы воплотившим в образе этого чудаковатого фантазера самого себя (см.:(Зелинский К.Грин. С. 18). Критик из «Художественной литературы» заметил, что Грин отклонился в «Коменданте порта» от своей основной творческой линии — романтической авантюры, — и у него получилась полноценная вещь: «В рассказе «Комендант порта» нет ни изощренно разработанной фабулы, ни эффектной экзотической обстановки. Это — только набросок, беглая зарисовка. И все же скромный рассказ этот — большой художественной силы. В нем заключена убедительность, ибо он овеян подлинной правдивостью. Герой рассказа оказывается внезапно приближенным к читателю. Сквозь условную литературность пробивается ключ подлинной простоты и искренности»(Роскин А.Судьба писателя–фабулиста // Художественная литература. 1935. № 4. С. 7).

«Гнев отца»(1928) — легкая юмористическая зарисовка о маленьком озорнике, которого пытаются обуздать дядя и тетя, под чьим надзором он находится. Взрослые пугают мальчика «гневом отца», который представляется ребенку в виде страшного чудовища.

ДЖАМБУЛ(с. 112). —ЛК.1938. № 3. С. 118–127. В разделе «Критика». С подзаголовком «(О книге «Песни и поэмы»)». Подпись:А. Фирсов.

Источники текста:

Автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 413. Л. 1–23. Подпись:Ф. Человеков).

M1 —2–й или 3–й экземпляр машинописи с авторской правкой и пометами(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 31. Л. 1–16, с.<52>-67; в машинописи отсутствует последняя страница).

М2 —машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 414. Л. 15–31, с. 5<1>-67).

М3 —машинопись с поздней правкой М. Ал. Платоновой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 414. Л. 1–14, с. 5<1>-67; машинопись неполная, изъяты с. 64–66).

Литературный критик. 1938. № 3. С. 118–127.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 401. С. 40–51).

Датируется концом января — началом февраля 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 26 февраля 1938 г.).

Печатается по автографу с учетом исправлений в M1, М2иРЧ.

Рецензируемое издание:

Джамбул, Народный поэт Казахстана, орденоносец.Песни и поэмы / пер. К. Алтайского и П. Кузнецова; вступ. статья Μ. Каратаева; сост. К. Алтайский и Μ. Каратаев. Μ.: Государственное издательство «Художественная литература», 1938. 175 с. Тираж 10 000. Цена 4 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Статья Платонова готовилась как рецензия на издание книги Джамбула «Песни и поэмы» (1938). Автограф имеет на первой странице характерную для рецензий сноску к заглавию с описанием выходных данных книги и помету для машинистки («4 экз.»); на последней странице — подпись: «Ф. Человеков».

Первые, сделанные с автографа, машинописи в настоящее время не выявлены. Единственная сохранившаяся машинопись с правкой Платонова(M1)сделана позже, на этапе подготовки статьи для ее включения в книгу «Размышления читателя». Об этом свидетельствует нумерация страниц на машинке (5267), продолжающая нумерацию страниц машинописей «Пушкин — наш товарищ» (с. 1–20) и «Пушкин и Горький» (с. 21–51), открывающих книгу (см. примеч. к статьям, с. 631 наст. изд.). Исправления Платонова сделаны карандашом. Он отказывается от характерной для рецензий сноски с описанием издания, а также от двух упоминаний возраста Джамбула, тем самым снимая конкретную привязку статьи к 1938 г., когда Джамбулу исполнилось 92 года. В 1–й главе в предложении «В лице Джамбула мы имеем — человека, живущего на земле почти целый век…» он вычеркивает уточнение («Джамбулу 92 года») и во 2–й главе — в предложении «…благодаря этому Джамбул поборол старость, и в девяносто два года он живет и видит мир…» он также убирает указание на возраст. ВРЧв этом предложении будет введена замена сокращенного «и в девяносто два года» на «и почти в столетнем возрасте». Одна незначительная правка, сделанная чернилами, скорее всего не принадлежит Платонову; она связана с невнятной пропечаткой слова «черный» в цитате из песни «Моя родина» («На сердце оставили черный след / Семьдесят горьких лет»). На полях этого фрагмента чернилами вписано слово «четкий» (это ошибочное исправление вошло вМ2, М3и в текстРЧ).

Очевидно, что была еще одна машинопись, сделанная с автографа, включающая проведенную вM1правку и дополненная новыми исправлениями, касающимися замен в начале статьи прямых отсылок к вышедшей книге на обобщенные формулы (вместо «как обещано в предисловии» — «как нам известно», вместо конкретного «предисловие» — «предисловие к одной книге»). Именно с этого экземпляра сделаны не знающие авторской правки идентичныеМ2иМ3.Скорее всего, с одной из машинописей данной закладки работали в редакции издательства «Советский писатель» при подготовке книги «Размышления читателя».

Машинопись, с которой работали в журнале «Литературный критик», в настоящее время не выявлена. Опубликованный в журнале текст статьи претерпел значительные изменения. Рецензия была переориентирована на жанр юбилейной статьи (сноска заменена на подзаголовок), использован другой псевдоним (А. Фирсов); текст был значительно сокращен. Возможно, отчасти это связано с тем, что «Литературный критик» уже не раз обращался к фигуре Джамбула. Самые большие сокращения пришлись на очень важные для эстетики Платонова размышления об участи казахского народа и народности искусства Джамбула («Но даже самый обездоленный народ в мире нуждается не только в слезах и в печали — то можно достигнуть того, что слезы исчезнут в угнетенном народе, но лишь потому, что некому будет плакать — все умрут»; наст. изд., с. 115), о культе умерших, любви к «нашим отцам, героям и учителям» (от «Но мертвые не чувствуют нашей любви к ним» до конца первой главы; наст. изд., с. 117–118), о способности литературы постичь смысл таких фигур, как Сталин и Ленин («В одном лишь случае можно себе представить, что такая задача будет приблизительно выполнимой. — Появление поэта подобной силы мы представляем себе с трудом»; наст. изд., с. 122). В редакции внимательно вычитывались цитаты из книги «Песни и поэмы», были сделаны постраничные сноски к казахским словам в текстах Джамбула; исправлены неточности в цитатах. Так, восстановлено пропущенное Платоновым слово «светлую» в тексте Джамбула («…я увидел светлую зарю новой жизни»), цитируемом им с отсылкой к предисловию книги; в представленной фрагментами поэме «Родина» вместо отточий, обозначающих пропуск, вЛКбыл восстановлен пропущенный при цитировании текст: «Сравнений тебе не найдут жирши, / И у акынов, степных мастеров, / Таких не найдется жемчужин–слов. / С пророком хотел я тебя сравнить, / С пророком не мог я тебя сравнить — / Правду пророк не умел говорить! / В словах твоих, Сталин, правда и свет, / Меркнут пред ними фарыз–сундет. <сноска: Законы ислама> / Хотел с океаном тебя сравнить, / Не мог с океаном тебя сравнить! /И в океане порой корабли / С распоротым дном сидят на мели… / С полярной звездой хотел сравнить, / С полярной звездой не мог сравнить! / Она, как приколотая гвоздем, / Вечно стоит на месте своем… / С горами хотел тебя сравнить, / Из гор тебе не равна ни одна — / У каждой горы вершина видна… / Хотел тебя с полной луной сравнить, / Не мог тебя с полной луной сравнить! / В небе она холодна и бледна, / Свет свой струит лишь ночью луна»(ЛК.С. 125). Возможно, в редакции сочли нецелесообразным сокращать столь мощные поэтические сравнения в создании образа Сталина, главного солнца мира.

Готовя статью для сборника «Размышления читателя», Платонов не стал учитывать исправления и добавления, проведенные в редакции «Литературного критика».

Одна из машинописей, сделанных в 1938 г.(М3),использовалась для посмертной публикации статьи, возможно, при ее подготовке для какого–то издания. Была исправлена нумерация страниц (с. 52 нас. 122 и далее), вымарано или заменено имя Сталина, а также из машинописи изъяты страницы, полностью посвященные Сталину. Редактура не была доведена до конца.

Джамбул Джабаев (1846–1945) — выдающийся представитель устных поэтических традиций Казахстана, исполнявший свои песни только на казахском языке под аккомпанемент домбры; участник и победитель проводившихся на его родине поэтических состязаний; русского языка и грамоты Джамбул не знал; лауреат первой Сталинской премии в области литературы (1941). Всесоюзная известность пришла к Джамбулу в 1936 г., когда в столице проходила декада казахского искусства, призванная продемонстрировать «искусство свободного Казахстана» (название редакционной статьи:ЛГ.1936. 6 мая. С. 1. Декада открывалась в Москве 17 мая). Среди творческих коллективов республики, прибывающих в Москву, особое место занимали казахские акыны (импровизаторы) и жирши (сказители былин), именно им отводилось едва ли не центральное место в публикациях, предваряющих открытие декады. Подчеркивалось, что «особое место в песнях акынов Казахстана занимает образ вождя народов И. В. Сталина. Здесь акыны, несомненно, обогнали поэтов»; писавшие о казахской декаде отмечали, что «лучшими песнями акынов бесспорно являются песни о Сталине». Наиболее цитируемым стал «старик акын Джамбул», нашедший «для передачи образа вождя теплые, задушевные слова, покоряющие простотой поэтические образы»(Алтайский К.Акыны Казахстана //ЛГ.1936. 10 мая. С. 4). 7 мая в «Правде» публикуется поэма Джамбула «Моя родина» (с. 3). 27 мая на заседании президиума ЦИК СССР М. И. Калинин вручил Джамбулу орден Трудового Красного Знамени; сообщалось, что в качестве ответного слова «Джамбул пропел свою песню–импровизацию на казахском языке»; центральные газеты напечатали текст перевода на русский язык песни Джамбула под названием «Песня при получении ордена»: «Джамбулу девяносто лет… /Я пелвсю жизнь.Ястар и сед… / Но стал на старости келей <по–русски — бедняк> / Счастливей всех людей. <…> Мне Сталин молодость вернул — / Помолодел Джамбул. / Беру я орден и пою / И клятву верную даю — / Все песни обновленных дней / Отдать родной стране…» (Вручение орденов на заседании президиума ЦИК СССР // Правда. 1936. 28 мая. С. 1; Известия. 1936. 28 мая. С. 1; Два ордена //ЛГ.1936. 30 мая. С. 1).

В 1937 г. песни и поэмы Джамбула регулярно печатаются в центральных газетах (ими отмечены юбилейные даты страны, важнейшие политические события, в том числе идущие в стране политические процессы), включаются в самые разные антологии советского фольклора, которые готовили московские издательства к 20–летию Октябрьской революции: «Ленин и Сталин в поэзии народов СССР», «Песни казахских акынов о Сталине», «Сталинская конституция в творчестве народов СССР» и др. (см.: Песни народов //ЛГ.1937. 30 окт. С. 5) и др.

1938 год стал вершиной литературной биографии Джамбула; с началом года страна и литературная общественность стали готовиться к юбилею народного поэта — 75–летию его творческой деятельности. Юбилей Джамбула расположился между двумя литературными юбилеями — 750–летием памятников грузинской и русской культур — поэмой «Витязь в тигровой шкуре» Руставели и «Словом о полку Игореве». В конце декабря 1937 г. Джамбул представлял искусство Казахстана на Руставелиевском пленуме Союза писателей СССР, который проходил в Тбилиси (см.:Каратаев А.Радостное торжество (Казахстан) //ЛГ.1938. 5 янв. С. 2). Имя Джамбула не раз упоминается во время торжеств, посвященных «Слову о полку Игореве»; см.: «Традиции «Слова» живут в стихах Стальского, в поэтических образах Джамбула, в героическом пафосе народной поэзии наших дней» (Великая русская культура [Ред. статья] //ЛГ.1938. 24 мая. С. 1). Песни Джамбула освещают главные политические события конца 1937 — первых месяцев 1938 г.: празднование 15–й годовщины образования СССР (Советский Союз // Правда. 1937. 30 дек. С. 3), открытие первой сессии Верховного Совета СССР (Здравствуй, Верховный Совет! // Правда. 1938. 12 янв. С. 2), ежегодно отмечаемую годовщину смерти В. И. Ленина (Песня о Ленине // Правда. 21 янв. С. 2; Песня о клятве памяти Ленина// Известия. 21 янв. С. 1), 20–летний юбилей Красной армии и Военно–морского флота (День героев // Известия. 23 февр. С. 5) и др. В любом из этих посвящений тема Сталина занимает центральное место: «Живи, родной СССР, средь волн стоящий, как утес! / Живи, любимый наш отец, великий мастер счастья, Сталин!» («Советский Союз»); «Встречает вас в Кремле великий Сталин, / Любимый вождь и первый депутат. / Коль Сталин с нами — значит, правда с нами, / Коль Сталин с нами — значит, мы сильны, / Коль Сталин с нами — значит, гордо реет знамя / Счастливой, мощной, солнечной страны» («Здравствуй, Верховный Совет!»); «В Москве, / Прощаясь с гением и другом, / Великий Сталин клятву произнес. / <…> Ведет страну к победам светлым Сталин. / Вокруг него сплотился весь народ. / Как клялся он — ему мы клятву дали, / Мы в нем, любимом, Ленина узнали, / Великий Ленин в Сталине живет!» («Песня о клятве памяти Ленина») и т. п.

Выход тома избранных поэм и песен Джамбула «Песни и поэмы» несколько раз анонсирует «Литературная газета» (см.: Новые книги //ЛГ.1938. 12 янв. С. 3; Книжная полка // Там же. 5 февр. С. 6). Книге народного поэта, грядущему его юбилею и в целом феномену казахского акына посвящена большая статья в центральных «Известиях», в которой прямо сказано о статусе предстоящего юбилея: «Накануне этого, не имеющего прецедентов юбилея, в Гослитиздате вышла первая книга Джамбула — «Песни и поэмы». В книгу вошло все лучшее, что создано великаном народной поэзии в годы советской власти»(Чаплыгин В.Великан народной поэзии // Известия. 30 янв. С. 3). «Литературная газета» откликнулась на выход книги Джамбула восторженной статьей поэта В. Луговского: «Чудесная книга появилась в руках нашего читателя — «Песни и поэмы» Джамбула. От нее веет просторами степей и гор, богатырской силой и мудростью народа, свежестью народной поэзии. Девяностодвухлетний певец–импровизатор поднял свое искусство акына на общечеловеческую высоту»(Луговской Вл.Народный певец //ЛГ.5 февр. С. 4). Юбилейная издательская программа включала и другие сборники произведений Джамбула. Гослитиздат готовит новую книгу Джамбула «Путешествие на Кавказ», в которой собраны все его песни, созданные за декабрь 1937 г. — январь 1938 г.: «В этом сборнике собраны все песни Джамбула, которые он пел в период своей поездки в Тбилиси и Гори — на родину товарища Сталина, в дни Руставелиевского пленума»; сборник избранных песен готовит издательство «Советский писатель»; тиражом в 50 000 экземпляров песни Джамбула будут выпущены в библиотечке журнала «Огонек»; Музгиз издает сборник песен, написанных советскими композиторами на тексты Джамбула (см. об этом:Аршаруни А.Джамбул (К 75–летию творчества) // Книжные новости. 1938. № 8. С. 14).

30 марта «Литературная газета» знакомит читателей с масштабной программой празднования юбилея Джамбула (Подготовка к юбилею Джамбула //ЛГ.1938. 30 марта. С. 4) и далее постоянно информирует о подготовке юбилейных мероприятий; см.: «Перед юбилеем Джамбула» (10 апр. С. 1); «К слету народных певцов Казахстана» (15 апр. С. 2); «Приветствия Джамбулу» (20 апр. С. 6); «20 мая — юбилей Джамбула» (26 апр. С. 4); «Накануне юбилея Джамбула» (15 мая. С. 1) и др. 20 мая все центральные и областные газеты страны вышли с юбилейными публикациями: библиография юбилейных статей в газетах страны насчитывает более ста наименований самых разных посвящений и поздравлений; все толстые журналы вышли с большими статьями о Джамбуле (см.: Библиография // Джамбул Джабаев. Приключения казахского акына в Советской стране. Статьи и материалы. Μ.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 287–298). «Правда» посвящает Джамбулу редакционную статью «Советская страна любит и ценит народные таланты» (с. 1), «Заздравное слово» поэта С. Васильева и большую статью литературоведа Л. Тимофеева, поставившего книгу Джамбула «Песни и поэмы» на вершину советской поэзии как образец советской народности: «Вторая книга Джамбула — новое событие в советской поэзии. Она является образцом социалистической народности»(Тимофеев Л.Великий народный певец Джамбул // Правда. 20 мая. С. 5). Газеты сообщают о новой награде юбиляра. Указом президиума Верховного Совета СССР Джамбул награжден орденом Ленина — «В связи с 75–летней деятельностью». «Известия» кроме официальных поздравлений напечатали патетическую статью прозаика Л. Соболева («Акын сталинской эпохи» // Известия. 20 мая. С. 4). Номер «Литературной газеты» за 20 мая практически полностью посвящен Джамбулу; печатаются поздравления ведущих деятелей советской литературы и культуры: «Источник вдохновения» (Ал. Толстой), «Сердечный привет» (В. Ставский), «Дивный певец» (Вс. Иванов), «На вершине славы» (В. Качалов), «Низкий поклон певцу народа» (Вс. Вишневский), «Певцу радостной жизни» (А. Новиков–Прибой) и др. Критик О. Войтинская в большой статье «Поэзия Джамбула» возвела Джамбула на недосягаемую вершину теперь уже для всего мирового искусства: «Мудрый Джамбул — один из создателей эпоса, которого не знала еще история искусства» (с. 5). Эту оценку поддержал Р. Роллан в своем приветствии Джамбулу: «От сердца Западных Альп к сердцу степей Казахстана — братский привет Джамбулу, певцу казахского народа и нового человечества!»(ЛГ.1938. 24 мая. С. 1).

Юбилейный контекст безусловно определит то почетное место, которое отведено статье «Джамбул» в книге «Размышления читателя»; книга составлялась летом 1938 г. (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572).

С. 112.«В пятьдесят пять лет мне стало худо, — рассказывает Джамбул. — Я угасал, бессильный петь хорошие песни». —Цитируется предисловие к книге Μ. Каратаева «О творчестве Джамбула» (с. 8).

«Когда мне исполнилось семьдесят лет, — говорит Джамбул, — я увидел зарю новой жизни. — Я услышал имя батыра (богатыря) Ленина — как о золотом сне». —Неточно цитируется предисловие к книге; в источнике: «светлую зарю», «Я услышал имя батыра Ленина» (с. 8).

К сожалению, мы пока не знаем дореволюционных песен Джамбула — они сейчас записываются и, как нам известно, в скором времени будут переведены на русский язык и опубликованы. —Все писавшие о Джамбуле отмечали необходимость спасения дореволюционного наследия народного поэта: «Никто их [песен] не записывал, а Джамбул не имел привычки повторять своих импровизаций. Так погибли бесследно тысячи песен Джамбула. Некоторые особо удачные песни подхватывались, запоминались, кочевали из аула в аул, становились народными. Собрать и издать дореволюционные песни Джамбула — трудная, но благодарная задача. Живые свидетели прошлых выступлений Джамбула говорят о том, что в старых песнях Джамбула отразилась вся история казахского народа за последнее столетие. Сам Джамбул называл свои дореволюционные импровизации «песнями грусти и печали»»(Алтайский К.Акын Джамбул //ЛК.1936. № 12. С. 213); «Старые, дореволюционные песни Джамбула еще ждут своей записи и перевода»(Чаплыгин В.Великан народной поэзии // Известия. 1938. 30 янв. С. 3). Предисловие к книге «Песни и поэмы» заканчивалось обещанием: «Дореволюционные песни записываются и в ближайшее время будут переведены на русский язык» (с. 13). В масштабной программе празднования юбилея значился следующий пункт: «Для записи и обработки дореволюционных песен и поэм Джамбула предполагается выделить бригаду писателей» (Подготовка к юбилею Джамбула //ЛГ.1938. 30 марта. С. 4). В дальнейшем на русском языке выходили небольшие сборники Джамбула, включавшие в основном песни и поэмы о современности. Собрания сочинений Джамбула готовились в Казахстане; в 1946 г. в Алма–Ате вышло Собрание сочинений поэта (на русском языке). С началом «оттепели» Академия наук Казахской ССР подготовила новое собрание сочинений Джамбула на казахском языке, оно вышло в 1958 г. Тексты Джамбула в этом издании прошли «научную» подготовку в духе политико–редакционных установок этого времени: Сталин везде заменен на Ленина или партию, и поэт предстал как певец социализма без Сталина (см.:Богданов К.Аватар Джамбула (вместо предисловия) // Джамбул Джабаев: приключения казахского акына в советской стране. С. 12).

Но в предисловии к одной книге поэта приведены два небольших отрывка из стихотворений Джамбула, которые дают нам некоторое представление о прежнем характере творчества Джамбула — И солнце предстало передо мной. —Речь идет о предисловии Μ. Каратаева, в котором цитируются приведенные Платоновым фрагменты из песен «Привет народа» и «Песни о Сталине» (с. 7, 9). При цитировании песни «Привет народа» («Семьдесят лет я сквозь слезы пел…») Платонов, воспользовавшись примечаниями к тому (перевод вкрапленных в русский текст Джамбула казахских слов), заменил казахское «кстау» на русское «зимовках».

С. 115.Им овладело то, что неточно называется творческим кризисом, который у истинных поэтов сам имеет огромное творческое значение. — Вовремя отложить домбру или перо иногда бывает для поэта важнее, чем повторить старую песнь. —Практически все писавшие о Джамбуле останавливались на перерыве в творческой деятельности Джамбула начала XX в., акцентируя прежде всего тему тяжелых социальных обстоятельств, которые не давали выхода творческой энергии поэта и вели его к гибели. Не отрицая этот аспект, Платонов полемически на материале судьбы Джамбула развивает важное для его эстетики понятие творческого кризиса, классического «выхода из литературы»; это понятие выступает в его литературной критике эстетическим критерием подлинного новаторства; он пользуется этим критерием в оценке творческого пути писателя, а также произведений как прошлого, так и его современников.

В поэме «Моя родина» Джамбул поет… —Далее цитируются фрагменты поэмы (с. 141–142).

С. 115–116.И далее — из поэмы «Утеген–батыр» — Хоронить золотую мечту… —Цитируется поэма «Утеген–бытыр», единственная дореволюционная поэма Джамбула, включенная в книгу; это самый большой текст сказителя (с. 107–139). Сказочно–легендарный сюжет поэмы восходит к «народному преданью» о батыре–воине Утегене, посвятившем свою жизнь странствию по миру в поиске обетованной земли, «земли заветной» для казахского народа: «Я ищу не один уже год / Край, где жизнь без насилья цветет, / Где родной мой казахский народ / Землю, воду и счастье найдет» (с. 119). Поэма вошла в книгу с новым финалом: после описания смерти Утегена — «И пошел Утеген в темноту / Хоронить золотую мечту. /<…> Утеген, Утеген! Где же ты? / Отзовись из немой темноты!» — составляются новые страницы о счастливом Казахстане и «батыре батыров» Сталине, принесшего в любимую страну Утегена «правду и солнечный свет».

С. 116.Так кончилась жизнь Утегена, казахского младшего брата Автандила из «Витязя в тигровой шкуре». —Автандил — один из главных героев–воинов памятника грузинской культуры — поэмы Руставели «Витязь в тигровой шкуре» (XII век). События в поэме Джамбула датируются XVIII–XIX вв.

С.116–117.…Вы поля, вы поля, вы широки луга — А во двор приняла мать сырая земля. —Приводится один из вариантов народной солдатской песни, которая записывалась в разных губерниях России со второй половины XIX в. (см.: Великорусские народные песни. Изданы проф. А. И. Соболевским. Т. 1. СПб., 1895. № 385–390. № 469–473). Сообщено фольклористом Т. Ф. Пуховой.

С. 117.Записано тов. В. Боковым в с. Красный Кисляй Воронежской обл. — БоковВиктор Федорович (1914–2009) — поэт, собиратель фольклора; был знаком с Платоновым с 1936 г.; в 1934–1938 гг. учился в Литературном институте; работал консультантом при Всесоюзном Доме народного творчества; участвовал в работе фольклорной секции Союза писателей СССР, где в 1936–1937 гг. собирался фольклор из всех областей и регионов страны, в том числе и Воронежской области. Ошибка в названии села: в Воронежской области есть известные с дореволюционных времен села Нижний и Верхний Кисляй, поселок (деревня) Красный; села Красный Кисляй на карте области не было.

… Утеген, Утеген! Где же ты? — И сейчас Джетысу увидать. —Цитируются фрагменты поэмы «Утеген–батыр» (с. 135–136).Джетысу —родина героя, в XVIII в. покоренная «белым царем».

С. 117–118.В мужественной глубокой песне «В мавзолее Ленина». — Великий твой наследник. —Цитируются фрагменты песни, открывающей книгу Джамбула (с. 17–18).

С. 118.Но поэзия и жизнь, по слову одного старого французского писателя, зарождаются на солнце… —Отсылка к стихотворению «Солнце» из сборника «Цветы зла» (1857) французского поэта Шарля Бодлера (1821–1867); сборник «Цветы зла» переводился на русский язык с конца XIX в., наиболее популярный перевод (1908) принадлежит известному поэту–символисту Эллису. В стихотворении Бодлера метафора солнца имеет вселенский жизнетворческий характер, выступает как творец жизни всей вселенной, жизни поэта и его поэтических созданий; см.: «О, свет питательный, ты гонишь прочь хлороз, / Ты рифмы пышные растишь, как купы роз, / Ты испарить спешишь тоску в просторы свода, / Наполнить головы и ульи соком меда; / Ты молодишь калек разбитых, без конца / Сердца их радуя, как девушек сердца; / Все нивы пышные тобой, о Солнце, зреют, / Твои лучи в сердцах бессмертных всходы греют.ИТы, Солнце, как поэт, нисходишь в города, / Чтоб вещи низкие очистить навсегда; / Бесшумно ты себе везде найдешь дорогу / К больнице сумрачной и к царскому чертогу!» (цит. по:Бодлер Ш.Цветы зла. Μ.: Наука, 1970. С. 140. Серия «Литературные памятники». Перевод Эллиса). Метафорика бодлеровского «Солнца» угадывается и в «Песне солнцу» Джамбула; ср.: «Солнце, ты счастье повсюду раздай, / Песни и наше тепло разливай, / Лучами горячими рви рубежи, / Пусть всюду проходит наш солнечный май!» (с. 56). Правда, у Джамбула подчеркнутая аполитичность бодлеровского вечного солнца («Ты ханам, царям и владыкам земли / Свои равнодушно бросало лучи…», с. 57) преодолевается новым солнцем Советского Союза — Сталиным и устанавливающей новый закон жизни Сталинской Конституцией: «Светлее тебя и теплее тебя — / Сталинский радостной жизни закон. /<…> Солнце, как счастья бессмертный родник, / Моя Конституция, Сталин и ты!» (с. 57). Сравнение Сталина с солнцем, метафора «Сталин–солнце» проходят практически через все песни Джамбула; см.: «Сталин! Солнце весеннее — это ты! / Ты посмотришь, и, словно от теплых лучей, / Колосятся поля, расцветают цветы, / Сердце бьется сильнее и кровь горячей…» («Песня о Сталине», с. 12); «Может и солнце порой изменить — / Светит оно лишь в ясные дни. / Сталин! Сравнений не знает старик… / Сталин как вечный огонь горит» («Моя родина», с. 145) и др.

В Октябрьскую революцию это солнце старого Джамбула и его народа взошло в Петербурге. —Неточность (с 1914 г. город Санкт–Петербург получил новое название Петроград) была исправлена вЛК,однаков РЧПлатонов не воспользовался этим уточнением и оставил вариант автографа.

С. 119.Когда перешло мне за семьдесят лет — Я счастье нашел, и бодр мой шаг. —Цитируются фрагменты поэмы «Моя родина» (с. 143–144).

С. 120.Профессор Образцов (железнодорожник), академик Бах, академик Губкин, машинист–орденоносец Яблонский и многие другие пожилые люди работают в иных областях. —Список известных людей страны старшего поколения, о которых знала вся страна.ОбразцовВладимир Николаевич (1874–1949) — профессор, начальник научно–исследовательского института железнодорожного транспорта, заслуженный деятель науки, академик АН СССР (с 1949 г.). Имя Образцова было хорошо известно Платонову: в 1935 г. профессор Образцов значился в списках героев железнодорожного транспорта, награжденных высокими правительственными наградами (он — орденом Ленина) — «за образцовую и успешную работу по подъему железнодорожного транспорта, за активную и энергичную борьбу с крушениями и авариями» (Постановление Центрального исполнительного комитета Союза Советских Социалистических Республик//Известия. 1935. 6 авг. С. 1). В книге «Люди великой чести», представляющей героев–железнодорожников, удостоенных в 1935 г. высоких наград, дается краткая биографическая справка о нем: «Родился в 1874 г. Окончил Петербургский институт инженеров путей сообщения. Инженер путей сообщения, профессор, имеет до 60 опубликованных научных работ. Преподаватель в Московском институте инженеров транспорта. Утвержден ЦИК СССР заслуженным деятелем науки. Был в заграничной командировке в Германии, Франции и Швейцарии. Беспартийный» (Люди великой чести. Μ.: Трансжелдориздат, 1935. С. 39. Платонов знакомился с этой книгой в 1936 г., когда писал рассказы о героях–железнодорожниках). В 1938 г. профессор Образцов избран депутатом Верховного Совета СССР первого созыва (см. об этом: Речь тов. В. Н. Образцова // Известия. 1938. 17 февр. С. 3); подпись Образцова стоит под обращением известных советских академиков и профессоров «Ко всем работникам науки и техники» с призывом отметить 20–летие Красной Армии и Военно–морского флота подъемом военно–шефской работы, организацией во всех частях армии и флота вечеров науки и техники и т. п. (Известия. 6 февр. С. 2).БахАлексей Николаевич (1857–1946) — биохимик и физиолог растений, академик АН СССР (с 1929 г.), основатель отечественной школы биохимиков. Как старейший депутат Верховного Совета СССР первого созыва открывал 12 января 1938 г. первую сессию Совета Союза; его речь была посвящена «всемирно–историческому» значению Сталинской Конституции и основным достижениям страны за двадцатилетний период (Речь депутата А. Н. Баха при открытии сессии Совета Союза // Известия. 1938. 13 янв. С. 1. См. там же, 16 янв., на с. 5 фотографии Баха в фоторепортажах со съезда).ГубкинИван Михайлович (1871–1939) — геолог, создатель советской нефтяной геологии, академик АН СССР (с 1929 г.), с 1930 г. председатель Совета по изучению производительных сил (СОПС) СССР, вице–президент АН СССР (1936), депутат Верховного Совета СССР первого созыва, активный общественный деятель (см.:Губкин И., акад., депутат Верховного Совета СССР.Минеральные богатства СССР // Известия. 1938. 12 янв. С. 3). Платонов был знаком с Губкиным; встречался с академиком во время первой командировки в Туркмению в составе писательского коллектива (март 1934 г.), тогда же он вошел в комиссию по изучению производительных сил Туркмении, которую возглавлял Губкин (см. записи о Губкине, сделанные во время поездок Платонова по Туркмении:Записные книжки.С. 127–129, 365–366).ЯблонскийФранц Феликсович (1876–1961) — машинист паровозного депо станции Кавказская Азово–Черноморской железной дороги; в августе 1935 г. был награжден орденом Ленина «за образцовую и успешную работу по подъему железнодорожного транспорта, за активную и энергичную борьбу с крушениями и авариями» (Постановление Центрального исполнительного комитета Союза Советских Социалистических Республик // Известия. 1935. 6 авг. С. 1); участник Всесоюзного стахановского совещания (ноябрь 1935 г.), инициатор стахановского движения на железной дороге. См. о нем: «Лучший ударник своего депо, еще раньше первым поднявший на социалистическое соревнование своих товарищей–стариков, он и сейчас, незаметно для себя самого, оказался во главе нового движения. <…> // вот уже ежемесячно его паровоз выполнял свой пробег на 130–150 процентов»(Карцев А.Старый Франц // Правда. 1935. 10 дек. С. 2); ему посвящен очерк журналиста Н. И. Дурача «Франц Феликсович Яблонский» (серия «Орденоносцы Азово–Черноморской дороги». Ростов–на–Дону: Азово–Черноморское краевое издательство, 1936. 22 с.); в 1938 г. выходит еще одна небольшая книжка, представляющая обработку стенограммы встречи с героем–железнодорожником (см.:Яблонский Ф. Ф.Рассказ старого машиниста / записал А. Полторацкий. Μ.: Трансжелдориздат, 1938. 56 с.). Подробная биография Яблонского (3 страницы) печаталась в книге «Люди великой чести» (Μ.: Трансжелдориздат, 1935). В биографии старого машиниста Платонова не могли не привлечь черты «старопролетарского» отношения к машине, которые так характерны для его образов старых мастеровых и машинистов: «Паровоз у него всегда исправен… <…> Яблонский первый во время соревнования паровозных бригад привел в технически–образцовое состояние движение паровоза (дышла) и отшлифовал инструмент. Паровоз у него всегда выкрашен, чист, арматура отникелирована. Его почин подхватили все машинисты депо всей дороги. <…> Яблонский является руководителем инспекторской бригады стариков по качеству, со своей бригадой он хорошо подготовил в депо ремонт паровозов к осенне–зимним перевозкам 1934 г. <…> В настоящее время Яблонский со своей бригадой стариков вырабатывает мероприятия перевода депо на безубыточную работу. <…> Тов. Яблонский — старый передовой пролетарий, всегда образцовый в работе…» и т. д. (Люди великой чести. С. 45–46). Яблонский был в делегации железнодорожников СССР, приветствовавших XVIII съезд ВКП(б); он обратился лично к Сталину от путейцев — «стариков» и подарил «великому машинисту революции» модель паровоза «Иосиф Сталин» (см.: Речь машиниста–орденоносца т. Яблонского // Правда. 1939. 21 марта. С. 5).

С. 120–121.…Народ мой из нор вековых и берлог — Голосом радости заговорит! —Цитируются фрагменты «Песни Солнцу» (с. 55–56).

С. 121.Жаль, однако, что поэт, в котором есть гений, почти никогда не может иметь для себя равносильного переводчика… —Первым переводчиком Джамбула на русский язык был Павел Николаевич Кузнецов (1909–1967), журналист, сотрудник газеты «Казахстанская правда», он и стал публиковать Джамбула в своей газете в 1936 г.; в 1950–е гг. напишет биографический роман «Джамбул — внук Истыбая». Вслед за Кузнецовым переводчиком и пропагандистом Джамбула становится Константин Николаевич Алтайский (1902–1978; репрессирован в 1938 г.), переводчик поэтов национальных республик. Оба переводчика казахского языка не знали, работали с подстрочниками, к тому же не были поэтами. «Литературный критик» не раз обращался к вопросу качества переводов народных поэтов: «Нужно решительно бороться с безразличием поэтов–переводчиков и редакторов к задаче передать произведения народных поэтов какой–либо национальности в переводах, сохраняющих особенности национальной поэзии. Поэтика устного творчества национальностей СССР должна стать в ближайшее время предметом серьезных изучений и более углубленной творческой практики поэтов–переводчиков. <…> И здесь всегда нужно держать в памяти облик Пушкина, столько творческих сил употребившего на усвоение национальных художественных форм народов Запада и Востока» (Народные поэты [Ред. статья] //ЛК.1936. № 12. С. 62). На проблематике переводов Джамбула и других национальных поэтов остановился критик В. Гоффеншефер в рецензии на книгу «Песни и поэмы»: «О произведениях Джамбула нам, к сожалению, приходится судить только по переводу. Поэтому мы не можем говорить ни о языке, ни о формальных особенностях его стиха. Судить о качестве переводов мы тоже не можем, ибо это можно сделать лишь на основании сопоставления перевода с оригиналом. Поэтому мы считаем возможным остановиться лишь на одном моменте. Почему–то вошло в традицию при переводе произведений братских литератур оставлять непереведенными ряд слов, которые не имеют специфического значения и могли бы быть переведены. <…> Почему то, что никогда не позволительно было бы при переводе Байрона, Гюго или Гейне, так легко допускается при переводе казахского или армянского поэта»(Гоффеншефер В.Джамбул //ЛО.1938. № 5. С. 9). Очень резко о качестве переводов ашугов высказался прозаик Л. Славин: «У нас мало, плохо и с высокопарной сухостью пишут об ашугах и не обращают внимания на переводы их, которые, на мой взгляд, носят безобразный характер. Есть монополисты–халтурщики, которые энергично эксплуатируют этих ашугов» (Стенограмма совещания отдела критики. 1 февраля 1938 г. //РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 720. Л. 4). Позже к переводам Джамбула подключился поэт Марк Тарловский, сформулировавший в статье 1940 г. ряд проблем с переводами текстов поэтов национальных республик, в том числе казахского акына(Тарловский Μ.Художественный перевод и его портфель // Дружба народов. 1940. № 4. С. 263–284). О переводах Джамбула в контексте советской национальной политики, когда перевод национальных поэтов, в том числе Джамбула, рассматривался как «инструмент консолидации СССР», что приводило к появлению «псевдопереводов», см.:Витт С.Тоталитаризм и перевод: контекст Джамбула // Джамбул Джабаев: приключения казахского акына в советской стране. С. 270–276).

С. 122.…Джамбул первый или один из самых первых поэтов советских стран попытался воспеть Сталина. —В редакции «Литературного критика» решили снять неточность этого положения и убрали слова «первый или» и «самых», потому что до всесоюзного дебюта Джамбула (1936) тема Сталина уже обрела своих певцов — это прежде всего первооткрыватель темы Сталина в советской поэзии дагестанский народный поэт (ашуг) Сулейман Стальский, «Гомер XX века» (Μ. Горький); см. посвященные «другу задушевному» стихи в книге «Песни и поэмы» (с. 92); тема их общего дела становилась темой стихотворений других поэтов, см., например: «И песни Стальского и здравицы Джамбула / Сплетаются над звездами Кремля. / Они спешат через леса и воды / К тому, кто их согрел и окрылил»(Вечора И.Наш Некрасов // Известия. 1938. 8 янв. С. 1), а также занимает центральное место в стихотворении–плаче Джамбула на смерть Стальского: «Мы вместе о Сталине песни слагали / И песни неслись в бирюзовые дали, / И каждая песня любовью цвела / И славила гений его и дела. / Что смерть и студеные ветры забвений / Для нас, прославляющих сталинский гений?»(Джамбул.Прощальная песня //Кр. новь.1938. № 3. С. 164). В это время стихи о Сталине занимают свое особое место в творчестве таджикского поэта Г. Лахути и известных грузинских поэтов (сборник 1935 г. «Грузинские лирики», перевод Б. Пастернака). В 1935 и 1936 гг. выходят в свет первые сборники нового фольклора с песнями и былинами («новинами») о Сталине; см.: Стихи и песни о Сталине / составил А. Чачиков. Μ., 1935 (1–е изд.), 1936 (2–е изд.). Эстафета главного народного поэта СССР от Стальского (умер в декабре 1937 г.) была официально передана в 1938 г. именно Джамбулу, что подчеркивалось всесоюзным статусом его юбилея 1938 г. Платонов презентовал тему отца Сталина в повести «Джан» (1935), повесть обсуждалась, но так и не была принята к печати. В 1938 г. на страницах «Литературной газеты» печатается рассказ «Возвращение на родину», основой которого послужили первые главы неопубликованной повести. Главный герой рассказа сирота Назар Чагатаев «нашел отца в Сталине», который спасает его от сиротства и выводит на широкую дорогу жизни, «посылает» его «снова домой, чтобы найти и спасти мать»(Платонов А.Возвращение на родину //ЛГ.1938. 5 авг. С. 5).

Сталин! Ты крепость врагов сокрушил! — Достойное Сталина сравненье! —Цитируются фрагменты поэмы «Моя родина» (с. 145–146).

С. 123.…Я в старости вызнал все тайны вселенной… —Цитируется песня «Джамбул — Гасему Лахути» (с. 87).

…по которому едут учиться / Дети аульные в школы столицы. —Цитируются строки из песни о Конституции «Великий Сталинский Закон» (с. 39).

С. 124.Меня окружили, как семь сыновей… —Цитируется песня «Джайляу» (с. 99. Джайляу — летнее пастбище).

Все наше — и воздух, и пенье воды… —Цитируется песня «Джайляу» (с. 100).

РОМАН О ДЕТСТВЕ И ЮНОСТИ ПРОЛЕТАРИЯ(с. 125). —ЛО.1938. № 6. С. 32–36. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Так начиналась жизнь». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Μ —машинопись с редакторскими пометами(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 419. Л. 1–8).

Литературное обозрение. 1938. № 6. С. 32–36.

ЛОа —публикация с авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 48. С. 32–36).

РЧн —типографский набор статьи в составе книги «Размышления читателя»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 18–20 об.).

Датируется началом февраля 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в печать 25 февраля 1938 г.).

Печатается поЛОа.

Рецензируемое издание:

Савчук А. Ф.Так начиналась жизнь. Свердловск: Свердлгиз, 1936. 393 с. Тираж 5000. Цена в переплете 6 руб. 80 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф статьи не выявлен. Источники, в которых осуществлялась подготовка первой, журнальной, публикации, не обнаружены. ПубликацияЛОаиз архива писателя соответствует этапу подготовки текста для сборника статей. Здесь Платоновым фиолетовыми чернилами были вычеркнуты заглавие и расположенная ниже подпись–псевдоним. Теми же чернилами в первое предложение второго абзаца автором вписано имя писателя Островского («Николай») и название романа — «Как закалялась сталь». Новое заглавие статьи и подпись «А. Платонов» вписаны не сразу, а через какое–то время, карандашом, заодно карандашом вычеркнуты библиографические сведения о книге внизу страницы.

Машинопись(Μ)иРЧнучитывают измененияЛоа;каких–либо существенных отличий источники не имеют. Машинопись была прочитана редактором, о чем свидетельствуют пометы: многочисленные отчеркивания на полях и подчеркивания отдельных строк.

Александр Федорович Савчук (1905–1943) проживал в Свердловске с 1934 г., до 1936 г. работал начальником спецсектора Областного объединения столовых; в конце 1930–х гг. являлся одним из первых руководителей Свердловского отделения Союза советских писателей (уполномоченный СП по Свердловской области в 1938–1940 гг.), известен также дружескими отношениями с П. П. Бажовым, с которым был одновременно принят в ССП в марте 1939 г. В 1942–1943 гг. военный корреспондент газеты 13–й Армии «Сын Родины»; умер от болезни, находясь на фронте, 13 апреля 1943 г.

В распоряжении Платонова находилось первое издание романа «Так начиналась жизнь», осуществленное еще в 1936 г. Ко времени выхода платоновской рецензии Свердлгизом велась подготовка второго издания книги (сдана в набор 3 февраля 1938 г.); одновременно с этим наметилась перспектива ее публикации в издательстве «Советский писатель». Запустив издательский процесс в Свердловске, 9 февраля 1938 г. Савчук выехал в творческую командировку в подмосковный Дом творчества в Малеевке, где находился с 13 февраля по 13 апреля.

Из отчета о командировке следует, что месяц из этого времени был потрачен на доработку романа по указаниям редактора «Советского писателя»: «…переделал отдельные главы… и весь роман заново отредактировал»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 119. Л. 85–86). Рецензия Платонова, скорее всего, к этим переделкам отношения еще не имела, но, вероятно, не могла не повлечь за собой следующий этап редактирования. В итоге второе издание Свердлгиза было подписано к печати лишь 19 октября, а издание «Советского писателя» сдано в производство 28 декабря 1938 г. (подписано к печати 17 апреля 1939 г.).

В целом роман от издания к изданию уменьшался в объеме: от 20,9 учетно–авторских листов в 1936 г. до 17,59 в 1938 г. и 10,27 учетно–издательских листов в 1939 г. Издание «Советского писателя», редактором которого значится Н. Чертова, по сути, приблизилось к конспективному изложению описываемых событий. Кроме того, в каждой из трех частей менялось количество глав: впервой части, соответственно, 17/16/15 глав, во второй — 21/20/13, в третьей — 15/19/10. В результате переработки из текста исчезли почти все процитированные Платоновым выдержки и были кардинально переработаны эпизоды, касающиеся взаимоотношений внутри семейства Яхно (подробно см. ниже примеч. к с. 129). При всем этом общий тираж трех указанных изданий достиг уже 25 000 экземпляров.

В начале 1939 г. роман был намечен к печатанию журналом «Иностранная литература» и в середине марта уже переводился на французский язык(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 147. Л. 48). За основу перевода было взято издание «Советского писателя». Публикация состоялась в 8–10 номерах журнала; заключительная часть ее была сопровождена переводом рецензии Платонова (Un roman sur l’adolescence d’un proletaire // La litterature internationale. 1939. № 10. C. 101–104). Поскольку рецензия не соответствовала кардинально отредактированному со времени ее написания тексту романа, она подверглась сокращению и некоторому изменению, вероятно, без какого–либо участия Платонова. Очевидно, что редактору, готовившему публикацию этого перевода статьи, важна была в первую очередь ее комплиментарная составляющая.

В состав сборника «Размышления читателя» статья была введена в сентябре 1939 г., когда Платонов пытался заполнить место, освободившееся после исключения статьи «Пушкин и Горький» (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 581, 594). Никаких изменений или дополнений текста (к примеру, указания на год издания рецензируемой книги) в связи с этим сделано не было.

С. 125.Подобно роману Николая Островского «Как закалялась сталь», произведение Савчука имеет автобиографический характер. —О некотором подражании Н. Островскому свидетельствует уже само название романа Савчука. Высокая степень автобиографичности первой редакции текста подтверждается сопоставлением с реальной анкетой автора: «Родился в 1905 г. в Варшаве. Отец — машинист железной дороги. До 1920 г. жил с отцом, работал в типографии, батраком, чернорабочим у кулаков на Украине в городе Сумы. В 1915 г. уехал из Варшавы на Украину. В 1917 году отец перевез семью в Латвию, город Валк, где он работал машинистом. При наступлении немцев на Валк эвакуировались в Сибирь, в Нижнеудинск. Отец работал на железной дороге. В 1920 году в Нижнеудинске я вступил в комсомол и добровольно с Отрядом особого назначения (коммунистический) уехал на Дальний Восток. В этом году в Верхнеудинске служил в 1–м запасном полку, а затем участвовал в операциях против атамана Семенова под Читой. В этом же году был откомандирован для работы в ЧК (ГПО ДВР), где работал до 1922 г. и участвовал в 1921 г. против банд Унгерна, оперировавших на монгольской границе. В 1921 г. откомандирован в ГПУ Благовещенска. Проработав несколько месяцев, в 1922 г. откомандирован с Отрядом особого назначения на фронт под Хабаровск в 6–й Волочаевский полк. После ранения опять вернулся на работу в ГПУ в Верхнеудинск и Троицкосавск, где проработал до 1925 г. <…> Литературным трудом занимаюсь с 1929 г.»(Савчук А. Ф.Сочинения. Свердловск, 1949. С. 5–6).

С. 126.…попытки водиться с заводчиком Мюллером… —Сюжет с заводчиком Мюллером относится к заключительным главам 1–й части книги, повествующим о пребывании семьи в городе Валка (до 1920 г. — Валк).

С. 127.…«и вот у нас в Швейцарии» — обычно хвасталась она… —Постоянная присказка мачехи главного героя, отсылающая к ее давней поездке в Швейцарию.

«Возбужденная… толпа, тяжело дыша, страшно, беспорядочно двинулась — И тогда в квартире все остановилось». —Сцена еврейского погрома в Варшаве из 7–й главы 1–й части романа (с. 34–36) приведена Платоновым в сокращении. В издании 1938 г. эта сцена, за исключением последнего предложения, оставалась на своем месте; в издании 1939 г. сокращена.

…«Пусть пан Яхно не сердится — теперь старый Бронштейн обязан помочь своему соседу». —Цитируется часть 1, глава 9 романа (с. 52).

С. 128.«Сынок, красные!» — радостно кричит он… —Цитируется часть 2, глава 10 романа (с. 204); в последующих изданиях эта реплика отсутствует.

…отец опять сел на паровоз и начал водить бронепоезд — «Отец ожил — Отцу выдают хороший красноармейский паек». —Цитируется часть 2, глава 11 романа (с. 209). Далее сообщалось, что старший Яхно все же «чуточку недоволен советской властью» и «не сдается, спорит» с красноармейцами по поводу того, что рабочие способны управлять государством. В последующих изданиях отношение отца к советской власти было изменено на более отстраненное и негативное. Он всего лишь «ездит теперь с воинскими эшелонами», а не водит бронепоезд с революционным названием, упоминание о его веселье и шутливости исчезает, недовольство советской властью лишается смягчающей оговорки «чуточку», а споры с красноармейцами получают характеристику «до раздражения». Эти и аналогичные коррективы, внесенные в образ отца в некоторых других эпизодах, были призваны обосновать неизбежность ухода главного героя из семьи и находили логическое разрешение в новом варианте финала книги (см. ниже примеч. к с. 129).

…тоскующая о своем Иване–солдате Марина — «Грицько, Грицько, колы Иван прыйдэ?» —Цитируется часть 1, глава 11 романа (с. 59). Из последующих изданий сюжет, связанный с этой героиней, изъят. Формулировка Платонова «подзывала к себе детей» является не вполне точной, в романе речь идет лишь о тринадцатилетнем Грицько, младшем брате мужа Марины.

Вот Дуся–работница, затем Борис, старый большевик Алексей Иванович Улин, командир Бекреев… —Перечень действующих лиц, выведенных в разных частях романа.ДусяФилиппенко — пятнадцатилетняя работница «снарядного завода», к которой оказывается обращена первая, полудетская влюбленность Саши Яхно;БорисБелецкий — лучший друг Саши; ВолодяБекреев —один из командиров отряда чекистов.

Странно, что у некоторых хороших советских писателей — Этому можно найти объяснение, но здесь оно уведет нас в сторону. —См. развернутое высказывание на эту тему в статье о повести Крымова «Танкер «Дербент»» (с. 181 наст. изд.).

С. 129.…«Я никогда не чувствовал к нему жалости — я испытывал какой–то необыкновенный прилив нежности». —Цитируется часть 2, глава 12 романа (с. 217). Описываемые чувства относятся к сцене прощания главного героя с младшими братом и сестрой, Володей и Лизой, в день его ухода с красноармейским отрядом. В издании 1936 г. эта сцена своеобразного бегства героя от проблем собственной семьи была насыщена красноречивыми свидетельствами бедственного состояния младших детей, которые лишь случайно узнали о предстоящем отъезде брата в Верхнеудинск: «У Лизы грязные, заплаканные щеки, спутанные вьющиеся волосы и помятое ситцевое платьице. Голова ее давно не чесана, платье не стирано. <…> Лиза ходит в грязном платьице несколько недель»; Володя «вздрогнул, вырвался, посмотрел широко открытыми, ненавидящими глазами: — Уйди! Ты мне не брат больше. В этот миг мне хотелось быть раненым, умирающим, несчастным, чтобы видеть любовь и сострадание брата» и т. п. В последующих изданиях драматизм этого эпизода был существенно нейтрализован. Глава заканчивалась описанием безнадежной попытки детей догнать уходящий поезд: «Володя держит за руку Лизу и, волоча ее за собой, перепрыгивая рельсы, бежит за поездом. Он приближается к вагонам. Поезд ускоряет ход. Я в последний раз вижу заплаканное, бледное его лицо, Лизу с взлохмаченными волосами и пугливыми, беспокойными глазками. Она едва успевает бежать за ним, спотыкается и плачет. Поезд набирает скорость. И вдруг Лиза теряет силы; она падает на шпалы и долго лежит подняв голову и глядя вслед убегающему поезду. Володя остановился, растерялся и не знал, что делать. Я стою у дверей и слежу за все уменьшающимися их фигурками» (с. 219). Уже в издании 1938 г. данный фрагмент приобрел следующий вид: «Володя держит Лизу за руку, он тащит ее за собой, перепрыгивает через рельсы, бежит за поездом…».

…вышла замуж за негодяя Адольфа Зарембо — в этом питании ей было отказано. —В издании 1936 г. было описано возвращение Симы к относительно нормальной жизни, после вынужденного занятия проституцией: «Она вышла замуж за высокого сероглазого красавца Зарембо и была счастлива внезапно пришедшей любовью. Адольф Зарембо служил начальником милиции, имел сытого вороного жеребца и крутой, деспотичный нрав» (с. 323); но в итоге эти же отношения привели молодую женщину к самоубийству В последующих изданиях сюжет с замужеством Симы бесследно исчез, а причиной ее самоубийства стало будто бы общее угнетенное состояние психики, усугубленное долгим отсутствием известий от брата Саши.

Женя вышла замуж по крайней нужде, Володя и Лиза остались жить неустроенно… — Женя,сводная сестра Саши Яхно, дочь его мачехи; в издании романа 1936 г. сообщалось, что она приняла предложение о замужестве, сделанное ей одним из белочехов (с. 192).

Линия Володи и Лизы, равно как и Яхно–отца, в первом издании завершалась с отъездом Саши с красноармейским отрядом в Верхнеудинск. В издании 1938 г. автор ввел в самый финал романа дополнительный эпизод встречи героя с семьей: Саша навещает отца и живущих с ним Володю и Лизу по пути из Благовещенска на побережье Байкала, где ему предстоит долечиваться после ранения. По воле автора, Саша встречался с родными накануне их возвращения в Варшаву: «…сегодня ночью мы уезжаем… на родину…»(Савчук А.Так начиналась жизнь. Свердловск, 1938. С. 265). Это решение являлось логическим следствием уже обозначенного в ходе редактуры неприятия старшим Яхно советского строя: «Порядок в России нужен. Вон поляки… Они президента посадили» (там же). Ситуация была усугублена неизменной агрессивностью отца: «Отец вошел в вагон мрачный, грузный и, не раздеваясь, повалился на нары. Он был пьян. <…> Шел я сюда пьяный, злой. Я хотел избить, искалечить тебя. <…> Черт с тобой! Чужим ты стал мне…» (там же, с. 265–266). Новый финал, безусловно, должен был подчеркнуть правильность принятого когда–то решения Саши Яхно о разрыве с семьей.

…нетребовательный и молчаливый: пролетарий в пролетарской семье. —В издании 1936 г. Володя был описан как изгой в собственной семье: «Лицо его всегда белое, безжизненное, под глазами темные болезненные пятна. Он робок, забит и никогда ни о чем не говорит; он теряется от одного отцовского взгляда и не может членораздельно произнести слово. Он по–прежнему во сне мочится в постель. Недавно Анна Григорьевна обнаружила под его матрацом червей и жестоко избила. За это его все ненавидят в доме. Не проходит дня, чтобы отец не исхлестал его плетью. Тело его никогда не заживает от синяков и ссадин. Он даже не представляет себе существования без побоев. Он настолько привык к этому, что удары… не действуют на него. Его ненавидят за то, что он плохо учится, ворует дома, у соседей, на базаре. Ученье дается ему с трудом. <…> Отец злится, с размаху бьет его кулаком в лицо и произносит: — Олух! Скотина! Проклятая порода! — Володя заплачет, лицо его станет еще бледней и болезненней» (с. 206). Зарождавшаяся в ребенке ответная болезненная тяга к насилию («Интересно бы посмотреть, как убивают») вменялась ему в вину от лица главного героя с оттенком идейного превосходства: «Больше всего его интересует война. <…> Он любил чехов и всегда с рабской преданностью заглядывал им в глаза» (с. 206–207).

АГОНИЯ (По поводу романа Р. Олдингтона «Сущий рай»)(с. 130). —ЛК.1938. № 5. С. 192–205. В разделе «Критика». Под заглавием ««Сущий рай» (По поводу романа Р. Олдингтона «Сущий рай»)».

Источники текста:

А —автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 102. Л. 1–40).

Машинопись, неполная(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 1–12; с. 160–171).

Литературный критик. 1938. № 5. С. 192–205.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 11. С. 115–133).

Датируется мартом — началом апреля 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 26 апреля 1938).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Олдингтон Р.Сущий рай / пер. с англ., под ред. И. Званича //ИЛ.1938. № 1. С. 3–50. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Статью «Агония (По поводу романа Р. Олдингтона «Сущий рай»)» Платонов написал специально для «Литературного критика», куда и отдал ее автограф с такой записью для машинистки в левом верхнем углу первого листа: «Ел<ене> Осип<овне>. После перепечатки не давать сразу редактору, а дать мне проверить: я не успел выправить рукопись». Не исключено, что Платонову вернули рукопись на проверку до перепечатки: частичная правка в написанном карандашом автографе сделана позже основного текста и чернилами. Она коснулась, в числе прочего, некоторых неподходящих для статьи слов и выражений. Так, чернилами исправлено: «…Крис обалдел…» на «…Крис уже вошел в свою игру…»(А.Л. 14); «…обязательно получится халтура…» на «…обязательно получится заблуждение…»(А.Л. 23). Чернилами исправлено название одного из возможных путей спасения мира «Путем Человеческих Сердец», в котором определение «Человеческих» заменено на «Героических»(А.Л. 39); внесены поправки в характеристику некоторых персонажей, например, богача Риплсмира, у которого работает Крис: в одном месте вычеркнуто сравнение (было употреблено дважды): «(похожего отчасти на Собакевича)»(А.Л. 19), в другом добавлены детали, — в выражение «…миллионер, эстетствующий ханжа…» после слова «эстетствующий» вписано «невежда, кулак и»(А.Л. 27) и др. Эта правка была сделана до публикации статьи в журнале — она в нее вошла. Машинопись «Литературного критика», приготовленная на основе автографа, в настоящее время не выявлена.

В «Литературном критике» статья подверглась многообразной правке и вычеркиванию больших фрагментов текста. Было изменено название; заменены отдельные слова и обороты на более нормативные, например: «теряя великие жертвы»(А)на «терпя великие жертвы»(ЛК);«в глубине «сущего рая»»(А)на «в глубине романа»(ЛК);«девушке, вроде его невесты»(А)на «своей предполагаемой невесте»(ЛК);«всего одна голова Криса»(А)на «один Крис»(ЛК);«имея всего одну голову, даже более лучшую, чем у Криса»(А)на «полагаясь только на самого себя»(ЛК);«старо–капиталистического»(А)на «капиталистического»(ЛК);«выбраковать своих партнеров–мужчин»(А)на «предать забвению своих партнеров–мужчин»(ЛК);«Эти же труженики»(А)на «Только революционные массы»(ЛК);«от этой массы кандидатов на звание фюреров»(А)на «от людей»(ЛК)и др. Была даже замена с прямо противоположным итоговым смыслом — вместо слов о прогрессивном творчестве народов земли в автографе: «оно стреляет из пушек во всемирную рептилию фашизма», — теперь стало: «оно обороняется от пушек и бомб всемирной рептилии фашизма» (возможно, это исправление принадлежит самому Платонову как реакция на замечание редактора).

Некоторые предложения были из статьи исключены, например, о «погибшем поколении»: «Многие представители этого «погибшего поколения», как мы увидим далее, погибли, к сожалению, не окончательно, и нашли применение остаткам своих сил в современности» (наст. изд., с. 131), «В этих событиях есть доказательство, что у «погибшего поколения» не все погибло, а у еще не погибшего (Крис) мало что приобретено» (наст. изд., с. 141); о работе прогрессивного человечества, «выбивающегося вперед, все дальше от «амебы», душащего змею фашизма и глистов в этой змее» (наст. изд., .с. 138) и др. Исчез целый абзац — сравнение главного героя романа Олдингтона с героями Тургенева и Достоевского: «Кто–то, очень давно, уже говорил таким же способом — ирония Достоевского — в соответствующих его произведениях» (наст. изд., с. 135). Сделана поправка в ссылке Платонова на несуществующую цитату из Сталина (см. ниже примеч. к статье).

В то же время не была исправлена, вероятно, случайно допущенная Платоновым оплошность — поставленная не в том месте запятая, что не только привело к искажению смысла предложения, но и дало повод для нападок на писателя в дальнейшем. Так, о муже Жюли он написал: «…миллионер, болеющий сифилисом из снобизма, летающий на аэроплане в Африку охотиться на тамошних зверей…»(А. Л.27). Вот это «болеющий сифилисом из снобизма» впоследствии стало поводом для насмешек над писателем (см. об этом ниже) и было исправлено только при подготовке статьи дляРЧ —простой перестановкой запятой: «…миллионер, болеющий сифилисом, из снобизма летающий на аэроплане в Африку…»

Сохранившаяся машинопись статьи была сделана с автографа и предназначалась для сборника «Размышления читателя». Над текстом статьи работали редактор и корректор. Существенной правке они ее не подвергли, но были исправлены отдельные слова, пунктуация, разбивка на абзацы и предложения.

При подготовке текста к публикации в настоящем издании внесены исправления поРЧс:«…миллионер, болеющий сифилисом из снобизма, летающий на аэроплане в Африку…» исправлено на «…миллионер, болеющий сифилисом, из снобизма летающий на аэроплане в Африку…»; поЛК:«По своей прежней дороге, по пути агонии» исправлено на «По своей прежней дороге, по пути агонии?»; по современной норме: «Колледж св. духа» исправлено на «колледж Святого Духа», «дом Призрения» на «дом призрения».

Ричард Олдингтон (1892–1962) — английский поэт и прозаик; наряду с Хемингуэем, один из наиболее талантливых писателей так называемого «погибшего поколения» — свидетелей и участников Первой мировой войны (подробнее о «погибшем поколении» см. примеч. к статье об Э. Хемингуэе, с. 821–822 наст. изд.). К 1938 г. в русском переводе вышли четыре романа Олдингтона: «Смерть героя» (1929, на русском языке 1935); «Дочь полковника» (1931, на русском языке 1935), «Все люди враги» (1933, на русском языке 1937), «Сущий рай» (1937, на русском языке 1938). По признанию редактора перевода романа «Сущий рай» (Very Heaven) на русский язык И. Званича, Олдингтон принадлежал «к числу тех, кого у нас читают много и охотно» (Званич И.Ричард Олдингтон //ИЛ.1938. № 1. С. 176). Статьи об Олдингтоне часто сопровождались краткими сведениями о его жизни и творчестве: родился в богатой семье, окончил Лондонский университет; родоначальник школы поэтов–имажинистов в Англии и поклонник искусства древних греков; «высоколобый интеллигент, тонкий знаток литературы и искусства» (Ричард Олдингтон //ИЛ.1937. № 11. С. 222;Званич И.Ричард Олдингтон //ИЛ.1938. № 1. С. 176–184;Боровой Л.«Мягкие ответы» (О Ричарде Олдингтоне) //ЛК.1938. № 7. С. 192–200 и др.). Был переводчиком с нескольких языков, в том числе русского: «Когда началась мировая война, Олдингтону было 22 года. Он не сразу пошел на фронт и некоторое время продолжал заниматься литературной работой. В 1915–1916 гг. он много переводил, ив 1916 г., когда Олдингтон был уже на фронте, вышел его совместный перевод с… Джоном Каурносом «Мелкого беса» Сологуба»(Званич И.Ричард Олдингтон. С. 178); переводил также с французского и итальянского (там же, с. 179).

Чтение романов Олдингтона в Советском Союзе поощрялось — он показывал никчемность современного буржуазного мира и был антифашистом: «Для нас Олдингтон интересен как один из немногочисленных радикальных писателей Англии, в творчестве которых сильна обличительная струя. <…> В своих последних романах… Олдингтон продолжает эту линию критики капиталистической системы» (Филатова Л.О современной английской литературе //ИЛ.1933. № 6. С. 121); «Олдингтон не оставляет… камня на камне от так называемой английской аристократии… <…> При этом для советского читателя Олдингтон ценен тем, что раскрывает… жалкие душонки этих представителей определенного общественного строя: он умело рисует и обстановку, в которой они живут и действуют» (ЗваничЯ. Ричард Олдингтон. С. 181–182); «…с бичующим сарказмом обрушился на буржуазную Англию с ее неизжитыми… традициями ханжества и лицемерия» (Немировская О.Ричард Олдингтон. Сущий рай //Лит. современник.1938. № 5. С. 228). Участие в Первой мировой войне и отношение к «погибшему поколению» — одна из тем статей об Олдингтоне: «Война 1914 г. опустошила его душу и дала ему страшный жизненный опыт» (Званич И.Ричард Олдингтон. С. 179); «…чувствовал себя частью погибшего поколения; его обступали призраки бесцельно погибших на войне друзей» (Гальперина Е.«Сущий рай» (роман Р. Олдингтона) // ЛО.1938. № 5. С. 42); прошедший войну и видевший смерть герой — постоянный персонаж в романах Олдингтона; это обстоятельство обязательно подчеркивалось. При оценке творчества Олдингтона, как и других современных западных писателей, критика использует критерий возможного отношения писателя к революции и к происходящему в СССР (см. об этом ниже).

Роман «Сущий рай» рассматривают по той же схеме, что и другие произведения Олдингтона: новые и старые темы автора и критика английского общества в романе; новое в отношении автора к «погибшему поколению» и его восприятие поколения молодежи (детей «погибших»); персонажи романа и главный представитель нового поколения студент Крис, личность которого, как правило, оценивается сугубо позитивно (живой и честный, хочет переделать мир и всем помочь, хороший человек и близкий автору герой), иногда с легким негативным оттенком. Отрицательным моментом романа критика называет неприятие и автором, и героем революционного действия как выхода из социального тупика.

Новое в отношении Олдингтона к представителям «погибшего поколения», в основном в лице Чепстона, и его переход на точку зрения поколения детей «погибших» — одна из тем статей о романе, начиная с самой первой, опубликованной в том же номере журнала «Интернациональная литература», что и роман Олдингтона: «Впервые Олдингтон издевается над теми «героями 1914 года», весь героизм которых заключался в том, что они были на фронте, над их утрированными послевоенными переживаниями, над их самолюбованием… издевается не изнутри, а с точки зренияновогомолодого поколения»(Званич И.Ричард Олдингтон. С. 183). «В «Сущем рае» Олдингтонпо–новомуподошел ко многим жизненным вопросам… <…> Олдингтон… рассчитывается здесь с миром мертвецов, с погибшим поколением»; «…превосходен образ Чепстона» — Олдингтон показал тип человека, «убитого войной» — живого мертвеца, опустошенного ветерана; между ним и Крисом пропасть(Гальперина Е.«Сущий рай» (роман Р. Олдингтона) //ЛО.1938. № 5. С. 43).

Это новое поколение, в лице Криса Хейлина, оценивается критиками в основном положительно: «В него вложены и все обычные «положительные черты» — честность, жажда подлинности и естественности, серьезное и глубокое отношение к жизни. Но не в одном прежнем образе Олдингтона не было… такого… желанияпеределатьмир, как у Криса. <…> Для Криса жить — это значит участвовать во всем богатом и всеобъемлющем многообразии жизни, перестраивать ее…»(Званич И.Ричард Олдингтон. С. 183–184). С положительной оценкой Криса Хейлина как представителя нового поколения согласны и другие авторы: «В сущности, Крис это и есть Олдингтон. <…> Крис — хороший человек. И ему очень трудно. Хорошему человеку очень трудно в современной Англии»(Исаев Л.«Интернациональная литература» № 1 //ЛГ.1938. 26 февр. С. 4). Признавая некоторую слабость положительного в целом Криса (говорит, а не действует), ответственность за такую черту героя критики обычно перекладывают на английское общество: «Герой романа… не видит в жизни положительных ценностей, за которые стоило бы бороться. <…> Мир, окружающий Криса, отвратителен. Его родители… Чепстон… Тип миллионера Риплсмира… В создании этих образов, в разоблачительном изображении капиталистического мира — наибольшая сила последнего романа Олдингтона»(Немировская О.Ричард Олдингтон. Сущий рай //Лит. современник.1938. № 5. С. 228). Крис Хейлин — это представитель нового поколения, английской интеллектуальной молодежи, он хочет вывести мир из тупика, спасти человечество: «В образе Криса Олдингтон хочет датьтипмолодого англичанина наших дней, вернее — самой лучшей и передовой части молодого поколения»(Гальперина Е.«Сущий рай» (роман Р. Олдингтона). С. 43); он очень живой, «честный, прямолинейный, стремящийся к подлинности и глубине во всем…» (там же, с. 44), его беспокоит судьба человечества; он «постоянно находится в лихорадке составления планов спасения мира, перестройки человеческой истории» (там же); «Крис видит Европу в «руках кровожадных фанатов»… фашизм, пытающийся погрузить Европу в ночь варварства, он видит тень войны, уже нависшую над миром» (там же, с. 45).

От желания Криса переделать мир критика плавно переходит к проблеме отношения Олдингтона к революции и к СССР — общей теме всех статей о романе: «Через все эпизоды «Сущего рая» проходит паническая боязнь насилия, которая ни на минуту не покидает Олдингтона. Не случайно ведь Олдингтон заставляет своего Криса мечтать об изменении мира только при помощи научных изысканий и морального усовершенствования людей. <…> Как и многие другие западные интеллигенты, Олдингтон до сих пор не может преодолеть в себе панический ужас передреволюционным действием» (Званич И.Ричард Олдингтон. С. 184); «…для Олдингтона неприемлема социальная программа коммунистов… Об этом ясно говорят образы коммунистов, выведенных на страницах романов Олдингтона. <…> Новый роман Олдингтона лишний раз убедительно показывает, что писатель, не сумевший проникнуться боевыми политическими задачами сегодняшнего дня, неминуемо приходит к тупику, знаменующему упадок и истощение творческих сил»(Немировская О.Ричард Олдингтон. Сущий рай. С. 229); «Олдингтон не сделал Криса революционером… Крис только бунтарь»(Гальперина Е.«Сущий рай» (роман Р. Олдингтона). С. 46); Крису не хватает готовности на революционные действия, которые есть «у тех молодых людей, которые представляют собой действительно самый передовой и лучший тип молодых англичан. <…> Полноценно воплотить этот тип Олдингтону… помешали его «псевдо–гуманистические», столь устаревшие иллюзии» (там же).

В отличие от других авторов, Платонов оценивает характер главного героя романа Криса Хейлина, как и остальных мужских образов романа, в основном отрицательно; при этом самое большое неприятие писателя вызвало желание Криса переделать мир — то самое, за которое его хвалили другие критики. Вероятно, эта негативная оценка Криса Платоновым оказала влияние на Л. Борового, опубликовавшего свою статью об Олдингтоне в том же «Литературном критике» двумя номерами позже — он на нее косвенно ссылается: «…когда–то Олдингтон разделял самомнение этих героев и очень их поддерживал; теперь он над ними издевается. <…> Поразительно, что этого не увидел Андрей Платонов, который в своей статье о «Сущем рае»… сумел рассказать так много интересного о другом герое этого романа — Крисе»(Боровой Л.«Мягкие ответы» (О Ричарде Олдингтоне) //ЛК.1938. № 7. С. 199); и далее: «По общему мнению, в Крисе Олдингтон пытался показать одного из людей нового, уже не послевоенного… поколения и не сумел этого сделать. Крис проявляет постыдную слабость во всех сколько–нибудь ответственных случаях жизни, и это тем более неприятно, что разговаривает Крис о действии…» (там же, с. 200).

На статью Платонова о романе «Сущий рай» был и другой отклик в печати, сугубо положительный, — ее неожиданно поставили в пример критикам, чьи рецензии на роман «все похожи друг на друга, обезличены, написаны по стандарту, бесцветно и скучно»(Друзин В.Живой писатель и постный критик // Резец. 1938. № 17. С. 23). Такой выпад в адрес рецензентов романа был вызван, вероятно, тем, что «Олдингтон выразил желание получить статьи советских критиков. Но разве поможет ему в чем–либо очередная унылая жвачка О. Немировской о «Сущем рае»…» (там же). Автор заметки в журнале «Резец» согласен с Платоновым, что Кристофера нельзя «назвать настоящим положительным героем», однако признает закономерность исканий Олдингтона и его героя: «…честная работа его мысли заслуживает того, чтобы… поговорить о ней так живо, интересно и содержательно, как это, не в пример постным критикам, сделал писатель Андрей Платонов…» (там же). Перечисляя положительные стороны платоновской статьи («подробно разобрал сущность исканий Кристофера, показал недостаточность разрыва Кристофера с миром… Чепстонов» и др.), Друзин подчеркивает: «Платонов спорит с Олдингтоном и его «героем», учитывая все то ценное, что дал английский писатель. Спорит, как литератор, без нагоняющей скуку постной мины и поучающего указательного перста» (там же).

Кроме того, статья Платонова об Олдингтоне стала мишенью недавно организованного ленинградским журналом «Литературный современник» раздела пародий и сатиры на современную литературу и литературную критику, который получил название «Особый раздел» и впервые появился в пятом номере журнала за 1938 г., одновременно со статьей Платонова в «Литературном критике». «Особый раздел» был создан, вероятно, по аналогии с разделом «Преступление и наказание» в журнале «Литературное обозрение», где в 1936 г. у самого Платонова была опубликована шуточная пародия на заявленную драматургом В. Соловьевым пьесу «Улыбка Джиоконды» (см. с. 433–439 наст. изд.). Главным редактором «Литературного современника» в 1938 г. был Μ. Козаков, хороший знакомый как Платонова (есть несколько писем Платонова к Козакову), так и В. Соловьева (работали вместе в журнале «Ленинградский металлист»). Некоторые публикации в «Литературном критике» становятся объектами пародий «Особого раздела» — так, в девятом номере журнала помещена сатира «Путешествие по «Литературному критику»» с подзаголовком «Абзац и Сац», подписанная «Терентий Огурцов». Сатирический отклик на статью Платонова, подписанный «Фис» (что можно интерпретировать как первые три буквы слова «фискал», т. е. «ябедник»), назывался «Андрей Платонов в «Раю»». Автор этого отклика подчеркнуто превратно толкует мысль Платонова о современном английском обществе в романе: «…все острые противоречия буржуазного Запада по Платонову сводятся к очень несложной биологической ситуации: женщина охотится за мужчиной, желая иметь ребенка, но мужчина всячески уклоняется от брака, он «обороняется, защищая свою физику из самолюбия или скупости (?!)»» (Андрей Платонов в «Раю» //Лит. современник.1938. № 12. С. 224. Подпись:Фис).Слов, приписываемых Платонову, в его статье нет, — так передано содержание той части статьи, где говорится об особенностях мужской «слабосильной команды» романа (см. с. 141 наст. изд.). Ну и, конечно, не осталась без внимания неправильно поставленная запятая — единственная реальная оплошность Платонова (см. выше, с. 732): «Так, по Платонову, один из героев романа заболевает венерической болезнью «из снобизма (?!)»» (Андрей Платонов в «Раю». С. 224). В этом отклике (возможно, шуточном) косвенно отмечена, однако, необычная для литературной критики черта статей Платонова — их живой и неформальный язык: «Платонов изящным языком художника живописует героев романа» (там же). Спустя два года тот же фрагмент статьи Платонова об ущербном «физическом достоинстве» героев–мужчин «Сущего рая» стал для В. Кирпотина примером, как не нужно изображать представителей буржуазного мира и «исчерпанность буржуазной культуры»(Кирпотин В.О «среднем» писателе и герое литературы// ЛГ.1940. 22 сент. С. 2). Процитировав слова о «мужской «слабосильной команде»» в романе «Сущий рай», Кирпотин делает вывод о негативном влиянии подобных оценок современного буржуазного общества на творчество молодых советских писателей: «Взгляды эти выглядели бы совершенно комически, если бы они не оказывали влияние на практику некоторых писателей, изображающих врагов рабочего класса лишенными всякой «физики»» (там же).

С. 130.…«Попытаюсь начать вновь». —Цитируется часть III, глава «Девять» (с. 150) — окончание романа.

«Одним шагом я могу навсегда оборвать одну нить — Они стоят у конца, а я у начала…» —Цитируется часть III, глава «Девять» романа (с. 147).

…«к морю и солнцу, этим творцам жизни»… —Цитируется часть III, глава «Девять» (с. 150) — окончание романа.

С. 131.…«назад к маленькому городу»; «И если все это кончится неудачей — радость самой попытки»… —Цитируются фрагменты части III, главы «Девять» (с. 150) — окончание романа.

С. 131–132.«Да в вашем возрасте люди моего поколения несли весь мир на штыках — куда они его принесли…»; «Держитесь идеалов — берегитесь — женщин!» —Цитируются фрагменты части I, главы «Один» романа (с. 7).

С. 132.…«специалист по античной литературе»… —Цитируется часть I, глава «Один» романа (с. 8).

…«недавно превращенный в дом призрения величественный особняк»; «он кормит — патриотическое начинание». —Цитируются фрагменты части I, главы «Два» романа (с. 8).

Еще Маркс выражал свое изумление этой силе античного искусства — способного воодушевлять человека девятнадцатого и двадцатого веков. —О значении античного искусства для современного человека К. Маркс писал: «…греческое искусство и эпос… продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном смысле сохраняют значение нормы и недосягаемого образца» (Маркс К.Введение «К критике политической экономии» //Маркс К., Энгельс Ф.Об античности. Μ., 1932. С. 56). В 1930–е гг. высказывания Маркса и Энгельса об искусстве в целом и античности в частности издаются несколько раз; см. также:Маркс К., Энгельс Ф.Об искусстве. Μ., 1937. С. 212–235.

Греческая скульптура — изображает людей, которые могут быть порождены из современников, потому что даже в античном рабе есть возможность такого развития в истинного человека… —Слова Платонова о греческой скульптуре (которая изображала богов по преимуществу), представляющей идеальных людей как перспективу развития современников, написаны, вероятно, под влиянием концепции искусства социалистического реализма (формировалась в 1930–е гг.), основная задача которого определялась как предчувствие будущего и движение к нему. Так, на Втором пленуме оргкомитета ССП СССР (28 февраля 1933 г.) А. В. Луначарский в докладе «Пути и задачи советской драматургии» (сокращенная версия его статьи «Социалистический реализм», полностью опубликованной в журнале «Советский театр», 1933, № 2–3) говорил: «В чем заключается социалистический реализм? <…> Социалистический реализм понимает действительность как развитие, как движение… <…> Социалистическое искусство стремится изображать явления в их беге…»(ЛГ.1933. 28 февр. С. 2). Социалистический реализм как метод советской литературы — основная тема Первого Всесоюзного съезда советских писателей (1934), на котором выступал А. Μ. Горький. В докладе о советской литературе он говорил об искусстве социалистического реализма как соединении реалистических корней искусства, в том числе искусства древности, с мечтой о будущем, с идеализацией людей как перспективой их развития: «…сырьем для фабрикации богов служили «знатные люди» древности… <…> Бог являлся художественным обобщением успехов труда… <…> Идеализируя способности людей и как бы предчувствуя их мощное развитие… мифотворчество… было реалистическим»(Горький А. Μ.О советской литературе //ЛГ.1934. 20 авг. С. 2). Обращение к темелюдей, которые могут быть порождены из современников,связано также с интересом Платонова к «образу будущего социалистического человека» (см. с. 66 наст. изд.), в поисках которого возможно и «путешествие в прошлое» (подробно см. примеч. к статье «Образ будущего человека», с. 659–666 наст. изд.).

С. 133.Забудутся лишь те, кто пытался прервать или бросил во тьму лабиринта «нить Ариадны»… — Ариадна —дочь критского царя Миноса и Пасифаи; была влюблена в Тесея, прибывшего на Крит для победы над заключенным в лабиринте Минотавром. После убийства Минотавра Тесей нашел выход из лабиринта благодаря клубку нити, который дала ему Ариадна, —«нить Ариадны»в переносном значении означает «путеводная нить».

…«Ну, а кто я такой — я бичую свою собственную плоть». —Цитируется часть I, глава «Восемь» романа (с. 34).

С. 134.«Крис задумчиво смотрел — она терпеть его не может»; «Ей (матери) — до уровня рабочих». —Цитируются фрагменты части I, главы «Два» романа (с. 11, 12). Пояснения в скобках принадлежат Платонову.

…«одна из тех кудрявых гравированных блондинок — состоятельных машинисток»… —Неточно цитируется часть I, глава «Четыре» (с. 18); в источнике: «…одна из тех чувствительных кудрявых гравированных блондинок…»

…Крис в романе (в свободные промежутки времени — свободные от размышления над проектируемой «постройкой нового мира»… —Крис в романе размышлял о «рациональном построении общества» (часть I, глава «Восемь», с. 35; часть II, глава «Один», с. 38), «…хотел поставить и попытаться разрешить некоторые из великих мировых проблем» (часть II, глава «Шесть», с. 65), «…был заодно с лучшими представителями своего поколения, ибо он пытался что–то предпринять», «…был недалек от того самообольщения, которое приводит многих спасителей мира в состояние перманентного опьянения» (часть II, глава «Шесть», с. 66). Герой — спаситель мира, размышляющий над проектами его спасения, — постоянный в творчестве раннего Платонова.

С. 134–135.«Неужто вы не верите в любовь? — привлек к себе соблазнительное и совершенно несопротивляющееся женское тело»… —Цитируется часть I, глава «Пять» романа (с. 22–23).

С. 135.Кто–то, очень давно, уже говорил таким же способом с женщинами и даже с мужчинами. Тот прямо сообщал все сведения про сперматозоидов, про кишки и про хлеб насущный — Но тот персонаж (нигилист из русской классической литературы, изображенный Тургеневым) был честнее, прямодушнее своего английского подобия — Тургенев — немного улыбался над ними — эта ироничная улыбка автора временами была гораздо серьезнее, чем исполненная преднамеренной ненависти ирония Достоевского… —Сравнение Криса с образами тургеневских нигилистов было в статье, посвященной первому номеру журнала «Интернациональная литература»: «Крис, которого автор изображает страшно революционным, напоминает старомодных нигилистических студентов из тургеневских романов»(Исаев Л.«Интернациональная литература» № 1 //ЛГ.1938. 26 февр. С. 4). Наиболее типичный и известныйнигилист из русской классической литературы, изображенный Тургеневым, —это Базаров, герой романа «Отцы и дети» (1862). Но Базаров (как и другие «нигилисты» тургеневских романов) не сообщает сведений о сперматозоидах и кишках; «хлеб насущный» упоминает в споре с Павлом Петровичем Кирсановым, критикуя современное ему общество передовых людей, любящих порассуждать об искусстве и творчестве, «когда дело идет о хлебе насущном»(Тургенев И.Отцы и дети. Гл. X). ОДостоевскоми особом внимании к его творчеству в дни пушкинских торжеств 1937 г. см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 620–622 наст. изд.).

…«Мы строим скучную и шумную тюрьму — поколение более прекрасное, чем ныне…» —Цитируется часть I, глава «Шесть» романа (с. 23).

С. 136.…понимающий человек — огромная ценность, если этот человек стоит на стороне пролетарского преобразования мира. —Апелляция к советской действительности — постоянная черта статей о зарубежной литературе, например: «Мысль о революционном действии и в голову не приходит Крису–Олдингтону»(Исаев Л.«Интернациональная литература» № 1 //ЛГ.1938. 26 февр. С. 4).

…«Почему не ухаживать при помощи словесных бомб в наш век, обезумевший от милитаризма?» —Цитируется часть I, глава «Шесть» романа (с. 26).

С. 136–137.…в создании новой всеобъемлющей историографии человечества, чтобы, опираясь на эту историографию, современные поколения могли найти концы той нити — ухватившись за которую, они могли бы найти истинное направление исторической жизни — Такие попытки уже были (например, Г. Уэллс, «Краткая история мира»)… —«Краткая история мира» Г. Уэллса написана в 1922 г., на русском языке издана в 1924 г.; представляет собой «в наиболее общей форме сводку всех наших знаний по истории»(Уэллс Г.Краткая история мира. Μ., 1924. С. 5), от начала жизни на Земле и до революции в Российской империи, с особым вниманием к поискам «широких социальных и политических основ, на которых люди могли бы успешно организовывать свою совместную работу» (там же, с. 290); к различным политическим, экономическим и социальным проектам «изменения существующих… методов управления» (там же, с. 283) и «переустройства человеческого общества» (там же, с. 285), стремлениям «к установлению международных отношений на основе постоянного мира» (там же, с. 329). Свой обзор истории и социальных идей автор заканчивает выводом: «…мы не можем… предсказать, многим ли еще человеческим поколениям придется жить в условиях войны, опустошения, необеспеченности и нищеты, пока заря великого мира, к которому вся история как будто стремится, мира в душе и мира на земле, не прогонит ночи… бесцельного существования» (там же, с. 294).

С. 137.…современное прогрессивное творчество народов земли, освобождающее людей — от ужаса, рока, нищеты, бесплодия и страха. Это творчество — ведется — в республиканской Испании, в Китае… — В республиканской Испаниис июля 1936 г. и до апреля 1939 г. шла гражданская война — между республикой в лице правительства испанского Народного фронта (блок левых сил, с небольшим перевесом победивший на парламентских выборах в феврале 1936 г.) и оппозиционной этому правительству испанской армией во главе с генералом Ф. Франко, возглавившим антиправительственный мятеж, который начался в Марокко 20 июля 1936 г. Франко поддержали Гитлер и Муссолини. Под предводительством мятежных генералов и при поддержке Германии и Италии армия захватила власть в ряде испанских колоний, а затем и в некоторых испанских городах. После нескольких поражений республиканцы создали Народную армию, в которой стали формироваться интернациональные бригады из зарубежных добровольцев, приехавших сражаться за свободу Испании. Война в Испании притягивает взоры всего мира, а республиканская Народная армия становится символом героической борьбы за независимость, особенно в связи с тем, что ей противостояли фашистские режимы. Летом 1937 г., в годовщину этой войны, советская пресса писала: «Значение этой бесстрашной… борьбы испанского народа выходит далеко за пределы Испании. <…> На долю испанского народа выпала величайшая историческая честь, защищая свою свободу против собственных угнетателей, стать застрельщиком в борьбе с мировым фашизмом. <…> Все честные, передовые люди мира с напряженным вниманием следят за героической борьбой испанского народа, отстаивающего свою свободу и независимость» (Год героической борьбы [Ред. статья] //ЛГ.1937. 20 июля. С. 1). В 1938 г. прогрессивная общественность мира отмечает вторую годовщину этой войны: «Испанская народная армия теперь стала армией регулярной. <…> Борьба будет продолжаться до полной победы над фашизмом»(Рамон Сендер.После двух лет войны //ЛГ.1938. 30 июля. С. 1). Война закончилась падением испанской Республики и установлением диктатуры Франко.

Другим очагом борьбыза освобождение людейстановитсяКитай,где под влиянием Октябрьской революции 1917 г. была основана Коммунистическая партия Китая (1921), возглавившая борьбу за создание Китайской Советской Республики (1931–1934), включавшей несколько районов на юге страны; к 1934 г. их положение ухудшилось, а количество сократилось; в 1937 г. остался один район, получивший название Особого. В июле 1937 г. вследствие захватнических действий Японии на территории Китая началась японо–китайская война (1937–1945); в борьбе с японской агрессией Коммунистическая партия Китая объединилась с Китайской Национальной Народной партией (Гоминьданом): «Японские империалисты вторгаются все глубже и глубже в Китай. <…> Весь китайский народ поднялся на борьбу за свое существование»(Эми Сяо.Китайская литература единого фронта //ЛГ.1937. 20 авг. С. 3). В газетах появляются постоянные рубрики: «Военные действия в Китае» и «На фронтах Испании» (см.: Правда. 1937. 12 ноября. С. 6; 1938. 1 февр. С. 1 и др.). О революционном движении в Китае см. также примеч. к статье «Образ будущего человека», с. 664 наст. изд.

С. 138.Создание универсального научного исследования о всемирном прошлом, с тем чтобы найти выход из современного отчаянного исторического положения, — есть уже осуществленное намерение. — Мы имеем в виду книги Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Эти произведения — проект нового мира, и этот новый мир уже осуществлен под именем СССР. — Проект нового мира,изложенный в произведениях Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, — это теория становления и развития коммунистического общества, через социалистическую революцию и установление диктатуры пролетариата. Программным документом этого проекта считался «Манифест коммунистической партии» (1848) К. Маркса и Ф. Энгельса; идеи «Манифеста» получили развитие в дальнейших работах Маркса и Энгельса, например, «Капитале» (1857–1867) Маркса и «Анти–Дюринге» (1876) Энгельса, а также в работах Ленина, например, «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916), и Сталина, например, «К вопросам ленинизма» (1926) и др.

…они сумели выбрать из запутанного клубка истории ту нить, которая единственно ведет в будущее… —Такой «нитью», ведущей в будущее, считалась «социалистическая революция», а также все, что ее сопровождало: «диктатура пролетариата», «объединение миллионных масс рабочих, колхозников, советской интеллигенции», «социалистическое переустройство мира», «победа социализма» (Победа ленинизма //ЛК.1937. № 2. С. 3–8).

…в нескольких словах Сталина: «Мы победили потому, что остались верны ленинизму»… —Буквально таких слов у Сталина не было — при публикации статьи Платонова в «Литературном критике» это место исправили следующим образом: «Суть нашего положения заключается в нескольких словах Сталина: «Да, товарищи, мы обязаны своими успехами тому, что работали и боролись под знаменем Маркса, Энгельса, Ленина», то есть, применяя фразу Сталина к нашей теме, — мы победили потому, что остались верными продолжателями дела исторического прогрессивного человечества, дела, выраженного в нашу эпоху учением Ленина», с такой ссылкой на слова Сталина:И. Сталин.Вопросы ленинизма. Изд. 10–е, стр. 597(ЛК.1938. № 5. С. 200). Приводимые вЛКслова Сталина — цитата из Отчетного доклада XVII съезду партии 26 января 1934 г.

С. 139.…«Поистине — стать новым Аттилой». —Цитируется часть I, глава «Восемь» романа (с. 34).

…по одному Лондону ходят — несколько десятков кандидатов в Аттилы, а в Западной Европе они уже действуют. —Имеется в виду укрепление фашистской идеологии и фашистских режимов в Европе (Италии, Германии, Испании).Аттила(V в.) — вождь кочевого народа гуннов, объединивший под своей властью ряд тюркских, германских и других племен; совершал набеги на страны Европы, часть из которых подчинил себе и вынудить платить дань; разграбил и разрушил многие европейские города; один из персонажей германского эпоса «Песнь о Нибелунгах»; символ дикого варварства, несущего разрушение западной цивилизации.

…«У них у всех помешательство — И мы умираем, давая». —Цитируется часть I, глава «Восемь» романа (с. 34).

С. 140.…«Вы ничего не соглашаетесь брать от жизни — люди, с которыми вам придется жить». —Цитируется часть И, глава «Пять» романа (с. 64).

С. 141.«Прежде всего признаем — Вы заставляете меня робеть»; «Тот факт, что вы женщина — с другой стороны»; «О, Крис — что вы скажете?»; «-Нет! — вскричал он»; «Так удивительно сбросить с себя одиночество»; «Ибо Марта раскрыла перед ним объятия». —Цитируются фрагменты части III, главы «Два» романа (с. 99, 100, 101).

С. 142.Ни разу в романе не появляется человек другой среды, другого класса, чем тот, к которому принадлежит сам Крис, если не считать бегло и небрежно написанного образа одного коммуниста–студента. —Студент–коммунист, по имени Хоуд, был знакомым Криса по колледжу; в романе он говорит заученные слова марксистского содержания, например о богатых: «…их богатство нажито грабежом и обманом, и поэтому они… пребывают в тревоге и беспокойстве. Не может быть настоящего счастья при капиталистическом строе» (часть I, глава «Семь», с. 70); присылает Крису брошюру «о новых успехах Советского Союза», просмотрев которую, Крис думает: «Если все, что здесь написано, правда… тогда, как только об этом узнают неимущие всего мира, революция перестанет быть возможной: она станет неизбежной» (часть III, глава «Четыре», с. 118). Образ студента–коммуниста упоминали и авторы других рецензий, например: «…не кажется случайным и сочувственное упоминание Криса об СССР, и его дружба со студентом–коммунистом» (Званич И.Ричард Олдингтон. С. 184).

…«Дисциплина — дисциплина!» —Цитируется часть III, глава «Восемь» романа (с. 138).

…он вшивел на Сомме… — Сомма —река во Франции; в 1916 г. — место крупной наступательной операции войск Антанты. Битва при Сомме — одна из крупнейших и самая кровопролитная в ходе Первой мировой войны.

С. 143.…«Удивляюсь — памятники Неизвестным Дезертирам». —Цитируется часть III, глава «Восемь» романа (с. 138).

«Беспомощная Европа — зарыдал в припадке отчаяния». —Цитируется часть III, глава «Девять» романа (с. 148).

Та вещь, о которой плакал Крис, — освобождение человечества от фашизма, строительство нового мира, — не изобретается в одной, даже прекрасной душе — Свобода и коммунизм — открыты массам тружеников на протяжении десятилетий борьбы… —К опыту СССР в литературно–критических статьях о творчестве Олдингтона, и о «Сущем рае» в частности, обращались все критики, например: «Ни одна из положительных натур, которые с любовью рисует Олдингтон, не становится на путь революции. …Для Олдингтона революция есть борьба с существующим порядком его же средствами, и те же средства неизбежно приводят… к порядку, который ничем не отличается от существующего, от капиталистического общества» (Званич И.Ричард Олдингтон. С. 183); «…Олдингтон приходит к выводу, что единственное успокоение современного человека заключается в отказе от борьбы и в созидании своего личного счастья. <…> Но… действительность напоминала о себе миллионами голодающих безработных… и осуществлением социализма на одной шестой мира» (Немировская О.Ричард Олдингтон. Сущий рай. С. 228).

С. 144.…рецепт спасения мира — Этих «способов» достаточно много — Возможно, что новый, крисовский, способ будет называться не расовой теорией, не нео–христианством… — Расовая теория —совокупность антинаучных концепций о возможности улучшения генетического кода населения Земли; основу их составляет положение о физической и психической неравноценности человеческих рас. Страной, в которой расовая теория получила особое развитие, была Германия, где с начала XX в. приобрел популярность «нордический миф» — о превосходстве «нордической» расы, генетически связанной с народами, говорящими на германских языках. В годы гитлеровской диктатуры расизм был официальной идеологией фашизма, оправдывавшей истребление народов, не принадлежащих к «нордической» расе. При этом расовая теория оперировала идеей спасения — как всего человечества, так и германских народов: «Фашисты хотят показать, что для спасения «человечества» необходимо… «европейскому учению марксизма»… противопоставить германскую «расовую идею»… <…> В основе расовой теории национал–социализма лежит… теория… о культурной миссии «северогерманской расы и о ее плодотворном значении для культуры других рас»» (Смулевич Б.Буржуазные теории народонаселения в свете марксистско–ленинской критики. Μ.; Л., 1936. С. 257); свою политику гитлеровское правительство представляло «как политику спасения «германского народа» от «вырождения» и «вымирания»» (там же, с. 275). Расовой теории близки концепции регулировки народонаселения, в частности, мальтузианство (о мальтузианстве см. примеч. к повести «Эфирный тракт»:Сочинения, 2.С. 486–488).Нео–христианство —религиозно–обновленческое направление в русской общественной мысли конца XIX — начала XX в., идеи которого пропагандировали апологеты «нового религиозного сознания» Д. Мережковский, Н. Бердяев, С. Булгаков, С. Франк и др. «Для этого типа [нео–христианства] характерна не жажда возврата в материнское лоно Церкви… а искание новых откровений… <…> Центральной фигурой в этом типе религиозной мысли является Д. С. Мережковский» (Бердяев Н.Типы религиозной мысли в России. Новое христианство // Русская мысль. 1916. № 7. С. 52). Идеологи «нового религиозного сознания» предлагали разные пути реформации традиционного христианства, но только «одному Мережковскому удалось создать целую религиозную конструкцию, целую систему нео–христианства» (Бердяев Н.Типы религиозной мысли в России. Новое христианство. С. 53), опирающуюся на веру в грядущее наступление Третьего Царства, Царства Духа Святого, которое придет после Царства Отца (Ветхий Завет) и Царства Сына (Новый Завет). Мережковский писал о Церкви Третьего Завета и о Третьем Завете как религии Богочеловечества (Мережковский Д.Не мир, но меч: К будущей критике христианства. СПб., 1908. С. 27, 30–31, 37, 189 и др.); связывал Третий Завет с деятельностью самих людей: «Третий Завет и есть завет человеческого творчества. Откровение Третьего Завета нельзя ждать сверху… <…> Лишь… по собственному вольному почину может человек открыть Третий Завет, завет Духа» (Бердяев Н.Типы религиозной мысли в России. Новое христианство. С. 70). В обращении Платонова к нео–христианству с его идеей Третьего Завета как завета человеческого творчества, Царства Духа и пр. — через 20 лет после революции, когда эти идеи были уже в прошлом, — возможно косвенное указание на источник его собственных «нео–христианских» построений как «рецепта» спасения в статьях 1920–1921 гг.: о грядущей победе Царства сознания, о революции «духа» и о «новом евангелии» («Культура пролетариата», «У начала царства сознания», «Революция «духа»», «Новое евангелие» и др.).

…не «Дорогой Императора», а — «Путем Героических Сердец», «Битвой Умов»… —Источники данных рецептов «спасения мира» не обнаружены; два последних, вероятно, придуманы писателем в ходе написания статьи: «Путем Героических Сердец» как рецепт спасения сначала имел иную форму — «Путем Человеческих Сердец», и только спустя какое–то время, чернилами в написанном карандашом автографе, Платонов исправил: «Путем Героических Сердец»; в названии третьего, «Битва Умов», есть перекличка с ранней статьей Платонова «Борьба мозгов» (1920).

ГОРДУБАЛ, КРЕСТЬЯНИН ИЗ ПОВЕСТИ КАРЕЛА ЧАПЕКА(с. 145). —ЛК.1938. № 5. С. 237–240. В разделе «Обзоры и библиография». Под заглавием ««Гордубал», повесть К. Чапека». Подпись:А. Фирсов.

Источники текста:

Литературный критик. 1938. № 5. С. 237–240.

ЛКа —публикация с авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 48).

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 11. С. 158–163).

Датируется началом апреля 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 26 апреля 1938 г.).

Печатается поРЧс.

Рецензируемое издание:

Чапек К.Гордубал. Повесть / пер. с чешек. Ю. Акселя. Μ.: Государственное издательство «Художественная литература», 1937. 136 с. Тираж 10 000. Цена 1 руб. 75 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись статьи не выявлены. При подготовке сборника «Размышления читателя» Платонов отдал машинистке на перепечатку экземпляр журнала «Литературный критик», исправив в нем название статьи ««Гордубал», повесть К. Чапека» на «Гордубал, крестьянин из повести Карела Чапека», а также зачеркнув информацию о выходных данных рецензируемой книги и подпись под статьей «А. Фирсов». Статья вошла в сборник с небольшими пунктуационными поправками и одним исправлением: вместо «Бигл и Гельнай ведут следствие…» стало «Жандармы Бигл и Гельнай ведут следствие…»

Карел Чапек (1890–1938) — чешский писатель (см. о нем с. 752–753 наст. изд.).

Повесть К. Чапека «Гордубал» написана в 1932–1933 гг. на реальном материале; на родине писателя публиковалась сначала по частям в газете «Лидове новины», сотрудником которой был Чапек и в которой до того напечатали отчет об уголовном деле, легшем в основу повести, а затем в 1933 г. вышла отдельным изданием. Первое русскоязычное свидетельство о повести появилось сразу после ее чешского издания — в журнале «Интернациональная литература», в разделе «Библиография»: автор рецензии (имя не указано) цитирует предисловие Чапека к чешскому изданию повести, в котором говорится о ее реальной основе: «…излагаемый в книге факт в отдельных случаях основан на действительных событиях…»; пишет о зависимости Чапека от американского писателя Честертона в построении сюжета судебного разбирательства и о фольклорных источниках истории об обманутом муже; в обращении к любовной теме видит уход автора от экономических проблем современного западного крестьянства: «Это типичная баллада в прозе на тему о возвращающемся солдате или моряке домой и застающего свою жену в объятиях другого. <…> Писатели сознательно бегут от реальности… <…> На самом деле в настоящее время в Подкарпатской Украине крестьянство вымирает от голода. <…> …Писатель выдумывает любовные истории из жизни этого крестьянства и фальсифицирует его жизнь, преподнося ее эдакой сладенькой балладой!» («Годрубал» <sic!> Карела Чапека //ИЛ.1933. № 6. С. 133–134). Перевод повести на русский язык журнал «Интернациональная литература» отметил еще одной рецензией. По мнению ее автора, Чапек видел свою задачу в передаче психологического одиночества и обреченности главного героя: «…сюжет ее как будто сводится к обычной истории о традиционном «треугольнике» — обманутом муже, неверной жене и любовнике… Но… Чапек рассматривает свою задачу шире. Он акцентирует моменты, показывающие обреченность Гордубала… <…> Чапек всячески подчеркивает, что Гордубал погиб бы при любых обстоятельствах… что он «созрел» для смерти. В этой «предопределенности» — несомненный налет мистицизма. <…> Чапек сочувствует Гордубалу, жалеет его, но выхода для него не видит»(Рубин Вл.Карел Чапек. «Гордубал» //ИЛ.1938. № 7. С. 197). Отсутствие в повести социального конфликта автор рецензии оценивает как недостаток, подчеркивая при этом литературное мастерство Чапека: «Впрочем, читатель не найдет в книге картины социальных отношений в чешской деревне — Чапек сосредоточил свое внимание на трагическом личном конфликте повести. Но повесть интересна как еще одно свидетельство незаурядного литературного мастерства Чапека» (там же).

С. 145.…крестьянин — пробывший в «отходе» за океаном восемь лет. — Отход —уход крестьян в город на дополнительные заработки; понятие применялось, как правило, по отношению к российской и советской действительности.

…он едет «четвертым» классом… —В повести Чапека говорится, что Гордубал, возвращаясь на родину из Америки, едет в пассажирском поезде, а не в экспрессе (с. 3). В европейских поездах вагоны были трех классов, которые отличались комфортностью; вагоны четвертого класса можно было встретить только в Германии и только до 1928 г. (см.: Travel class. Wikimedia).«Четвертый» класс —реалия российской железной дороги до революции; вагоны четвертого класса были наименее комфортными и самыми дешевыми, с жесткими местами; вмещали много пассажиров; часто предназначались для перевозки рабочих; окрашивались в серый цвет (вагоны I класса — синего цвета; II класса — желтого; III класса — зеленого). После 1917 г. эта классификация была отменена; вагоны бывшего III класса стали называться жесткими плацкартными; бывшего IV — общими.

Спутники в поезде спрашивают Гордубала… —Неточная передача содержания: разговор между Гордубалом и его спутниками — воображаемый героем: он молчит, и они молчат.

…«А писала вам — сенк ю». —Цитируется часть I, глава 1 повести (с. 6–7).

«А здесь ли — соломы и жита». —Цитируется часть I, глава 2 повести (с. 10).

«Разве это гордубалова деревянная изба — глядит на мужа расширенными глазами». —Цитируется часть I, глава 2 повести (с. 11–12).

С. 146.«Гордубал вдруг чует — добавляет Полана твердо и отчетливо». —Цитируется часть I, глава 3 повести (с. 17).

…«тихо–тихо лезет Юрай — пугается Гордубал». —Цитируется часть I, глава 7 повести (с. 32).

…«Что? — Так–то!»… —Цитируется часть I, глава 8 повести (с. 38).

«…запрячь коров — с коровами». —Цитируется часть I, глава 9 повести (с. 39).

Во всех городах Европы и Америки — кризис, безработица; люди и труд не нужны… —Действие повести происходит во время Великой экономической депрессии, охватившей Западную Европу и Америку в 1929–1932 гг.

С. 147.…«Совестно — и пошло». —Цитируется часть I, глава 9 повести (с. 41).

«Помнишь, Полана — отлегло от сердца». —Цитируется часть I, глава 22 повести (с. 84–85).

С. 147–148.…«за любовь ее и верность супружескую»… —Цитируется часть I, глава 23 повести (с. 87).

С. 148.…у Поланы есть русская предшественница — «Леди Макбет Мценского уезда» Н. С. Лескова. — «Леди Макбет Мценского уезда»(1864) — повесть Н. С. Лескова. Героиня повести, молодая купчиха Катерина Львовна Измайлова, ради продолжения своей связи с работником Сергеем сначала отравляет свекра, затем вместе с Сергеем убивает мужа и душит племянника мужа. Убийцы идут на каторгу, где Катерина топит новую возлюбленную Сергея и тонет с ней сама.

Полана столь поглощена своей единственной страстью, что это, в сущности, образ сомнамбулы. Таких сомнамбул — мы знаем достаточно много в мировой литературе (например, мужской образ — в лице героя романа Флобера «Мадам Бовари»). —Имеется в виду муж Эммы Бовари, героини романа ГюставаФлобера «Мадам Бовари»(1856), — Шарль Бовари, влюбленный в свою жену без памяти и не замечающий ее измен, обманов и долгов, сделанных ради любовников. Когда Эмма, будучи не в состоянии отдать долга, принимает яд и умирает, и Шарлю открывается вся правда, он не только все прощает жене, но и встречается с ее бывшим любовником, а затем умирает сам.

С. 149.«Все у вас выходит — если бы еще найти шило!»… —Цитируется часть II, глава 6 повести (с. 114).

КНИГА О ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ ДОСТОИНСТВЕ(с. 150). —ЛК.1938. № 6. С. 235–237. В разделе «Обзоры и библиография». Подпись:А. Фирсов.

Источники текста:

Литературный критик. 1938. № 6. С. 235–237.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 11. С. 235–239).

Датируется началом мая 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 26 мая 1938 г.)

Печатается поРЧс.

Рецензируемое издание:

Ньюхауз Э.Спать здесь не разрешается / пер. с англ. Р. Дарузес. Μ.: Жургазобъединение, 1938. 227 с. Тираж 25 000. Цена 1 руб. 50 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись рецензии не выявлены.

Эдуард Ньюхауз (1911–2002) — американский журналист и писатель; в США с 1927 г., куда приехал как эмигрант из Венгрии; английскую речь впервые услышал в том же 1927 г.(Ивашова В.«Ваш день настал» Эдуарда Ньюхауза// ИЛ.1937. № 8. С. 206–208). С детства участвовал в революционном движении. Деятельность Ньюхауза как журналиста была связана с его коммунистическими взглядами: с 1931 г. он является постоянным сотрудником американских марксистских изданий — журнала «New Masses» и газеты «Daily Worker». В 1934 г. опубликовал свой первый роман «You Can’t Sleep Неге» («Спать здесь не разрешается»), описывающий безработицу в Нью–Йорке во время экономического кризиса (на русский язык переведен в 1938 г.); в 1937 г. вышел его второй роман — «This Is Your Day» («Ваш день настал»). Испытал влияние Дос–Пассоса и Хемингуэя (см.:Ивашова В.«Ваш день настал» Эдуарда Ньюхауза. С. 206–208).

О выходе русского перевода романа «Спать здесь не разрешается» было объявлено в информационно–библиографическом журнале «Книжные новости» в начале 1938 г.: ««Всемирная библиотека» Жургазобъединения выпускает ряд антифашистских и революционных романов и повестей иностранных писателей…»; среди этих произведений называется и роман «Спать здесь не разрешается», герой которого, безработный интеллигент, «долго не может определить своего места в социальной борьбе, наконец находит его в рядах пролетариата» (Новинки «Всемирной библиотеки»// Книжные новости. 1938. № 3. С. 31. Подпись:А. О.).Почти одновременно с рецензией Платонова в «Литературном критике» в «Литературном обозрении» появилась рецензия Мих. Левидова, который останавливается в основном на двух сторонах романа молодого автора — тематике социальной борьбы и стилистических особенностях романа: «Это очень простой рассказ о пути американского интеллигента нового поколения, юноши нашего десятилетия, выросшего в капиталистическом обществе. Это рассказ о том, как становится героем обыкновенный человек, о том, как его героизм — героизм социальной борьбы против власти капиталистов — оказывается единственно возможным путем, который ведет… к росту и расцвету личности»(Левидов Мих.Спать здесь не разрешается (книга Эдуарда Ньюхауза) //ЛО.1938. № 11. С. 32). Литературную сторону романа Левидов оценивает скорее отрицательно: «В этой книжке, имеющей все признаки дневника, личных записей, нет стройного развития сюжета; почти целиком… отсутствуют элементы беллетристической выдумки… ее можно принять за репортаж» (там же, с. 28); отмечает зависимость Ньюхауза от Хемингуэя и Чарли Чаплина (фильм «Новые времена») (там же, с. 30). Автор другой рецензии, С. Востокова, тоже положительно оценивает появление в западной литературе новых тем и нового, по сравнению с произведениями писателей «погибшего поколения» (участников Первой мировой войны 1914–1918 гг.), типа героя — революционера и борца: «Поиски героизма — так можно было бы определить основную, направляющую струю передовой западной литературы»(Востокова С.Эдуард Ньюхауз «Спать здесь не разрешается» //МГ.1938. № 11. С. 138), герой которой принадлежит другому поколению, чем герои Хемингуэя; это поколение, «пришедшее на смену «погибшему поколению» — людям, пережившим ужасы мировой войны, внутренне опустошенным, разочарованным и опустившимся. <…> Физическое здоровье, оптимизм, вера в лучшее будущее, социальная активность, сознательная борьба за самоутверждение, причем самоутверждение коллективное — вот черты, отличающие Юджина от героев Хемингуэя» (там же, с. 138). Но влияние Хемингуэя в стиле отмечается и здесь: «Книга написана необычайно просто, сжато, без украшательства, без нарочитого усложнения сюжета. В манере письма… чувствуется влияние Хемингуэя» (там же, с. 139).

С. 150.Репортер Джин — остался без работы. Он и не мог ее долго иметь в условиях плутократического общества… — Плутократия —политический строй, в котором государственная власть принадлежит богатым представителям господствующего класса.

«Мое поколение — в те же крайности…» —Цитируется глава 9 романа (с. 103).

…он был моложе пресловутого «погибшего поколения»… — Погибшее поколение(подробно об этом см. примеч. к статье «Разрушение хижины одинокого человека», с. 821–822 наст. изд.) — поколение участников Первой мировой войны 1914–1918 гг. Критика 1930–х гг. писала о литературе «погибшего поколения» и ее героях: «За этим литературным термином кроется драма сотен тысяч людей… которых война и послевоенный кризис выбили из колеи, выжили из них творческие силы, разрушили старые «ценности»…»(Динамов С.Роман Хемингуэя о войне //ИЛ.1936. № 7. С. 165).

…в нем, с юности безработном, ничего еще не образовалось столь ценного из опыта жизни и труда, что могло бы погибнуть и о чем можно было бы жалеть и плакаться весь остаток дней, как это делают «погибшие»… —В центре литературы о «погибшем поколении», авторы которой, как правило, сами были участниками войны (Э. Хемингуэй, Р. Олдингтон, Л. Селин и др.), — внутренне раздавленный, запуганный, нередко деморализованный человек, которым владеют чувства отчаяния, одиночества, обреченности, покорность случаю (Литература о погибшем поколении //ЛО.1936. № 20. С. 3–23), для которого «ни в чем нет смысла» и «в жизни нет никаких целей»(Динамов С.Роман Хемингуэя о войне //ИЛ.1936. № 7. С. 165).

С. 151.«- Черт бы взял — сказал я». —Цитируется глава 4 романа (с. 57).

…герой книги попадает в «Рваный Город», иначе Гувервиль (то есть город имени Гувера, названный так в насмешку над этим президентом… — Гувервиль —название небольших самодельных поселений тех американцев, которые потеряли в результате Великой депрессии 1929–1933 гг. жилье и работу; возникали при больших городах; состояли из палаток и лачуг; название получили «в честь» президента Америки Герберта Гувера (1929–1933), президентский срок которого пришелся на время кризиса и правительство которого считалось виновным в сложившейся ситуации. Гувервиль — также одно из мест действия романа Дж. Стейнбека «Гроздья гнева» (см. с. 327 наст. изд.).

…«какие у него планы — сказал Чок». —Цитируется глава 12 романа (с. 130).

С. 151–152.«Дружить с ним (с Чоком) — взаимное понимание». —Цитируется глава 12 романа (с. 131). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 152.«Чок пошел — хибарку Смитти»… —Цитируется глава 14 романа (с. 154).

…ты думаешь — он говорил о том, как он рад освобождению Георгия Димитрова. — быть для тебя таким доводом»… —Цитируется глава 14 романа (с. 163–164).Георгий Димитров(1882–1949) — болгарский коммунист, деятель Международного коммунистического движения; в 1929 г. переехал в Германию, где вел коммунистическую пропаганду; в феврале 1933 г. арестован по обвинению в поджоге Рейхстага, в конце того же года за отсутствием доказательств оправдан и освобожден.

С. 153.Общую оценку произведения Эдуарда Ньюхауса можно сделать словами самого автора: для этой книги не напрасно была истрачена бумага, «ради которой люди рубят деревья, полные соков и жизни». —Источник цитаты не выявлен.

О «ЛИКВИДАЦИИ» ЧЕЛОВЕЧЕСТВА (По поводу романа Карела Чапека «Война с саламандрами»)(с. 154). —ЛК.1938. № 7. С. 174–191. В разделе «Критика».

Источники текста:

Составная рукопись(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 102. Л. 80–127).

Автограф нового окончания статьи(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 416. Л. 1).

Машинопись (два экземпляра одной закладки) с правкой автора и пометами Μ. Ал. Платоновой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 417. Л. 1–66; с. 184–216).

Верстка статьи вЛК (ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 38. Л. 1–5 с об.;РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 102. Л. 92 с об, 93 с об, 106 с об, 121 с об, 122).

Литературный критик. 1938. № 7. С. 174–191.

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 11. С. 134–157).

Датируется маем — июнем 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 26 июня 1938 г.; часть статьи дописана на этапе подготовки верстки).

Печатается по составной рукописи.

Рецензируемые издания:

Чапек К.Война с саламандрами / пер. с чешск. А. Гуровича //ИЛ.1938. №2–3. С. 72–168.

Чапек К.Война с саламандрами / пер. с чешск. А. Гуровича. Μ.: Жургазобъединение, 1938. 272 с. Тираж 25 000. Цена 1 руб. 50 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этим изданиям.)

Статья в автографе сначала имела название «Мир, разрушаемый «саламандрами»», подзаголовок с информацией об издании романа: «(По поводу романа Карела Чапека — «Война с саламандрами», перевод с чешского А. Гуровича, «Интернациональная литература» № 2–3, 1938 г.)» и пагинацию: 1–45. Затем Платонов зачеркнул часть подзаголовка с данными о переводчике и первом издании романа, а вместо «Мир, разрушаемый «саламандрами»» вписал «О «ликвидации» человечества». Автограф был передан в журнал «Литературный критик». Машинопись, сделанная с автографа, не выявлена. Однако публикация статьи в журнале свидетельствует о том, что ее не только правил редактор, но и дописывал автор.

Составная рукопись статьи появилась после публикации ее в журнале, при подготовке сборника «Размышления читателя», и представляет собой неполный автограф, в котором отсутствуют страницы 13 и 26; они заменены листами верстки из журнала «Литературный критик», пронумерованными автором «12 а», «12 б» (замена с. 13) и «26», «26 а» (замена с. 26). Кроме того, в автограф вложен еще один фрагмент верстки (три страницы) — перед с. 41, с такой пометой: «Вставка «А» к 41 стр.»; страницы вставки пронумерованы: «I», «II», «III». Текст этой вставки был написан уже на этапе прохождения статьи в «Литературном критике», с опорой на более позднее и более полное книжное издание романа (подписан к печати 3 апреля 1938 г.) и те фрагменты, которых не было в журнале. В составной рукописи две авторские пагинации: 1–45, с отдельной пагинацией добавленных страниц, и 80–127 (как часть единой пагинации автографов трех статей: «Агония» (1–40), «Новый Руссо» (41–79) и «О «ликвидации» человечества» (80–127); см. об этом также примеч. к статье «Новый Руссо», с. 904 наст. изд.).

В «Литературном критике» статья подверглась правке, которая коснулась как пунктуации и деления на абзацы, так и корректировки ее содержательной стороны — удалены или заменены некоторые выражения, а также отдельные фрагменты текста. Так, например, в некоторых случаях слова «фашизм» и «фашистский» исправлены на «реакция» и «реакционный», «Чапек» на «некоторые западно–европейские мыслители и философы», «болтовня» на «разговор» и др. Исключены целые предложения или их части — о причине смерти девушки из рассказа «Преодоление сущности»: «…вследствие непонятного, неестественного, дурного в конечном счете, отношения к ней возлюбленного» (наст. изд., с. 156); о героях Пруста: «…не говоря уже о том, что они паразиты народа…» (наст. изд., с. 157) и его романах: «Романы Джойса и Пруста, не говоря прямо о фашизме, создавали для него моральную обстановку (едва ли сознательно, но это все равно)» (наст. изд., с. 157); о писателях, которые своими глазами видели уничтожение людей: «…эти авторы — современники, свидетели, а иногда и жертвы фашизма» (наст. изд., с. 157); об истинных намерениях автора статьи: «…и мы хотим не столько осудить заблуждающихся, сколько помочь им преодолеть свое заблуждение» (наст. изд., с. 164) и о всяком писателе, который никогда не должен терять осознание того, что он делает: «…ибо тогда за него будет «сознавать» и «соображать» уже совсем другой человек, комендант из имперского застенка или концлагеря» (наст. изд., с. 165); о причине готовности автора рассматривать всякие идеи, в том числе абсурдные: «…потому что мы работаем не ради себя» (наст. изд., с. 167); об окончании романа: «…и роман обрывается словно над пустотой, художественно эффектной, но бесплодной и нищей» (наст. изд., с. 170) и др.

Самой значительной правке подверглось окончание статьи, начиная со слов: «Выход, открытый для всего человечества советским, испанским и китайским народами, для Чапека (в этом романе) не существует» (наст. изд., с. 173); эти слова изменены так: «Этот выход уже существует. Он открыт для всего человечества советским народом; но странно, этот выход для Чапека словно не существует»(ЛК.С. 191). Далее изъят большой фрагмент, около страницы («Прогрессивные народы пожалеют — он не хочет и не может быть сотрапезником животного») — рассуждение автора о том, кто скрывается под образом саламандр.

После изъятия этого финального фрагмента о саламандрах Платонову нужно было как–то завершить статью — и в итоге она стала заканчиваться такими словами об авторе романа: «Мы высоко ценим этого большого человека и писателя и уверены, что он в будущем обнаружит себя как сокрушительный художник, работающий более точно и счастливо, чем в «Войне с саламандрами»»(ЛК.С. 191). Сохранился набросок этих последних слов, сделанный карандашом, — черновик нового финала: «Мы уверены, что столь крупный человек и писатель, как Чапек, написавший в свое время заключительную часть «Бравого солдата Швейка», имеет одинаковую с нами цель — подавить фашизм. Мы высоко ценим этого большого человека и писателя и уверены, что он в будущем обнаружит себя как сокрушительный, антифашистский художник, работающий более точно и счастливо, чем в своих прежде опубликованных сочинениях»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 416. Л. 1). Первое предложение этого наброска в статью не вошло — возможно, из–за ошибки: не Карел Чапек написал заключительную часть «Бравого солдата Швейка», а человек с похожим именем — Карел Ванек, друг Я. Гашека, умершего в 1923 г. и не окончившего свой знаменитый роман.

На стадии прохождения статьи в журнале Платонов написал также еще один фрагмент — о тех страницах романа Чапека, которых не было в журнальной публикации: «В более полном тексте романа, подготовленном к изданию отдельной книгой — в виде участия в обмене веществ природы» (наст. изд., с. 171–173); позднее этот фрагмент был внесен в автограф через листы верстки, в виде «Вставки «А» к 41 стр.» (см. выше).

Параллельно со статьей для журнала «Литературный критик» Платонов готовил ее сокращенный текст для какого–то другого издания — возможно, для «Литературной газеты», в которой была опубликована первая часть его статьи о Хемингуэе и отвергнута вторая часть той же статьи (см. об этом примеч. к статье «Разрушение хижины одинокого человека», с. 818 наст. изд.); основой для нее послужил экземпляр верстки из «Литературного критика», часть которой Платонов затем вложил в автограф. На первой странице верстки он вписал карандашом текст сноски, которую нужно было сделать в этой сокращенной статье: «Полностью статья печатается в одном из ближайших номеров «Литературного Критика»», с таким комментарием: «Эту сноску обязательно создать»; после четвертой главы — чернилами: «Конец статьи» (статья предполагалась без последней, пятой главы). Между этими двумя записями вычеркнуты рассуждения о Джойсе и Прусте, о рассказе «малоизвестного западноевропейского писателя «Познание сущности»», сокращены длинные цитаты из романа Чапека и некоторые другие фрагменты. Правка, относящаяся собственно к статье, была незначительной и служила в основном для связи фрагментов текста после его сокращения. Так, после слов о западных авторах, которые писали о гибели человеческого рода, вычеркнут большой фрагмент: «Сообщим на память несколько примеров. — Такие авторы работают зачастую почти публицистическим пером: они желают создать…» (наст. изд., с. 154–157; далее, со слова «произведения…», текст сохранен). Вместо вычеркнутого фрагмента вписано одно короткое предложение: «Такое прямое проникновение в действительность давало возможность создавать…». Есть один случай исправления текста, не связанный с сокращением статьи: в выражении «…душевного устройства саламандр…» прилагательное «душевного» исправлено на «примитивно–психического»(ГЛМ.Ф. 335. Ед. хр. 38. Л. 1–5 с об.;РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 102. Л. 9293 с об., 106 с об., 121 с об., 122). Кроме того, несколько раз Платонов вписал фрагменты предложений, которые были исключены на предыдущем этапе правки в «Литературном критике»: так, в верстке уже не было слов о причине готовности автора рассматривать абсурдные идеи (см. выше): «…потому что мы работаем не ради себя». Платонов восполнил этот пропуск по памяти, с некоторым изменением: «…потому что мы работаем здесь не ради своего удовольствия».

Часть этой же верстки Платонов вложил затем в автограф, чтобы компенсировать почему–то отсутствующие страницы, а также ввести фрагмент, которого изначально не было, с новыми пометами на полях для машинистки: «Нужно», «Не нужно», «Нужно все», «Дар<ья> Никол<аевна>! Нужно все». Эта составная рукопись легла в основу машинописи статьи дляРЧ.В одном из двух сохранившихся экземпляров этой машинописи карандашом зачеркнут подзаголовок, как это было сделано для статьи в сборнике; три пагинации: 184–216 (машинописная, зачеркнута), 187–219 (авторская, карандашом); 196–228 (поздняя, чернилами). В другом — перед названием статьи карандашом вписана фамилия автора. В оба экземпляра машинописи внесены две авторские пунктуационные поправки карандашом (вставлено тире), вошедшие вРЧс.Оба экземпляра содержат ряд исправлений и помет чернилами (поздние, М. Ал. Платоновой).

В сборнике «Размышления читателя» статья подверглась правке, которая касалась в основном пунктуации, деления на абзацы и отдельных слов. Так, например, «круглой сиротой» было исправлено на «круглым сиротой»; «отомщает» на «отмщает»; «поскольку» (до того в предложении уже употреблялось) на «потому что»; «нет никакой валентности» (как основы для соединения в одном образе саламандры души трудящегося человека и «души» фашизма) на «нет никакой родственности»; удалено последнее предложение: «Мы приглашаем Чапека к ней [ликвидации «ликвидаторов» человечества] присоединиться».

Карел Чапек (1890–1938) — чешский писатель; на литературное поприще вступил в 1917 г. и сразу приобрел мировую известность как едкий сатирик, «в своих утопических и фантастических романах и пьесах ставящий наиболее острые вопросы современности» (От редакции //ИЛ.1938. № 2–3. С. 71), и как активный защитник идеи демократии и дела мира (там же). Был известен в СССР — к 1938 г. на русский язык переведены следующие произведения Чапека: «ВУР» (Верстандовы универсальные работари. Утопическая социальная драма в 3–х действиях с прологом). Л., 1924; Кракатит. Μ.; Л., 1926; Рассказы. Μ., 1936; Гордубал. Μ., 1937. Роман «Война с саламандрами» (1935) опубликован сначала в журнале «Интернациональная литература» (1938. № 2–3), а затем вышел отдельным изданием. 1 мая 1938 г. «Литературная газета» поместила отрывок из романа под названием «Конференция в Вадуце» (с. 5).

Карел Чапек близко к сердцу принимал ситуацию в Европе и надвигающуюся угрозу мировой войны. После заключения 30 сентября 1938 г. Мюнхенского соглашения между правительствами Германии, Италии, Великобритании и Франции, санкционировавшего отторжение от Чехословакии Судетской области для передачи ее Германии и ставшего толчком к вторжению фашистской Германии в Чехословакию, — один из подписавших воззвание чехословацких писателей «К совести всего человечества», с обращением к писателям мира поддержать их в борьбе против фашизма (Воззвание чехословацких писателей // Правда. 1938. 6 окт. С. 3). В ноябре 1938 г. писатели Франции выступили за выдвижение на Нобелевскую премию по литературе «Карела Чапека — чешского писателя с мировой славой» (Нобелевскую премию — Карелу Чапеку //ЛГ.1938. 11 ноября. С. 6). Эта инициатива осталась нереализованной: 25 декабря 1938 г. Карел Чапек умер — его слабое здоровье было подорвано начавшейся оккупацией Чехословакии. На смерть писателя «Литературная газета» отозвалась некрологом: «Совсем еще недавно имя Чапека было знаменем антифашистской интеллигенции, выставившей его кандидатуру на Нобелевскую премию»(ЛГ.1938. 31 дек. С. 3).

В связи со смертью Карела Чапека журнал «Интернациональная литература» опубликовал статью о его творчестве, автор которой, переводчик Чапека на русский язык А. Гурович, подчеркивает антифашистскую и антикапиталистическую направленность творчества писателя как причину его мирового признания, но выражает и сожаление по поводу социального пессимизма автора, который «не видит в современной цивилизации сил, борющихся против капиталистического строя»: «Его популярность особенно возросла в последние годы, когда почти каждое новое его произведение было острой стрелой, направленной против фашизма… <…> …Его тяжелые искания положительных идеалов так и остались незавершенными, и этим объясняется тот пессимизм, которым до последнего времени были окрашены почти все произведения Чапека». Пишет Гурович и о первом произведении Чапека на русском языке — пьесе «ВУР», центральный персонаж которой, вероятно, послужил для А. Платонова одним из источников образа механического человека Кузьмы в пьесе «Шарманка» (см. примеч. к пьесе «Шарманка»:Сочинения, 4(2).С. 663): Чапек переходит «от раздумий над единичными человеческими судьбами… к проблеме современной капиталистической цивилизации в целом. Этой проблеме была посвящена написанная в 1921 году фантастическая драма «ВУР», доставившая К. Чапеку мировую известность и введшая в употребление изобретенное им слово «робот». В «роботе», в искусственно созданном механическом человеке… К. Чапек видит истинное воплощение «духа современности». <…> В драме «ВУР» Чапек направляет свои удары против хищничества и бездушно–механического характера капиталистической цивилизации. Против этого врага он продолжает сражаться и в своих последних «утопиях»». В повести Чапека 1933 г. «Гордубал» (см. о ней статью Платонова, с. 145 наст. изд.) Гурович видит проявление того же пессимизма: «Снова… звучит тема безнадежности человеческой жизни…»; говоря о романе «Война с саламандрами», новой утопии писателя, указывает на причину этого пессимизма — Чапек не видит растущие антикапиталистические силы: «И здесь также он видит только одну лишь «чисто–капиталистическую» цивилизацию, оставляя вне сферы своего внимания растущие антикапиталистические силы…»(Гурович А.Карел Чапек //ИЛ.1938. № 12. С. 190–193).

При оценке «Войны с саламандрами» критика единодушно делала акцент на том, что это — роман–утопия о гибели человечества, а также острая сатира на современное буржуазное общество. Так, в предисловии к публикации отрывка из романа в «Литературной газете» перечислены объекты антикапиталистической сатиры Чапека: «Новый роман Чапека «Война с саламандрами»… остроумная и живая сатира на современный капиталистический мир. Внутренняя и внешняя политика, право и юстиция, наука и искусство, быт и нравы — вся картина буржуазного общества встает в книге Чапека во всем ее чудовищном обличье. Особой остроты достигает перо Чапека в описании варварской фашистской агрессии, трусливой политики так называемых «демократических» правительств, комедии «невмешательства», сговора с фашистскими агрессорами»(ЛГ.1938. 1 мая. С. 5). Неизменен и вывод о пессимизме Чапека и неспособности увидеть революционный выход из тупика как причине этого пессимизма: «Чапек приходит к пессимистическому выводу, что человечество обречено на гибель. Мелкобуржуазные иллюзии не позволяют ему видеть революционный выход из тупика капиталистического мира» (там же). Одна из тем статей — против чего и кого направлен роман «Война с саламандрами» (см. об этом ниже, с. 763–764). На этом фоне иногда подчеркивалась слабость романа: «…в романе есть много неудачного, неверного, вредного»; «Его роман на редкость пессимистичен. Техника несет человечеству гибель. Защита от саламандр, овладевших этой техникой, невозможна. <…> …В условиях все растущей борьбы фашизма с антифашизмом роман Чапека звучит двойственно, половинчато»(Этингин Б.Война с саламандрами //ЛО.1938. № 13–14. С. 79, 80).

С. 154.В редакционном предисловии к русскому переводу романа К. Чапека приводятся слова самого автора по поводу его нового произведения: «Сегодня я кончил последнюю главу своего утопического романа. — это должно так кончиться…» И еще несколько слов: «Писать сатиру — делать выводы из их современной действительности и мышления». —В предисловии «От редакции» в журнале «Интернациональная литература» приводятся слова К. Чапека о его романе «Война с саламандрами», опубликованные в книге «День мира», посвященной событиям 27 сентября 1935 г. в разных странах(Чапек К.Ничего нового // День мира. Μ., 1937. С. 486–487).

…крутить шарманку цивилизации… —Шарманка — заглавный образ пьесы А. Платонова 1930–1931 гг.(Сочинения, 4(2).С. 195–243).

…на Западе появилась целая серия романов — о возможности и даже неизбежности гибели человеческого рода. —К произведениям современной западной литературы на тему возможной гибели человеческого рода критика обращалась не раз, относя их к жанру пессимистической утопии, начатой романом Герберта Уэллса «Когда спящий проснулся» (1899, 1910); данное литературное направление оценивалось как «оргия пессимизма»: «Утопический роман XX века, в особенности послевоенный роман, продолжает… линию, намеченную Уэллсом. В большинстве случаев это явно и подчеркнуто пессимистический роман. <…> Роман этот… почти всегда роман о гибели. <…> В эпоху гибели капиталистической цивилизации… мыслим только такой роман…»(Левидов Мих.Оргия пессимизма (Из настроений английской интеллигенции) //ИЛ.1935. № 8. С. 170). В качестве примера утопического пессимистического романа в современной западной литературе приводился роман английского писателя Олдоса Хэксли (принятая в это время транслитерация фамилии писателя Huxley, Хаксли) «Прекрасный новый мир» (1932): «…автор воспользовался домыслами и предвидениями всех прежних авторов пессимистических утопий — Уэллса, Джека Лондона…» (там же, с. 171). Один из романов о гибели человеческого рода назван в редакторском предисловии к русскому переводу «Войны с саламандрами»: «Чапек создал образ апокалиптической гибели человечества, нечто подобное картинам разрушения современного мира в «Острове Пингвинов» А. Франса. Конец романа подобен концовкам Франса, образам вечного круговорота истории» (От редакции //ИЛ.1938. № 2–3. С. 72). «Остров пингвинов» написан в 1908 г.

Некоторые западные авторы разрабатывали эту тему условно, удаляясь от гнетущей европейской действительности, которая набухает гноем фашизма… —Утопические романы XX в. (см. примеч. выше) принадлежали к фантастической литературе и, как правило, давали мрачный прогноз будущего — разрушение цивилизации.

…другие писатели прямо, непосредственно, публицистически вели дело из этой действительности. —Имеется в виду прежде всего книга французского врача Луи Селина, в которой автор описал свою жизнь, — «Путешествие на край ночи» (см. об этом ниже).

С. 154, 156.Джемс Джойс в романе «Улисс» пытался доказать, что, строго говоря, человека вообще не существует — в романе Джойса мы видим не реального человека, а человека, искаженного экспериментирующим пером автора романа — превращенного в собственные экскременты. — дискредитация человеческого существа… — ДжойсДжеймс (1882–1941) — ирландский писатель, автор романа «Улисс» (1914–1921); после публикации отрывков «Улисса» в 1918–1920 гг. в американском журнале The Little Review за натуралистические сцены роман был запрещен в Америке, а затем и на родине писателя; впервые полностью опубликован во Франции в 1922 г., куда переехал Джойс; первое британское издание появилось только в 1936 г., ирландское — в 1939 г. В «Улиссе» на 600 страницах повествуется об одном дне дублинского еврея Леопольда Блума. Отрывки из романа «Улисс» в 1935–1937 гг. печатает журнал «Интернациональная литература». Каждая публикация в журнале предварялась критической статьей и пояснениями от редакции. Творчество Джойса входило в многочисленные обзоры западной литературы в советской критике; посвящались ему и отдельные статьи. Мнение критики о художественном мире Джойса было в целом негативным: ««Улисс» Джойса — монументальный памятник буржуазного распада»(Филатова Л.О современной английской литературе //ИЛ.1933. № 6. С. 117); ««Улисс» пронизан глубочайшим человеконенавистничеством. <…> По мысли Джойса, его эпос — …гибель цивилизаций и освобождение подсознательных инстинктов»; «…у Джойса разрушены все связи и закономерности… мир распадается на мельчайшие частицы, охваченные ненавистью и враждой друг к другу… <…> …В мире Джойса… все большее озверение человека, помрачение разума и погрязание материи» (Миллер–Будницкая Р.«Улисс» Джемса Джойса //ИЛ.1935. № 4. С. 109, 111); «Джойс предает гуманизм глубочайшему поруганию. Вместо ликующего освобождения разума — освобождение инстинктов подсознательного»; ««Улисс» — падение буржуазного гуманизма» (там же, с. 112, 113); ««Улисс» — памятник загнивания буржуазной культуры эпохи империализма. <…> Джойс ненавидит мир и презирает человека, прославляет подсознательное, сексуальное начало…» (там же, с. 116); «…это — мир распада, безумия и смерти» (Миллер–Будницкая Р.Философия культуры Джемса Джойса //ИЛ.1937. № 2. С. 188–209).

С. 156.У одного малоизвестного западноевропейского писателя есть рассказ под названием «Познание сущности» — изображается любовь юноши к девушке — юноша — томится над вопросом — почему она беспрерывно дает ему чувство счастья — девушка умирает, вследствие — дурного — отношения к ней возлюбленного — мучительное желание разгадать тайну очарования умершей. — превращает холодное тело своей невесты — в разные продукты. Эти продукты были известны и обыкновенны, их можно было бы добыть еще больше — из туловища коровы. — пытливый юноша, ищущий в трупе источник жизни, будет синонимом писателей, подобных Джойсу. —Источник данного сюжета неизвестен; возможна контаминация нескольких сюжетов, в том числе и из творчества самого Платонова. Страстное желание разгадать тайну очарования возлюбленной, даже если для этого потребуется ее убить, — один из сюжетов в жизнеописании Калигулы из «Жизни двенадцати цезарей» Гая Светония: «…он всякий раз говорил: «Такая хорошая шея, а прикажи я — и она слетит с плеч!» И не раз он грозился, что ужо дознается от своей милой Цезонии хотя бы под пыткой, почему он так ее любит» (Гай Светоний Транквилл.Жизнь двенадцати цезарей. Гай Калигула). Опыты с фрагментами мертвых тел, с целью разгадать тайну жизни и найти ее источник, попытки оживлять мертвую материю входят в сюжет о Франкенштейне Μ. Шелли (1818); народные и литературные легенды о докторе Фаусте, алхимиках и некромантах древности.Разные продукты,которые герой предполагает получить из тела своей живой возлюбленной, — часть сюжета повести Платонова «Ювенильное море» (1932): «Вермо глядел ей вслед и думал, сколько гвоздей, свечек, меди и минералов можно химически получить из тела Босталоевой. «Зачем строят крематории? <…> Нужно строить химзаводы для добычи из трупов цветметзолота…»» (Сочинения, 4(1).С. 234). Препарирование мертвых тел с целью найти «причину жизни» и «добыть долгую силу жизни… из трупов павших существ», чтобы «мертвыми оживлять мертвых» — задача «исследования о смерти» героя повести «Счастливая Москва» (1933–1935) хирурга Самбикина.

С. 157.К тому же ряду писателей, что и Джойс, относится Марсель Пруст («В поисках за утраченным временем»). — «В поисках за утраченным временем» —такое название в первом переводе на русский язык имел мемуарный цикл романов французского писателяМарселя Пруста(1873–1922) в 15 томах; в СССР в 1926 и 1927 гг. выходят два первых романа цикла (сначала второй: «Под сенью девушек в цвету», потом первый: «На пути к Свану»), а затем в 1935–1938 гг. с предисловием А. В. Луначарского — первые четыре:Пруст Μ.Собрание сочинений. Л., 1934–1938. Последний из вошедших в это «Собрание сочинений» Пруста роман, опубликованный как раз в 1938 г., — «Содом и Гоморра». Джойса и Пруста часто ставили рядом, подчеркивая их внимание к половой сфере и к подсознательному в человеке: «…он [Джойс] избрал узкую область половых отношений и вскрыл ее с полной откровенностью и намеренной непристойностью «Улисса»…»; «…Джойс близок Прусту…» (Джемс Джойс //ЛЭ,3); «Литература… для многих буржуазных индивидуумов Запада — это защита против смерти… И они, как Дж. Джойс в Англии, Марсель Пруст во Франции… обрастают пробковыми стенками комнаты–изолятора…»(Кржижановский С.Ричард Олдингтон //ИЛ.1936. № 8. С. 102); оба писателя, Пруст и Джойс, заняты «глубинами подсознательного»(Рыкова Н.На последнем этапе буржуазного реализма (творчество Марселя Пруста) //Пруст Μ.Собрание сочинений. Т. 3. Л., 1936. С. 22).

Люди Пруста — паразиты народа — смысл или содержание жизни для персонажей Пруста заключается в комбинации прирожденных, «первоначальных» инстинктов и впечатлений, причем всякая связь с действительным миром должна быть принципиально нарушена. — Прустовский человек подобен травяной былинке с засохшим корнем… —Как и Джойс, Пруст считался «крупнейшим художником буржуазного упадка» (Марсель Пруст //ЛЭ,9), а его романы — «энциклопедией паразитизма»: «Бесконечное нагромождение ощущений, деталей буржуазной и светской жизни… Пятнадцать томов романа Пруста превратились в настоящую энциклопедию буржуазного паразитизма. <…> В самих характерах, созданных Прустом, выступают черты вырождения. Совершенно специфический отпечаток гниения придает всему роману настойчивая тема Содома и Гоморры, тема извращенной любви… <…> Основа философии Пруста — предельная изоляция от внешнего мира» (там же). Эта изоляция усугублялась тем, что «В поисках за утраченным временем» написаны больным писателем в наглухо закрытой и обшитой пробкой комнате, из которой он не выходил несколько лет. Основное настроение творчества Пруста определялось как «универсальный, затрагивающий всякую вообще практику пессимизм»(Рыкова Н.На последнем этапе буржуазного реализма (творчество Марселя Пруста) //Пруст Μ.Собрание сочинений. Т. 3. Л., 1936. С. 30).

Другие — авторы пришли к теме об уничтожении человека и человеческого рода уже не через предвидение — а путем прямого наблюдения факта уничтожения человека в действительности… —Одним из таких авторов критика называла Луи–Фердинанда Селина (см. ниже), автора книги «Путешествие на край ночи», переведенной с французского Эльзой Триоле и изданной в СССР в 1934 г.: «Книга… вся проникнута символикой космической гибели: Селину кажется, что он пишет последние страницы жизни мира»(Анисимов Ив.[Предисловие] //Луи–Фердинанд Селин.Путешествие на край ночи. Μ.; Л., 1934. С. 11). В 1935 г. отдельным изданием выходит другой перевод отрывков из книги Селина:Луи–Фердинанд Селин.Путешествие на край ночи. Отрывки из романа. Перевод и предисловие Сергея Ромова. Μ., 1935. Книга Селина описывает жизнь и впечатления самого автора (герой даже носит его имя), который «во время империалистической войны попал на фронт. С фронта, симулируя сумасшествие, попал в психиатрическую больницу. После войны он очутился во французских колониях. Из колоний он попадает в Америку, откуда он обратно возвращается во Францию и становится практикующим мелким врачом»(Ромов С.[Предисловие] //Луи–Фердинант Селин.Путешествие на край ночи. Отрывки из романа. Μ., 1935. С. 4–5).

Некоторые из них (Луи Селин, «Путешествие на край ночи») ограничиваются лишь воплем и признанием себя и человека вообще «мерзавцем собственной жизни», подлежащим истреблению… — Луи Селин(1894–1961) — французский писатель, врач по образованию, участник Первой мировой войны;«Путешествие на край ночи»(1932) — его первый роман. Слова«мерзавец собственной жизни» —не цитата, а мнение критики о моральном облике персонажей Селина и об образе самого автора в романе: «…его книга… становится свидетельством социального безобразия капитализма. Она показывает… уродливых людишек, несущих в себе грязь капитализма. <…> Зловонный отталкивающий мир»(Анисимов Ив.[Предисловие] //Луи–Фердинанд Селин.Путешествие на край ночи. С. 8); «…нарочитая аморальность, с которой Селин описывает многие явления…» (там же, с. 9); «…мысль о ничтожестве, измельчании мира, о всеобщем распылении. <…> Современное общество есть сплошной маразм, сплошная гниль, нет в нем здоровых начал» (там же, с. 11); «Только в сторону уродливого обращены глаза этого писателя. Люди–уроды, вещи–уроды, события–уроды…»(Олеша Ю.Путешествие на край ночи //ЛО.1936. № 20. С. 14). Этот угол зрения в полной мере распространяется и на самого автора: «…в одном отношении она [книга Селина] есть пример единственный и неслыханный. Не было никогда в мировой литературе книги, в которой автор,изображая отрицательное,сам сливался бы полностью с этим отрицательным. В этом есть какое–то осквернение литературы» (там же, с. 15).

…опасность и лживость такого, довольно частого в западной литературе, сознания себя «мерзавцем»: как бы эти «мерзавцы» прежде себя не уничтожили несколько миллионов других… —Вероятно, опять имеется в виду книга Луи Селина «Путешествие на край ночи», главный герой которой думает о себе (хотя и в несколько ином контексте): «Мерзавцем был я»(Луи–Фердинанд Селин.Путешествие на край ночи. Μ., 1934. С. 83).

С. 158.Другие писатели подвергают современность исследованию, с целью открыть «логическим путем» средство для спасения человечества — К последним писателям мы причисляем Р. Олдингтона и К. Чапека. —Герой романа Р. Олдингтона «Сущий рай» Крис Хейлин размышляет о «рациональном построении общества», мечтает изобрести «рецепт спасения мира» от фашизма, создав способствующую этому новую «историографию человечества» (см. об этом примеч. к статье «Агония», с. 738–739 наст. изд.).

С. 159–160.Ученый. — Как вас зовут? — У. — Спасибо. Хватит… —Цитируется книга первая, глава «Эндрью Шейхцер»(ИЛ.С. 106). В тексте романа реплики ученого и саламандры даны без указания, кому они принадлежат; Платонов пометил каждую из них для удобства восприятия фрагмента вне основного текста.

С. 160.…«Не следует переоценивать ее (саламандры) интеллигентность — среднего человека наших дней». —Цитируется книга первая, глава «Эндрью Шейхцер»(ИЛ.С. 106). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 161.…«Жемчуг никогда не может быть предметом — создает само человечество…» —Цитируются фрагменты книги первой, главы «Саламандровый синдикат»(ИЛ.С. 111–114).

…для эпохи загнивающего империализма. —Характеристика империализма как загнивающего капитализма — одно из положений работы В. Ленина «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916). Выражение часто использовалось при характеристике современного состояния капиталистического общества, например, в предисловии к книге «Путешествие на край ночи» о ее авторе Луи Селине сказано: «Художник–плебей, отравленный испарениями загнивающего капитализма…»(Анисимов Ив.[Предисловие] //Луи–Фердинанд Селин.Путешествие на край ночи. С. 10).

С. 162.Благодаря «неостывающему пылу»; «бегло говорящих на девяти языках». —Цитируются фрагменты книги второй, главы «По ступеням цивилизации»(ИЛ.С. 126, 120).

Саламандры быстро поднимались — появилась у саламандр административная, общественная необходимость. —Пересказывается фрагмент книги второй, главы «По ступеням цивилизации»(ИЛ.С. 132–134).

С. 163.…«Разве цивилизация — Честное слово, ничего!»… —Цитируется книга вторая, глава «По ступеням цивилизации»(ИЛ.С. 138).

Где–то мы, однако, уже слышали все эти слова. Культура и Цивилизация, Творчество и Техника, История и Природа, Однократная Неповторимая Оригинальность и Стандарт, Качество и Количество — это уже противополагалось. —Противопоставлениекультуры и цивилизации, истории и природы, творчества и техники, качества и количества —черта книги О. Шпенглера «Закат Европы» (см. о ней ниже); о знакомстве Платонова с идеями Шпенглера через брошюру: Освальд Шпенглер и Закат Европы. Μ., 1922, — и об отражении этих идей в произведениях Платонова см. примеч. к статье «Симфония сознания (Этюды о духовной культуре современной Западной Европы)»:Сочинения, 1(2).С. 398–410. Авторы брошюры обращаются к двойным символам Шпенглера —культурыицивилизации:«Душа каждой эпохи неизбежно совершает свой круг от жизни к смерти, от культуры к цивилизации. Противопоставление культуры и цивилизации — главная основа всех Шпенглеровских размышлений»(Степун Ф. А.Освальд Шпенглер и Закат Европы // Освальд Шпенглер и Закат Европы. С. 12);творчестваитехники:«Судьба Фауста — судьба европейской культуры. <…> Чем кончаются бесконечные стремления Фаустовской души, к чему привели они? Фаустовская душа пришла к осушению болот, к инженерному искусству, к материальному устроению земли… <…> И осушение болот лишь символ духовного пути Фауста. Фауст в своем пути переходит от религиозной культуры к безрелигиозной цивилизации. И в безрелигиозной цивилизации истощается творческая энергия Фауста…»(Бердяев Н. А.Предсмертные мысли Фауста // Там же. С. 55–56);природыиистории:«Шпенглер противопоставляет природу и историю как два способа рассмотрения мира. Природа есть пространство. История есть время»(Бердяев Н. А.Предсмертные мысли Фауста. С. 60);качестваиколичества:«Всякая культура неизбежно переходит в цивилизацию. <…> Цивилизация проникнута стремлением к равенству, она хочет обосноваться на количествах. <…> …Истощение в ней творческих сил, философии, религии» (там же, с. 64); «…духовная культура если и погибает в количествах, то сохраняется и пребывает в качествах» (там же, с. 70) и др.История и природа —тема и название второй части статьи самого А. Платонова «Симфония сознания»(Сочинения, 1(2).С. 224–226).

В романе Чапека, одна из глав которого называется «По ступеням цивилизации», акцентируются понятияцивилизацииистандарта:«…все они [саламандры]… похожи друг на друга, все… воплощают подлинный идеал современной цивилизации, то есть Стандарт»(ИЛ.С. 125);КоличестваиМножества:«…вместе с саламандрами в мир пришел колоссальный прогресс и идеал. Имя которому — Количество»(ИЛ.С. 138), «Саламандры — это просто Множество»(ИЛ.С. 138);природы:«Мы сыты природой по горло, так гласила теория; пусть гладкие бетонные берега придут на место изрезанных скал…» (там же, с. 152) и т. д.

Одним из авторов подобного «учения» был Освальд Шпенглер (главное его сочинение «Закат Европы», вероятно, хорошо известно К. Чапеку, так как он, несколько иносказательно, упоминает Шпенглера в своем романе). — Освальд Шпенглер(1880–1936) — немецкий мыслитель и культуролог; его главная книга «Закат Европы» (1918–1922) была переведена на многие языки, в том числе и русский:Шпенглер О.Закат Европы. Μ.; Пг., 1923. Карел Чапек в своем романе действительно не только широко пользуется теорией Шпенглера, но иносказательно упоминает как его самого, так и его популярную книгу; см.: «…эти трагически прекрасные солнечные закаты… навели кенигсбергского философа–отшельника Вольфа Мейнерта на мысль написать монументальный труд «Untergang der Menschheit» («Закат человечества»)» — далее идет изложение взглядов Вольфа Мейнерта, которое заканчивается словами: «…весь культурный мир с удовлетворением принял теорию Мейнерта о гибели человечества, его книга… была переведена на все языки и во многих миллионах экземпляров получила распространение также и среди саламандр»(ИЛ.С. 150–152). Чапек иносказательно упоминает не только О. Шпенглера, но и Ф. Ницше, влияние которого на Шпенглера подчеркивалось неоднократно, — один из второстепенных персонажей романа, д–р Ганс Тюринг, исследовал балтийскую саламандру, выводы о которой отразил в своих работах: «…несколько светлее, ходит прямее», «…под влиянием немецкой среды эта саламандра превратилась в особый и притом высший расовый тип… <…> …Только на немецкой почве могут саламандры вернуться к своему наивысшему типу…»(ИЛ.С. 148).

Предшественниками Шпенглера были русские реакционные мистики К. Леонтьев и Н. Данилевский, а последователями всех их в России являлись Бердяев, Франк, Степун и др. — ЛеонтьевКонстантин Николаевич (1831–1891) — философ, социолог, писатель, религиозный мыслитель, автор сборника статей «Восток, Россия и Славянство», в 2 т. (Μ., 1885–1886); вслед за Данилевским делил человечество на культурно–исторические типы, проходящие в своем развитии определенные стадии: юности, зрелости и старости.ДанилевскийНиколай Яковлевич (1822–1885) — публицист, социолог, философ истории, автор сочинения «Россия и Европа» (1869), представляющего теорию «культурно–исторических типов».БердяевНиколай Александрович (1874–1948) — религиозный философ и социолог.ФранкСемен Людвигович (1877–1950) — философ и религиозный мыслитель.СтепунФедор Августович (1884–1965) — философ, социолог, историк. Философы Бердяев, Франк, Степун, а также экономист Я. М. Букшпан (1887–1939) — авторы статей о Шпенглере в брошюре, которая предшествовала переводу на русский язык книги «Закат Европы» (см. выше):Степун Ф. А.Освальд Шпенглер и Закат Европы;Франк С. Л.Кризис Западной культуры;Бердяев Н. А.Предсмертные мысли Фауста;Букшпан Я. М.Непреодоленный рационализм // Освальд Шпенглер и Закат Европы. Μ., 1922. Степун называет себя поклонником Шпенглера: «…в моей передаче книги Шпенглера должны чувствоваться следы любви к нему»(Степун Ф. А.Освальд Шпенглер и Закат Европы. С. 27), а Бердяев говорит о близости своих взглядов идеям Шпенглера: «…я очень остро ощущал кризис европейской культуры, наступление конца целой мировой эпохи и выразил это в своей книге «Смысл творчества». <…> …Я написал этюд «Конец Ренессанса» и книгу «Смысл истории»… в которых определенно выразил идею… что культура старой Европы склоняется к упадку. И поэтому я читал книгу Шпенглера с особым волнением»(Бердяев Н.Предсмертные мысли Фауста. С. 56).

О К. Леонтьеве и Н. Данилевском как предшественниках Шпенглера пишет в своей статье Бердяев: «…точка зрения Шпенглера неожиданно напоминает точку зрения Н. Данилевского, развитую в его книге «Россия и Европа». Культурно–исторические типы Данилевского очень походят на души культур Шпенглера…»(Бердяев Н.Предсмертные мысли Фауста. С. 63); «Нас, русских, нельзя поразить этими мыслями. Мы давно уже знали различия между культурой и цивилизацией. Все русские религиозные мыслители утверждали это различие. Все они ощущали некий священный ужас от гибели культуры и надвигающегося торжества цивилизации. <…> Константин Леонтьев — один из самых проницательных русских мыслителей, любил великую культуру Запада… Он постиг уже закон перехода культуры в цивилизацию. <…> Проблема Шпенглера совершенно ясно была поставлена К. Леонтьевым. Он также… исповедовал теорию круговорота, утверждал, что после сложного цветения культуры наступает закат, упадок, смерть» (там же, с. 65).

С. 164.…«У саламандр есть свои подводные и подземные города. — свои Эссены и Бирмингамы — со своими подводными течениями и разницей температур»… —Цитируется книга вторая, глава «По ступеням цивилизации»(ИЛ.С. 138).Бирмингам —принятая в 1930–е гг. транслитерация названия английского города Birmingham, Бирмингем.

Современный фашизм широко пользуется книгами Шпенглера как философией господ и идеологией фюреров, как средством подавления трудящихся… —В 1930–е гг. связь фашизма с философией Шпенглера подчеркивалась неоднократно, в том числе и в статье Евг. Лунберга «Освальд Шпенглер — последний философ фашизма», где Шпенглер представлен как идеолог фашизма: «Пророк гибели европейской цивилизации, положивший пессимизм в основу своей философии, он верил и утверждал, что мир спасет прусачество»(Лунберг Евг.Освальд Шпенглер — последний философ фашизма //ИЛ.1936. № 7. С. 162); «обосновывал исторические перспективы… прусаков… как самого молодого народа, которому суждено спасти мир…» (там же, с. 163). Статья опубликована в том же номере журнала, что и роман Хемингуэя «Прощай, оружие!», и Платонов мог ее читать.

С. 164–165.«Мы, люди Саламандрового века — или как–то там еще!»… —Цитируется книга вторая, глава «По ступеням цивилизации»(ИЛ.С. 138).

С. 165.…«идущие на смерть тебя приветствуют». —Часть латинского крылатого выражения «Ave, Caesar, morituri te salutant» («Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть тебя приветствуют»), которое являлось обращенным к императору приветствием римских гладиаторов перед поединком.

Человечество — по словам Маркса, переживает лишь свою предысторию… —Положение о предшествующих коммунизму общественно–экономических формациях как предыстории человечества — одно из основополагающих исторического материализма К. Маркса: «Буржуазной общественной формацией завершается предыстория человеческого общества»(Маркс К.Предисловие к «Критике политической экономии» //Маркс К., Энгельс Ф.Полн. собр. соч.: в 50 т. Т. 13. Μ., 1955–1981. С. 8), после чего, по мнению Маркса, начинается этап подлинной истории человечества — коммунизм.

…антифашисту К. Чапеку… —Во второй половине 1930–х гг., когда в разных странах Европы устанавливается фашистский режим, происходит размежевание писателей по вопросу об отношении к фашизму. В 1935 г. в Париже проходит Антифашистский конгресс писателей, на котором создана Ассоциация писателей для защиты культуры; в 1937 г. в Испании (Валенсия) — Второй антифашистский конгресс. Журнал «Интернациональная литература» публикует список писателей, чье творчество имеет антифашистскую направленность: «Антифашистские писатели мира»(ИЛ.1937. № 11), среди которых — Э. Хемингуэй, Р. Олдингтон, К. Чапек.

С. 167.Реальная человеческая история — совершается — иначе, чем полагает Шпенглер — Техника есть именно признак сознательного, воодушевленного творческого труда, и она лежит в начале всякой культуры… —Историю современной Европы Шпенглер характеризует как постепенный переход от культуры к цивилизации и иллюстрирует судьбой Фауста, прошедшего путь от поисков истины в молодости до осушения болот в старости, что Шпенглер считает символом истощения творческого начала (см.:Бердяев Н.Предсмертные мысли Фауста). Инженер и изобретатель по роду деятельности, занимавшийся в молодости и осушением болот, Платонов всегда высоко ставил технику как путь к улучшению жизни на земле — например, в статье 1921 г. «Новое евангелие»: «…живые должны массами отправляться по русской стране с проповедью нового евангелия — техники, и сами должны первыми исполнить, осуществить в материи первые заповеди техники»(Сочинения, 1(2).С. 192); считал технику проявлением высокого творческого начала в человеке и позже, например, в статье 1937 г. «Книги о великих инженерах»: «…техника… как глубокая страсть ума и сердца человека…», «..инстинкты технического творчества…» (наст. изд., с. 26, 29); с уважением относился к людям техники, чья жизнь часто была полна лишений: «История открытий и изобретений не скрывает этой обычной грустной судьбы больших работников науки и техники» (наст. изд., с. 24); результаты труда инженеров и техников полагал достоянием всего человечества: «…техник… преодолевает узкие границы своего предприятия и класса. …Истинно великие изобретения… совпадают с интересами… неклассового общественного устройства…» (наст. изд., с. 22).

…отбойный молоток Стаханова и — паровоз Кривоноса. — СтахановАлексей Григорьевич (1906–1977) — шахтер в Донбассе; предложил новые способы добычи угля, позволившие повысить производительность труда на шахте и увеличить норму выработки; зачинатель массового движения за повышение производительности труда, получившего его имя — стахановское; в 1935 г. награжден орденом Ленина.КривоносПетр Федорович (1910–1980) — машинист паровоза; не имел ни одного крушения, ни одной аварии; установил новые нормы технической скорости; один из первых инициаторов движения железнодорожников–стахановцев; за успешную работу и борьбу с авариями в 1935 г. награжден орденом Ленина и орденом Трудового Красного Знамени (см. также примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 616–617 наст. изд.).

…одним из главных источников для новой всемирной культуры человечества — коммунизма. —Апелляция к коммунизму — одна из постоянных идей Платонова; начиная с 1920–х гг. коммунизм для него — эмблематическое обозначение идеально организованного общества, синоним преобразования природы и победы над всеми социальными бедами: «Коммунизм есть… более совершенная форма мирового хозяйства. <…> Коммунизм есть усовершенствование капитализма, придание ему совершенной формы через превращение в хозяина всего человечества» (Анархисты и коммунисты //Сочинения, 1(2).С. 118); «…мировая беда… закончит постройку нового человеческого общества — коммунизма» (Новое евангелие //Сочинения, 1(2).С. 193–194).

…говоря предосудительно о «технике»… —О критическом отношении к тому, как в романе Чапека показана роль техники, см. также: «Но посмотрим, против кого в основном направлен роман Чапека. <…> Техника, технический прогресс — вот причина всех бед. Это достаточно старо, об этом много лет пишет тот же Уэллс»(Этингин Б.Война с саламандрами //ЛО.1938. № 13–14. С. 80).

…СССР Чапек в своем романе не поминает вовсе… —Замечание о том, что Чапек ничего не пишет о СССР, — постоянное в статьях о романе; ср.: «В написанной Чапеком картине мира не отражается существование СССР, в ней нет ни революционного рабочего класса Запада, ни антифашистского движения…» (От редакции //ИЛ.1938. № 2–3. С. 72); «Он «не видел» страны социализма, которая… противостоит «саламандровскому» кошмару фашизма. Он «не видел» революционного пролетариата капиталистических стран»(Этингин Б.Война с саламандрами //ЛО.1938. № 13–14. С. 80); «Чапек рассматривает буржуазное общество совершенно изолированно от классовой борьбы пролетариата за будущее человечества. …Писатель ни единым словом не упоминает о той новой счастливой жизни, которая расцветает в Советском Союзе»(Александров Р.Война с саламандрами //Лит. современник.1938. № 9. С. 214).

С. 168.…кого же автор имел в виду под этими условно–фантастическими животными. —В статьях о «Войне с саламандрами» обычно подчеркивается, что в начале романа саламандры никого не символизируют («мнимая математическая величина»), но постепенно значение этого образа меняется: «В первой части саламандры описаны лишь как несчастные животные, эксплуатируемые и угнетаемые… <…> Со второй части изменяется смысл самой темы «саламандр». <…> Саламандры становятся для Чапека воплощением античеловеческого начала в современной цивилизации» (От редакции //ИЛ.1938. № 2–3. С. 71). То же самое, но категоричнее и с акцентом на финальном значении образа саламандр, в предисловии к книжному изданию романа: «Сюжетный «герой» этого романа, то есть саламандры, никого не символизирует: это как бы мнимая математическая величина, вводится в уравнение для того, чтобы с ее помощью раскрыть значение других, подлинных величин. <…> Лишь в последней части романа… саламандры меняют свой характер, превращаясь здесь в символ международного, в частности, германского фашизма» ([Предисловие] //Чапек К.Война с саламандрами. Μ., 1938. С. 3, 4). Мысль о том, что под саламандровой цивилизацией Чапек имел в виду фашистскую, в статьях о романе повторяется наиболее часто: «…он [Чапек] олицетворяет саламандр в третьей части романа с гнусным образом воинствующего фашизма»(Александров Р.Война с саламандрами //Лит. современник.1938. №9. С. 214).

С. 168–169.…«Отправляйтесь обратно!»; «Я хочу знать, что вы сделали с моими людьми»; «Они не должны были — сэр!»; «Капитан — стрелять в саламандр из пулемета»; «И они (саламандры) — в мистера Линдлея (капитана) — даже не пошевельнулся»; «Через несколько недель — первую шрапнель». —Цитируются фрагменты книги третьей, главы «Бойня на Кокосовых островах»(ИЛ.С. 143, 144). Пояснения в скобках принадлежат Платонову.

С. 169.…«Крепость — военных саламандр». —Цитируется книга третья, глава «Инцидент в Ламанше»(ИЛ.С. 147).

«Это сделали все люди. — Мы все в этом виноваты…» —Цитируется книга третья, глава «Пан Повондра берет вину на себя»(ИЛ.С. 166).

…«Я не политик и не экономист; я не мог их (людей) переубедить — ничего не поделаешь». —Цитируется книга третья, глава «Автор беседует сам с собой»(ИЛ.С. 167). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 170.«Знаешь — Все наши правительства»; «Все мировые океаны будут зачумлены. — Этого я уж не знаю…» —Цитируется книга третья, глава «Автор беседует сам с собой»(ИЛ.С. 168).

С. 171.…на Востоке, в Лемурии, «еще живут топтыжки капитана ван–Тоха — полудикие саламандры», над ними владычествует King Salamander — И есть другие саламандры, освоившие другую область — Атлантику. —Пересказывается окончание романа, глава «Автор беседует сам с собой», по книге (с. 267). В данной главе предлагается вариант пост–сюжетного развития истории о саламандрах: живущие одни на Востоке (Тихий и Индийский океаны), другие на Западе (Атлантический океан со Средиземным и Северным морями), саламандры представляют здесь две гипотетические области, Лемурию и Атлантиду, которые вступают в войну друг с другом, заканчивающуюся физическим истреблением одних и отравлением морей других.

Эта область «цивилизованная, объевропеившаяся и американизировавшаяся, достигшая полной зрелости с точки зрения техники и духа времени… Там теперь диктаторствует Chief Salamander — Его настоящее имя — Андреас Шульце, а во время мировой войны он был где–то фельдфебелем». —Цитируется окончание романа, глава «Автор беседует сам с собой», по книге (с. 267).Эта область —имеется в виду Атлантида. Все критики единодушно возводили образ Андреаса Шульце, в прошлом фельдфебеля, к Адольфу Гитлеру, который начал участие в Первой мировой войне рядовым (шутце) и дошел до звания ефрейтора.

«- Ах, вот оно как!.. — более прогрессивные, европейски образованные атланты отравят лемурские моря химическими ядами и культурами смертоносных бактерий — будут зачумлены все мировые океаны». —Цитируется окончание романа, глава «Автор беседует сам с собой», по книге (с. 267–269).

С. 172.Химия, отрава и «лягушечья чума», которыми аргументирует автор, это суть разновидности старинной «божественной машины» — и автор мог бы обойтись тогда без «божественной машины», предполагаемым действием которой он завершил роман. —Старинная «божественная машина», или по–латински deus ex machina («бог из машины»), — деталь реквизита античного театра: актер, играющий бога, с помощью театральной «машины» спускался на сцену сверху и помогал развязке сюжета — объяснял, как закончатся события драмы; переносное значение выражения — неожиданная, не на основе развития сюжета развязка действия. Финалу романа «Война с саламандрами» предшествуют две главы, не ведущие к развязке истории с саламандрами, — одна изображает разгар войны саламандр с Великобританией и конференцию в Вадуце; другая — неожиданное появление саламандр в Чехословакии. Заканчивается роман главой, которая называется «Автор беседует сам с собой» (см. выше), — рассуждениями автора о возможных путях завершения истории с саламандрами: могут погибнуть в результате войны друг с другом, что приведет к новому круговороту истории.

С. 173.Выход, открытый для всего человечества советским, испанским и китайским народами… —В июле 1936 г. в республиканской Испании, возглавляемой правительством Народного фронта (блок левых сил), произошел фашистский мятеж во главе с генералом Франко, которого поддержали Гитлер (Германия) и Муссолини (Италия); до апреля 1939 г. республиканская Народная армия, при поддержке демократических сил мира, пыталась противостоять силам, возглавляемым Франко, Гитлером и Муссолини (подробнее об этом см. примеч. к статье «Агония», с. 740 наст. изд.). В Китае под влиянием Октябрьской революции 1917 г. основана Коммунистическая партия Китая (1921), под руководством которой в 1928–1930 гг. было создано 15 советских районов; возглавившая борьбу за создание Китайской Советской Республики (1931–1934) (подробнее об этом см. примеч. к статьям «Образ будущего человека», с. 664 и «Агония», с. 740 наст. изд.).

С. 174.…скажем про «ликвидацию» человечества — одну из распространенных идей среди западной интеллигенции — Идея эта — почти ровесница человечеству… —Теме «ликвидации человечества» посвящены некоторые древние мифы, например, греческий о «пяти веках» человечества (золотой, серебряный, медный, героев и железный), или о пяти поколениях людей, каждое из которых за преступления уничтожено богами, в частности, миф о Девкалионе и Пирре; библейская история о Великом потопе; произведения А. Франса и Г. Уэллса (см. выше, с. 754–755, 757) и др.

«ТОСКА ПО ВЫСОТЕ»(с. 175). —ЛО.1938. № 15. С. 9–16. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Высокое давление». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 19–35. Подпись:Ив. Концов).

Литературное обозрение. 1938. № 15. С. 9–16.

Датируется июнем 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 10 июля 1938 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Соловьев Л. В.Высокое давление // Год XXI. Альманах тринадцатый. 1938. С. 230–355. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Машинопись рецензии не выявлена; перед публикацией текст подвергся редакторской правке, в результате которой в «Литературном обозрении» не были напечатаны некоторые фрагменты, имевшиеся в автографе. Так, в предложении «В этой своей рецензии — потому что вкус иного читателя может быть более точным, чем наш» (наст. изд., с. 175) исчезли слова о читателе: «потому что вкус иного читателя может быть более точным, чем наш»; в высказывании о главном герое романа «Разве эта кровь хуже, чем кровь рвущегося вперед честолюбца — получившего все в подарок одним случаем своего рождения в счастливой стране?..» (наст. изд., с. 176) сокращена финальная часть: «получившего все в подарок одним случаем своего рождения в счастливой стране?..»; из фрагмента о герое–диверсанте «Автор не захотел, очевидно, тратить своей художественной силы — но в той книге были типы гораздо реальнее и сложнее Катульского» (наст. изд., с. 177) убрана отсылка к книге «Беломорско–Балтийский канал имени Сталина»: «к тому же автор обильно воспользовался материалом из вышедшей в свое время книги «Беломорканал», но в той книге были типы гораздо реальнее и сложнее Катульского». Не вошло в журнальный текст и рассуждение о будущем героя: «Что же, час добрый. Жалко лишь Клавдию, которая не увидит хорошей жизни с Михаилом, особенно, если он, на грех, станет взаправду кинописателем» (наст. изд., с. 180); из фрагмента «Но допустим, что Чижов как–либо разъединил все тормозные тяги или снял даже тормозные колодки — потому что автору так было нужно для эффектного эпизода его романа» (наст. изд., с. 179) исчезли технические детали — стало: «Но допустим, что Чижову удалось его вредительство, поскольку автору так было нужно для эффектного эпизода его романа»(ЛО.С. 14). Есть в тексте «Литературного обозрения» и другие свидетельства редакторской правки. Авторское заглавие статьи заменено на название рецензируемого произведения. В публикации указаны сведения о рецензируемом издании.

Леонид Васильевич Соловьев (1906–1962) — прозаик, киносценарист; печатался также под псевдонимами Л. С.; Л. С–в; Л. С–лов и др. Родился в г. Триполи (Ливан), затем семья переехала в Самарскую губернию, а в 1920 г. — в Коканд (Узбекистан). В Коканде учился в железнодорожном техникуме, но не окончил его; во второй половине 1920–х гг. преподавал русский язык и литературу в средней школе и ФЗУ. С 1923 г. печатался в газете «Правда Востока», до 1930 г. работал специальным корреспондентом: «Специальностью было — жизнь узбекской деревни — кишлака. Бесконечные разъезды по кишлакам и киргизским кочевьям дали громадный запас наблюдений»(Соловьев Л.Автобиография // Мир приключений. 1927. № 12. С. 4). Началом литературной работы писатель считал 1927 г., когда его рассказ «На Сыр–Дарьинском берегу» получил вторую премию на конкурсе журнала «Мир приключений» в Ленинграде. В 1930 г. переехал в Москву, в 1932–м окончил литературно–сценарный факультет Государственного института кинематографии. Первая книга, посвященная фольклору, «Ленин в творчестве народов СССР», вышла в 1930 г., повесть «Кочевье» — в 1932 г., через два года — сборник рассказов «Поход «Победителя»». На молодого писателя обратил внимание Горький: «Автор — литературно грамотен, у него простой, ясный язык… Чувствуется, что он усердно ищет свой путь…»(Горький Μ.Беседа с молодыми //Горький Μ.Собр. соч.: в 30 т. Т. 27. Μ., 1953. С. 230). Результатом киносценарной работы Соловьева в это время стал комедийный фильм «Конец полустанка» (1935; реж. В. Федоров): «Фильм высмеивает обывателей, оторванных от большого живого дела» (Советские художественные фильмы: аннотированный каталог. Т. 2. Звуковые фильмы (1930–1957 гг.). Μ., 1961. С. 67). В 1939 г. вышел роман «Возмутитель спокойствия» — первая книга самого известного произведения Соловьева «Повесть о Ходже Насреддине». Во время Великой Отечественной войны работал военным корреспондентом газеты «Красный флот», награжден орденом Отечественной войны I степени и медалями.

Роман «Высокое давление» напечатан летом 1938 г. — в альманахе «Год XXI» и журнале «Новый мир», отрывок — в «Литературной газете»(ЛГ.1938. 20 июня. С. 4). Осенью 1938 г. (подписано к печати 8 сентября) вышел отдельным изданием. Кроме того, отрывок из романа планировалось включить в книгу «Великая железнодорожная держава» — «сборник репертуара для чтецов и железнодорожных коллективов в театральной самодеятельности»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 2. Ед. хр. 329. Л. 66). В эту же книгу должен был войти рассказ Платонова «Бессмертие». Произведения Соловьева и Платонова рецензент сборника О. Литовский назвал в числе пригодных «с точки зрения литературного качества» и исполнения, однако «и среди этого пригодного материала много исторического и просто устаревшего, никак не отражающего нынешнего состояния транспорта» (там же, л. 66–66 об. Рецензия датирована 9 ноября 1938 г.). Издание не состоялось. После войны роман, значительно переработанный автором, публиковался под заглавием «Грустные и веселые события в жизни Михаила Озерова». Соловьев написал также киносценарий «Высокое давление» (см.:РГАЛИ.Ф. 2452. Оп. 3. Ед. хр. 4482).

Рецензия Платонова стала одним из первых откликов на «Высокое давление». Роман вызвал «шумные споры» и «самые разноречивые оценки» в печати(Викторов В.«Высокое давление». О романе Л. Соловьева //ВΜ.1938. 2 ноября. С. 3), вошел в число самых обсуждаемых произведений 1938 г. наряду с другими книгами о советской молодежи, трудовом героизме и росте нового человека: «Роман Леонида Соловьева «Высокое давление», может быть, одно из наиболее показательных произведений нашей литературы, посвященных этическим проблемам советского общества и вопросам формирования человеческого характера»(Зелинский К.Мораль и характер // Октябрь. 1938. № 11. С. 198). «Высокое давление» сравнивали с «Танкером «Дербент»» Ю. Крымова, и это сравнение оказывалось, как правило, не в пользу романа Соловьева (см. написанную в это же время рецензию Платонова на «Танкер «Дербент»», с. 181–186 наст. изд.). Статьи о «Высоком давлении» публиковались на страницах «Литературной газеты», журналов «Красная новь», «Октябрь», «Новый мир», «Молодая гвардия», «Знамя», «Литературная учеба», «Литературный критик», «Литературное обозрение» и др.

Дискуссию о романе открыла статья «Литературной газеты». Критик О. Войтинская назвала «Высокое давление» «большим и радостным событием в советской литературе»(ЛГ.1938. 15 июля. С. 5), а заслугу его автора увидела в новаторском решении классической темы лишнего, эгоистического человека: «Следуя социалистическим идеалам, Соловьев смог правдиво рассказать о судьбе своего героя, по–новому повернуть тему о лишнем человеке» (там же). По мнению Войтинской, Соловьев «как подлинный художник» смог преодолеть литературные штампы и отразить правду жизни. С этим утверждением не согласились многие критики. Противоположная оценка прозвучала со страниц все той же «Литературной газеты» месяц спустя. В заметке «Досадное однообразие» за подписью «Нестор» эпизод романа Соловьева сравнивался с сюжетом рассказа Платонова «Ольга», напечатанном в № 7 «Нового мира» за 1938 г.: «С удивлением мы прочитали описание такого же происшествия в последнем рассказе А. Платонова «Ольга»… где действуют другие лица, но последовательность и «техника» событий абсолютно тождественны», — что дало основание автору сделать вывод о засилье штампа в советской литературе, о бедности художественных произведений. Видимо, на эту публикацию откликнулись сатирики А. Раскин и Μ. Слободской стихотворным фельетоном: «В романе одном / Повествуют о том, / Как был спасен паровоз. / Герой–блондин / Остался один, / Но вышел из–под колес. / Затем в журнале / Мы снова узнали / Знакомый уже мотив: / Под крутой горой / Блондин–герой / Спасает локомотив»(Раскин А., Слободской Μ.Парк литературы и отдыха // Крокодил. 1938. № 26. С. 8–9). Чуть позже критик Г. Бровман укажет на непоследовательность позиции «Литературной газеты» в оценке «Высокого давления»: сначала газета публикует эпизод спасения пассажиров, потом — хвалебную статью Войтинской, следом — критику напечатанного фрагмента с выводом об однообразии в литературе(Бровман Г.Старое и новое в образе молодого человека // Знамя. 1938. № 10. С. 294).

Воспроизведение штампа, надуманность ситуаций, искусственность сюжета и стандартность образов — эти замечания прозвучат в многочисленных статьях о «Высоком давлении». Не ставя под сомнение важность темы трудностей, с которыми сталкивается советская молодежь, Г. Ленобль высказал сожаление, что в ее решении у Соловьева нет естественности и простоты, реалистичности и жизненной правды(Ленобль Г.Штампы и жизнь //К. пр.1938. 14 авг. С. 3). Художественная «неровность» романа, по мнению А. Эрлиха, привела к тому, что в нем наряду с достойными фрагментами есть страницы, «подернутые серым унынием штампа, действующие люди в них изготовлены под копирку с привычных, примелькавшихся образцов, язык сразу тускнеет, автор резко сворачивает к тому виду литературы, которая ограничивает себя рамками одной лишь внешней занимательности»(Эрлих А.Между двумя крайностями //Кр. новь.1938. № 8. С. 240). Признав увлекательность романа, Μ. Левидов не нашел в нем «больших, серьезных, волнующих мыслей»: вместо глубокого, актуального конфликта, типических образов дан мелкий, индивидуальный, частный случай, условно смонтированный сюжет: «…не в познании узловых моментов нашей реальности, а в показе частного случая пытается найти Соловьев выражение центральной темы наших дней»(Левидов Мих.Повесть о частном случае //ЛК.1938. № 8. С. 138). Вывод «Литературного критика», прозвучавший почти одновременно с отзывом Платонова, тоже оказался для автора неутешителен: произведение «лишено познавательной ценности» (там же, с. 146). К такому же заключению пришел и автор очередной статьи в «Литературной газете», В. Финк, не увидевший в романе ни настоящих человеческих страданий и радостей, ни глубины, ни подлинного развития характеров(Финк В.О романе «Высокое давление» //ЛГ.1938. 10 окт. С. 4).

В октябре в Московском клубе писателей состоялся вечер, посвященный «Высокому давлению»: «…на обсуждение его пришло много писателей, критиков и читателей»(ЛГ.1938. 15 окт. С. 4. См. также:ВМ.1938. 16 окт. С. 3). Помимо автора, в нем приняли участие К. Федин, О. Войтинская, Μ. Левидов, В. Финк, А. Гурвич и др. Диспут и новые статьи о романе подтвердили: несмотря на одаренность автора, важность поставленных вопросов, легкость языка, теплоту и лиричность некоторых эпизодов, роман вызывает множество нареканий, ставящих под сомнение его воспитательное и художественное значение. Писатель оказался во власти схемы, в итоге «весь роман вырос… не из научной пытливости реалиста, стремящегося воспроизвести правду жизни во всех ее оттенках и переходах…»(Зелинский К.Мораль и характер // Октябрь. 1938. № 11. С. 201); «Надуманная сюжетная линия увела писателя от жизненной правды и сузила рамки романа»(Викторов В.«Высокое давление». О романе Л. Соловьева //ВМ.1938. 2 ноября. С. 3).

О реакции Соловьева на рецензию Платонова сведений нет, но в 1940 г. в отзыве на сборник рассказов «Теченье времени» Соловьев напишет о своем «субъективном отношении к творчеству Андрея Платонова», о расхождении с ним во вкусах, взглядах и убеждениях (подробнее см.:ГЛМ.Ф. 49. Оп. 1. Ед. 215;Сочинения, 6(1)).

С. 175.В 4, 5 и 6 книгах «Нового мира» и одновременно в тринадцатом томе альманаха «Год XXI» напечатан роман Леонида Соловьева «Высокое давление». —Роман печатался в тринадцатом альманахе «Год XXI» (подписан к печати 2 июня 1938 г.) и в № 5 и 6 журнала «Новый мир» (подписаны к печати 17 мая и 17 июня соответственно). Ошибочное указание на № 4 «Нового мира» при публикации рецензии было снято.

…а общую оценку произведения дадим очень кратко, не желая свой вкус навязывать читателю, потому что вкус иного читателя может быть более точным, чем наш. —О том, что «у читателя роман имеет большой успех»(Финк В.О романе «Высокое давление» //ЛГ.1938. 10 окт. С. 4), свидетельствовали и выступления на вечере в Московском клубе писателей(Шин А.«Высокое давление». Диспут о романе Л. Соловьева //ВМ.1938. 16 окт. С. 3), и публиковавшиеся письма читателей (см.: Трибуна читателя // Что читать. 1940. № 12. С. 95–96). О противоположной, совсем нелестной оценке романа в читательских письмах рассказал критик журнала «Литературное обозрение»: «Много злых слов встречаем мы в письмах по адресу произведений, изобилующих «переходящими» персонажами, готовым набором примелькавшихся ситуаций и блещущих мнимой глубиной, которые дают кое–каким невзыскательным критикам основание провозглашать подобные книги даже «радостными событиями». Очень интересен в этом смысле отзыв инженера Н. Сумарокова о романе Л. Соловьева «Высокое давление». Любопытно, что отзыв этот был прислан еще до окончания романа, после выхода № 5 «Нового мира», где помещена была первая часть «Высокого давления». Но Сумарокову не стоило особого труда предугадать ход событий»(Рощин Я.Голос читателя //ЛО.1939. № 11. С. 70).

…«долго раздумывал о смысле жизни, о своем будущем»; «Уже давно его томили и тревожили неясные мечты о славе, о подвигах». —Цитируются фрагменты романа (с. 233).

«Это был героический сценарий, прославлявший красного моряка Ивана Буревого, победителя всех князей, баронов и генералов. Роль самого Ивана Буревого Михаил предназначал себе». —Цитируется роман (с. 232).

Картину «Чапаев» Михаил смотрел одиннадцать раз… —Фильм«Чапаев»(«Ленфильм», 1934; реж. С. и Г. Васильевы) получил первую премию на Международном кинофестивале в Москве (1935), премию «Гран–при» на Международной выставке в Париже (1937), Сталинскую премию I степени (1941). Пользовался огромной популярностью: «За первую декаду проката по Москве и Ленинграду фильм просмотрело около 1 200 000 зрителей»; «Обычный тираж звуковой кинокартины — 40–45 копий. На фильм «Чапаев» ленинградская кинофабрика получила первый заказ на 80 экземпляров…» («Чапаева» будут смотреть миллионы // Правда. 1934. 20 ноября. С. 3). «Чапаев» — любимый фильм И. В. Сталина; см. свидетельства современников, например: «Товарищ Сталин предложил мне просмотреть с ним новый экземпляр «Чапаева». Несомненно, он просматривал свой любимый фильм не в первый раз. Но полноценность и теплота его эмоций, восприятия фильма казались неослабленными. Некоторые реплики он произносил вслух, и мне казалось, что он делал это для меня. Он как бы учил меня понимать фильм по–своему, как бы раскрывал передо мною процесс своего восприятия. Из этого просмотра я вынес очень много ценного и дорогого для себя в творческом плане»(Довженко А.Учитель и друг художника // Известия. 1936. 5 ноября. С. 3; см. также: Кремлевский кинотеатр. 1928–1953: документы. Μ., 2005. С. 958, 965, 969, 1031, 1051).

…«Михаил вдруг почувствовал — сомнений в его душевной описи не значилось»; «Он мог бы перенести любые испытания». «Чтобы проверить — с вытянутыми вперед руками». «Если бы он слышал — герб… «Сделай или умри!»». —Цитируются фрагменты романа (с. 234, 235).

С. 175–176.…но хорошо было бы и точнее соответствовало действительности, если бы в «душевной описи» советского молодого человека, изображаемого Л. Соловьевым, значилась человеческая, народная, советская глубина… — Такая характеристика советского юноши слаба и недостаточна: в ней отсутствует главное — чем отличается Михаил, к примеру, от американского юноши (по своим внутренним качествам). —Двадцатилетнего героя романа критика рассматривала в контексте советской литературы о молодежи, ровесниках Октября, и ставила вопрос: «Как раскрывают наши писатели —в живых художественных образах, в конкретных характерах, в индивидуальных судьбах людей —пути формирования современной советской молодежи?»(Ленобль Г.Пути молодых //НМ.1939. № 1. С. 256). Выступая на обсуждении романа в Московском клубе писателей, Соловьев рассказал, что «главной творческой заботой его было показать моральную чистоту и целомудрие нашей молодежи и ее внутренний духовный рост…»(ЛГ.1938. 15 окт. С. 4). Творческий результат критики оценили по–разному. Н. Замошкин увидел в главном герое «милого, кристально честного молодого человека наших дней», незаслуженно жестоко наказанного автором(Замошкин Н.Два произведения о человеке и коллективе // Литературная учеба. 1938. № 10. С. 6, 9). В защиту героя выступил и К. Зелинский, для которого Михаил — «простой советский парень», «в основе своей нравственно здоровый советский человек»(Зелинский К.Мораль и характер // Октябрь. 1938. № 11. С. 198). Большинство же критиков, как и Платонов, не признали в главном герое типичного представителя советской молодежи: «В общем очевидно, что интересно написанный роман Л. Соловьева не дает нам изображения нового человека, а свидетельствует о том, что нарисовать такой правдивый образ молодого человека можно, лишь показав, как он учится коммунизму…»(Бровман Г.Старое и новое в образе молодого человека // Знамя. 1938. № 10. С. 294); «…к сожалению, Л. Соловьев выработал в себе о нашей молодежи, о путях ее развитияупрощенные, схематические представления, —и эти его представления… не дали ему возможности достаточно глубоко, содержательно, реалистично обрисовать рост и становление современного советского молодого человека»(Ленобль Г.Пути молодых //НМ.1939. № 1. С. 271).

С. 176.«Даже недостатки его казались Клавдии достоинствами — ей нравилось быть покорной и послушной ему». —Цитируется роман (с. 243).

…Клавдия выигрывает в чистоте и естественности своего образа, а Михаил проигрывает. —Образ Клавдии как наиболее глубокий и убедительный в романе отметили и другие критики: «Удачнее других дан образ Клавдии. И именно потому, что в нем больше, чем в других персонажах, жизненной правды, естественности, простоты. Тепло и лирично, без всякого нажима нарисовал Соловьев образ девушки, бывшей беспризорной, ставшей прекрасной работницей. Страницы, посвященные Клавдии, едва ли не самые лучшие. Они дышат неподдельной силой чувства, неподдельной жизненной правдой и поэтому не сковывают мастерства Соловьева, а, наоборот, раскрывают всю значительность его таланта»(Викторов В.«Высокое давление». О романе Л. Соловьева //В Μ.1938. 2 ноября. С. 3); «Клавдия получилась убедительнее и правдивее, чем Михаил. Она, во–первых, умнее его, она глубже чувствует и по–настоящему страдает»(Колесникова Г.Заметки о молодых прозаиках //МГ.1938. № 10. С. 194).

«Она (Клавдия) не понимала, что для нее эта жизнь была уже достигнутой высотой, а для него (Михаила) — только началом подъема; она завоевала эту жизнь, а он получил как будто в подарок». —Цитируется роман (с. 243). Пояснения в скобках принадлежат Платонову.

«Клавдия смотрела больше вниз, в прошлое… а Михаил за неимением прошлого смотрел вверх, в будущее и тосковал по высоте». —Цитируется роман (с. 243).

…«В ней текла мирная, честная кровь заботливой хозяйки». —Цитируется роман (с. 244).

…«в желтых немигающих глазах… было что–то неуловимое, — этакий слабый, необъяснимый и неприятный запах его души». —Цитируется роман (с. 247).

…«Особенно мучился он (Чижов) в дни составления полумесячных ведомостей на зарплату — Он завидовал пассажирам спальных пульмановских вагонов, прохожим в новых костюмах»… —Цитируется роман (с. 250). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 177.Но сколь художественно дешево и литературно бестактно выбирать для отрицательного образа такой персонаж. —Авторская трактовка образа Чижова, его внезапное превращение в злодея показались неубедительными и Н. Замошкину: «По Соловьеву выходит, что Чижов — закоренелый классовый враг, зловещая судьба его предначертана уже тем, что он алчен, завистлив и мечтает построить собственный заводик — «душа у него кулацкая». <…> Чтобы серое, будничное, обывательское превратить в страшное, нужны более сложные и догадливые приемы характеристики. <…> Заскорузлое мещанство — питательный бульон для всякого рода преступлений, но сказать, что оно и есть само олицетворенное преступление, будет неправильно»(Замошкин Н.Два произведения о человеке и коллективе // Литературная учеба. 1938. № 10. С. 19).

Ведь это в точности по Хенкину… — ХенкинВладимир Яковлевич (1883–1953) — советский актер, артист эстрады, работал в Театре оперетты (1928–1934), Театре сатиры (1934–1953). Заслуженный артист РСФСР (1933), заслуженный деятель искусств РСФСР (1937), народный артист РСФСР (1946). «С 1917 года Хенкин переходит исключительно на амплуа рассказчика» (35 лет на сцене // Правда. 1937. 20 апр. С. 6).

…в его репертуаре была такая фраза–характеристика: «Ну он же бухгалтер, ну — дурак, вы понимаете?» —Возможно, Платонов имеет в виду один из номеров Хенкина по рассказу А. Раскина и Μ. Слободского, см.: «Хенкин… безусловно заслуживает лучшего материала, нежели тот, что дали ему Раскин и Слободской, рассказ которых «Слабый пол» он сейчас читает в Эрмитаже. Неувлекательно, с посредственными остротами повествуют Раскин и Слободской о своем бухгалтере, задумавшем жениться. Талантливый Хенкин делает все возможное, чтобы оживить этот посредственный материал, и добивается в этом направлении значительных результатов»(Эрманс В.Оперетта и эстрада //Сов. искусство.1938. 30 июня. С. 4).

Л. Соловьев избрал для роли подлеца счетовода. —Счетовод — отрицательный персонаж и другого произведения Соловьева, рассказа (и одноименного сценария) «Новый дом»: там счетовод — «дезертир колхозного фронта»(Соловьев Л.Поход «Победителя»: повести и рассказы. Μ., 1934. С. 124).

Мы не смеем предлагать счетоводов в качестве исходных персонажей для создания высоко–положительных образов современности (хотя нечто подобное было бы чрезвычайно интересно)… —Счетовод как главный герой современности — тема очерка Платонова «За большевистского счетовода в колхозе! (Заметки разъездного корреспондента)» (1930) (см.:Сочинения, 4(2).С. 136–142).

Гоголь в «Шинели» поступил совсем иначе, хотя там ведь тоже был «счетовод». —См. в повести Н. В. Гоголя «Шинель» (1839–1841) о главном герое Акакии Акакиевиче Башмачкине: «Что касается до чина… то он был то, что называют вечный титулярный советник, над которым, как известно, натрунились и наострились вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не могут кусаться».

Задумав образ Чижова «по Хенкину», автор осуществил его отчасти «по Зощенко» (например, фраза Чижова: «Довольно стыдно и даже нахально приводить жену в такую комнату»)… —Цитируется роман (с. 253). См., например, в рассказе «Человек без предрассудков» Μ. Зощенко: «Это довольно вам стыдно так говорить, гражданка, — сказал он. — Довольно стыдно в двадцатом веке иметь свои предрассудки и суеверия»(Зощенко Μ.Уважаемые граждане. 6–е изд. Μ.; Л., 1927. С. 214).

…«Я, садящийся в лодку», «Я, гуляющий в парке». —Цитируются фрагменты романа (с. 255).

…у этого вора опять–таки, что и у Чижова, желтые глаза: видимо, это «расово–присущий» всем мерзавцам цвет глаз… —См. похожий комментарий Платонова к портретной характеристике образа врага в одном из произведений курского литературного альманаха: «У последнего «волчий жесткий взгляд и волчий оскал». К сожалению, не у всех шпионов–диверсантов такие наглядные вывески на лице, в виде волчих взглядов и оскалов» (наст. изд., с. 245).

…«Я враг всех правил и ограничений. Сильная личность имеет в мире только один закон: свое желание. Вам это понятно?» —Цитируется роман (с. 264).

Вообще этот Катульский рассуждает таким образом, точно он только что приехал с курсов Геббельса из Германии. — ГеббельсПауль Иозеф (1897–1945) — немецкий политик, сподвижник Гитлера. С 1933 по 1945 г. министр пропаганды Германии.

Автор не захотел, очевидно, тратить своей художественной силы на создание образа подлеца (ведь подлец — это тоже образ, а вовсе не пустяки)… —См. об этом в рецензии Платонова на курский литературный альманах: «…враг, если его пишет художник, нуждается в точном, объективном, реалистическом изображении, а не в раздраженной, беглой отписке, не скрывающей ненависти художника, но скрывающей главное — действительный, реальный образ врага» (наст. изд., с. 245). О художественно слабом образе диверсанта в романе Соловьева писал и критик Μ. Левидов: «Но с какой опять–таки настойчивостью сообщает Соловьев в своих публицистических отступлениях, непосредственно обращаясь к читателю, что Катульский — «прожженный вор, бандит, проходимец, паразит, фашист»… <…> …Быть может, автор своей художественной кисти не доверяет, своему творчеству и мастерству…»(Левидов Мих.Повесть о частном случае //ЛК.1938. № 8. С. 144).

…к тому же автор обильно воспользовался материалом из вышедшей в свое время книги «Беломорканал», но в той книге были типы гораздо реальнее и сложнее Катульского. —Речь идет о книге «Беломорско–Балтийский канал имени Сталина. История строительства» (1934), вышедшей под редакцией Μ. Горького, Л. Авербаха, С. Фирина, при участии А. Толстого, Μ. Зощенко, В. Шкловского, С. Буданцева и др. В 1937 г. книга попала в список изданий, подлежащих изъятию из библиотек общего пользования (подробно см. примеч. к статье «Творчество советских народов», с. 696 наст. изд.). У Соловьева был свой опыт в освещении темы перековки «воров и жуликов, «социально–вредных» хищников собственности, врагов общества — в честных, мужественных, сознательных строителей социализма»(Корабельников Г«Болшевцы» //ЛО.1936. № 23. С. 23). Для книги «Болшевцы» (1936) об истории Болшевской имени Г. Г. Ягоды трудкоммуны НКВД, подготовленной под редакцией Μ. Горького коллективом писателей (К. Алтайский, Μ. Лузгин, К. Горбунов и др.), Соловьев написал, в том числе в соавторстве, восемь очерков. Это издание, получившее положительные отклики в 1936 г., в 1937 г. тоже было отнесено к литературе, воспевающей врагов и шпионов (см., например:Вишневский Вс., Вашенцев С., Исбах А.Оборонные писатели, вперед! //ЛГ.1937. 15 окт. С. 3).

С. 177–178.«Рукой он (Катульский) почувствовал, как прыгнуло и затрепетало алчное сердце Чижова». —Цитируется роман (с. 270). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 178.Эти машинисты — воспитатели Михаила, и всем, что он впоследствии приобрел хорошего, Михаил всецело обязан двум старым механикам, особенно Вальде. —Многие критики, напротив, высказались неодобрительно о Вальде, его методах воспитания, его роли в жизни главного героя: «…машинист Вальде, в образе которого — согласно авторскому замыслу — следует видеть воплощение мудрости старшего поколения рабочего класса, отлично знающего жизнь и правильно воспитывающего молодежь», «получился у Соловьева не строгим и справедливым воспитателем, воспитателем большевистского типа, а скорее раздражающим своей придирчивостью гувернером. Этот образ никак не олицетворяет собой подлинного большевика»(Ленобль Г.Штампы и жизнь //К. пр.1938. 14 авг. С. 3); «Еще менее живым выглядит Вальде — этот сверхблагородный, сверхрассудительный и сверхразумный человек. Он произносит бесконечные поучения, обращенные к своему ученику Михаилу Озерову. В своем усердии создать положительный образ автор лишил своего героя всякой эластичности, гибкости, всяких жизненных красок и оставил ему только одну функцию — резонерство»(Викторов В.«Высокое давление». О романе Л. Соловьева //ВМ.1938. 2 ноября. С. 3).

…«Главной заботой в жизни Петра Степановича было — дожить до полного мирового коммунизма». —Цитируется роман (с. 274).

Если автор допустил — оттенок комизма, то здесь этот оттенок идиотичен, а кроме того, автор не владеет искусством комизма, судя по всему тексту его романа. —При публикации рецензии в «Литературном обозрении» слово «идиотичен» заменили на «оглуплен»(ЛО.С. 13). Платоновская оценка противоречила общему мнению критиков, отметивших комический дар Соловьева и в его рассказах: «Автор, видимо, учился у Чехова, умеет искусно пользоваться чеховскими «концовками», обладает юмором…»(Горький Μ.Беседа с молодыми. С. 230); «Подлинный юмор, свойственный соловьевскому письму…»(Нович И.О молодом писателе //ЛГ.1934. 24 сент. С. 2); и в романе «Высокое давление»: «Соловьев богат своим радостным видением нашей жизни… молодым, романтическим оптимизмом; лукавым и в то же время лирическим юмором…»(Девидов Мих.Повесть о частном случае //ЛК.1938. № 8. С. 144); «Это характерно для всей манеры письма Соловьева… мягкий юмор и плавность всего повествования»(Викторов В.«Высокое давление». О романе Л. Соловьева //В Μ.1938. 2 ноября. С. 3).

…«Как только Степа вошел, все засмеялись, а почему — неизвестно. Так было везде, где бы ни появлялся он». —Цитируется роман (с. 325).

С. 179.Помимо воздушного, автоматического тормоза, из вагона можно тормозить ручным штурвалом… —По характеру управления различаются автоматические и ручные тормоза. Один из видов ручного тормоза — штурвальное колесо с винтовым передаточным механизмом: «Винт… ручного тормоза… устанавливается… у концевой стены тамбура или площадки вагона…»(Короткевич М. А.Энциклопедия железных дорог. Μ., 1930. С. 45). «Правила технической эксплуатации железных дорог СССР», вступившие в силу в 1936 г., предписывали: «Локомотивы и пассажирские вагоны должны быть оборудованы автоматическими и ручными тормозами…»; «Все пассажирские вагоны… должны иметь на площадках краны для экстренного торможения; в пассажирских вагонах эти краны, кроме площадок, должны быть также и внутри вагона» (Правила технической эксплуатации железных дорог СССР. Μ., 1936. С. 63).

…в заднем вагоне, кроме того, обязательно едет технический агент, в прямую обязанность которого входит, в числе прочего, и ручное торможение при обрыве. —Согласно «Правилам технической эксплуатации железных дорог СССР», «последним в поезде должен быть тормозной вагон с площадкой, обращенной в сторону, обратную направлению движения, и оборудованной стоп–краном» (Правила технической эксплуатации железных дорог СССР. Μ., 1936. С. 92). На площадке хвостового вагона должен размещаться старший кондуктор, в обязанности которого входит в том числе ручное торможение в экстренных случаях (там же, с. 125).

…хотя представить, как произвел эту сложную операцию дрожащий трус Чижов в окружении станционных работников — немыслимо… —Перед отправкой поезда со станции исправность тормозов тщательно проверяется железнодорожными работниками: «Поездной вагонный мастер… должен перед отправлением поездов тщательно осмотреть вагоны… и активно участвовать в пробе тормозов»; «При осмотре поезда проверяется исправность подвижного состава, исправность тормозов, правильность составления и сцепления поездов…» (Правила технической эксплуатации железных дорог СССР. Μ., 1936. С. 62, 102). Почти через год после рецензии Платонова журнал «Литературное обозрение» опубликовал статью инженера, ревизора НКПС по безопасности движения поездов с подробным разбором «технических бессмыслиц» в романе Соловьева: «В романе есть место, где автор рассказывает о том, как Михаил Озеров спас от крушения последний вагон скорого поезда. В жизни такого случая быть не могло! Этот случай — вымысел автора, технически и политически легковесный, необдуманный и необоснованный трюк. <…> По замыслу т. Соловьева, диверсант Чижов «что–то» сделал с вагоном, «приготовил его заранее». Что же он мог сделать? Вывести из строя автотормоза и ручные тормоза, повредить стяжку винтовой сцепки так, чтобы на подъеме она оборвалась и вагон ушел обратно? Этого быть не могло, так как пассажирский поезд осматривался на станции несколькими людьми разных специальностей и, кроме того, после каждой такой прицепки машинист опробывает действие автотормозов и убеждается в правильности и надежности сцепления этого нового вагона с остальным составом поезда. Значит, все подготовительные диверсионные действия Чижова были бы обнаружены, вагон заменен другим и крушение было бы предотвращено без участия Михаила Озерова и Вальде»(Куценко В.Случаи на транспорте //ЛО.1939. № 9–10. С. 115).

…потому что автору так было нужно для эффектного эпизода его романа. —О нарушении жизненной и художественной правды в романе писали многие критики, увидевшие в эффектных эпизодах неоправданное использование приемов киноискусства: «Все строится на благоприятных и неблагоприятных случаях, автор направляет развитие сюжета по линии тщательно подготовленных эффектных и ударных сцен, напоминающих о специфической технике занимательного кинофильма»(Левидов Мих.Повесть о частном случае //ЛК.1938. № 8. С. 144); «Это — кинематограф! Это сюжетные выкрутасы: толчки, торможения, повороты. Это произвол автора, покорные герои которого все терпят, потому что плоть — их бумага, а кровь — чернила. <…> Очень поучительно наблюдать, как в вашем романе сценарий вытесняет жизнь»(Гурвич А.Ложная тревога //Кр. новь.1938. № 10. С. 235).

На подъеме вагон действительно оторвался от поезда и пошел с нарастающей скоростью под уклон. Развив огромную скорость, вагон должен пролететь станцию, где его прицепили, и затем на закруглении сорваться с рельсов и разбиться вдребезги. —Сходство этой сцены с эпизодом рассказа Платонова «Ольга», в котором «свободный оборванный состав, разгоняющийся под уклон», «в случае дальнейшего развития свободной скорости… неминуемо сошел бы с рельсов на закруглении…» (Новый мир. 1938. № 7. С. 30–31), — было отмечено в «Литературной газете» (см. примеч. выше).

Старый машинист Вальде, по своей инициативе, садится на ветхий маневровый паровоз, где помощником работает Михаил, и на опасной для старой машины скорости они удерживают оторвавшийся вагон… —В эпизоде спасения оторвавшегося пассажирского вагона Вальде и Михаил разгоняют старый маневровый паровоз до запредельной скорости: «Да, это была вполне достаточная скорость, что–нибудь близкое к девяносто пяти или ста» (с. 349). Правилами технической эксплуатации устанавливалась максимальная скорость движения поездов в 40 км в час (Правила технической эксплуатации железных дорог Союза ССР. Μ., 1936. С. 114). Столь далекие от реальности цифры в романе вызвали ироничный комментарий А. Гурвича: «Легко и безопасно паровозу–инвалиду, проржавленной, дырявой керосинке, мчаться со скоростью в 100 километров на страницах романа! Но каково ему на настоящих рельсах?»(Гурвич А.Ложная тревога //Кр. новь.1938. № 10. С. 232).

С. 179–180.Например, Вальде и Михаил повышают давление в котле сколько хотят: «Стрелка (манометра) давно перешла красную черту и легла на шпенек. Если бы стрелка могла двинуться дальше, она, возможно, описала бы полный круг». Но автор ведь сам упоминал про предохранительный клапан, спускающий пар из котла после определенной величины давления. Что сталось теперь с этим клапаном?.. —Цитируется роман (с. 349). Пояснение в скобках принадлежит Платонову. Предохранительный клапан в паровозе «служит для предупреждения увеличения давления пара выше предельного» «путем выпуска избыточного пара в атмосферу через этот клапан»(Короткевич М. А.Энциклопедия железных дорог. Μ., 1930. С. 27, 48). Согласно «Правилам технической эксплуатации железных дорог СССР», «котел каждого паровоза должен иметь не менее… двух предохранительных клапанов с приспособлениями, не допускающими изменения нагрузки на клапане…» (Правила технической эксплуатации железных дорог Союза ССР. Μ., 1936. С. 49–50).

С. 180.Старик Вальде, конечно, более действительный герой, чем Михаил, потому что Михаил лишь подчинился требованию Вальде ехать и он не смог бы отказаться перед лицом старика, своего учителя. —Некоторые критики также отметили, что «настоящим героем в действительности ведет себя Вальде», а не Михаил(Колесникова Г.Заметки о молодых прозаиках //МГ.1938. № 10. С. 194).

То, что на вопрос Вальде перед поездкой — «Михаил ответил без колебаний, в тон ему: — Я есть в душе коммунист», — не убеждает читателя. —Цитируется роман (с. 347).

Ища славу в Москве, он нашел ее на старом, станционном паровозе. —См. в тексте романа: «…он раздумывал над прихотливым характером славы: он искал ее в Москве, а она поджидала его в Зволинске, на ветхом разбитом маневровом паровозе…» (с. 351).

Михаил непременно желает стать писателем. — опять взялся за сценарий, как за более действительное средство славы, чем паровоз. И это нас смущает. Легко может случиться, что из Михаила не выйдет толку в кино, а на паровоз он уже и сам не возвратится. —По–разному критики оценили финал романа. Зелинский, например, сочувственно отнесся к творческим порывам главного героя: «Мы верим, что человек имеет право пробивать себе дорогу в жизни и на том пути, куда влечет его сердце: например, хотя бы в кино»(Зелинский К.Мораль и характер // Октябрь. 1938. № 11). Многие же авторы статей, подобно Платонову, скептически прокомментировали возвращение героя, машиниста, к идее стать писателем; см. например: «Озеровы, число которых у нас в Союзе — увы — больше числа хороших машинистов и уж наверное больше числа талантливых писателей, представляют бедствие редакций, издательств, кинофабрик и литконсультаций. Кто сосчитает, какое колоссальное количество рукописей принадлежит перу людей, которые брезгуют всеми профессиями и хотят быть только писателями?!»(Финк В. Оромане «Высокое давление» //ЛГ.1938. 10 окт. С. 4).

Машина не любит, чтобы ее любили половинной любовью. Это и Вальде говорил. —В романе старый механик Вальде (латыш по происхождению) говорит главному герою: «Михаил, помните, что эта машина — самый лучший на целый участок, и она очень ревнивая. Она не любит, если вы ухаживаете за ней, а в своя душа думаете о другой женщине. Мужчина всегда платит за такой обман очень дорого — он теряет обе женщины» (с. 238).

СТАХАНОВЕЦ БАСОВ (По поводу романа «Танкер «Дербент»» Ю. Крымова)(с. 181). —ЛО.1938. № 13–14. С. 3–8. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Танкер «Дербент»». Подпись:Ф. Человеков:Колхозник. 1939. № 4. С. 126–128. В разделе «Библиография». Под заглавием «Стахановец Басов (По поводу романа «Танкер Дербент» Ю. Крымова)». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Машинопись с авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 421. Л. 1–11).

Литературное обозрение. 1938. № 13–14. С. 3–8.

ЛОа —публикация с авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 52. С. 3–8).

РЧн —типографский набор статьи в составе книги «Размышления читателя»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 14–17 об.).

Колхозник. 1939. № 4. С. 126–128.

Датируется июнем — началом июля 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 29 июля 1938 г.).

Печатается поЛОа.

Рецензируемое издание:

Крымов Ю.Танкер «Дербент». Повесть //Кр. новь.1938. № 5. С. 14–117. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф не выявлен. Самый ранний из сохранившихся источников — это авторский экземпляр журнала «Литературное обозрение» с публикацией рецензии. Платонов осенью 1939 г. готовил рецензию как статью для срочного включения в сборник «Размышления читателя» (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 593–596) и вносил правку карандашом непосредственно в текст публикации. Он заменил принятое в журнале название, возможно, вернул то, что было в автографе: «Стахановец Басов (По поводу романа «Танкер «Дербент»» Ю. Крымова)»; исправил опечатки («идет речь» на «идет ночь»); в предложении «Только на днях, например, в четвертой книге «Нового мира» был напечатан один рассказ» заменил «только на днях» — на «недавно» и снял указание на номер журнала. В 1939 г. эти подробности утратили свою актуальность. То же самое относилось к заключительному абзацу журнальной публикации, в котором Платонов поздравлял Крымова с творческой удачей: «Мы поздравляем тов. Юрия Крымова с его литературным успехом». Это предложение было вычеркнуто. На полях первой страницы стоит помета для машинистки: «1 экз.».

Платонов вычитал машинопись, сделанную с исправленного им текста публикации, дописал непропечатанные окончания слов, исправил опечатки. С этого экземпляра были сделаны копии для второго состава книги «Размышления читателя» и журнала «Колхозник» (в настоящее время они не выявлены).

Из журнала «Колхозник» Платонов получил приглашение написать статью о «Танкере «Дербент»» и о тоже вышедшей отдельной книгой в 1938 г. повести А. Ноздрина «Первая линия»: «Буду Вами осчастливлен, если Вы дадите мне для журнала библиографическую статью на пол–листа о двух книгах молодых писателей «Танкер Дербент» Крымова и «Первой линии» Ноздрина. Читателю надо рассказать, чем полезны эти книги, чему они учат, что особенного удалось авторам»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 8). Платонов ограничился уже написанным текстом о «Танкере «Дербент»». В редакции «Колхозника» статью Платонова постарались приблизить к пониманию массового читателя журнала: некоторые слова снабдили примечаниями, сократили пространное авторское рассуждение на отвлеченные темы в начале статьи («Мы это обязаны прямо здесь заявить — а образ Басова в ней — превосходен»; наст. изд., с. 181–182) и заключительный абзац, и провели постраничную правку. Прежде всего, заменили некоторые авторские слова и обороты: «максимально использовал этот минимум» на «наилучшим способом использовал полученные знания», «эффективного успешного труда» на «производительного успешного труда», «конкретная картина» на «подробная картина», «объясняет товарищам положение» на «объясняет товарищам причину тихого хода танкера». Упоминание о неудачном рассказе в журнале «Новый мир» было дополнено пояснением: «Наши грузовики, насколько нам известно, все приводятся в движение задней парой колес» (Колхозник. 1939. № 4. С. 128).

Юрий Крымов (наст. имя Юрий Соломонович Беклемишев; 1908–1941) — писатель. Его отец С. Ю. Копельман основал совместно с художником 3. Гржебиным петербургское издательство «Шиповник», а мать, В. Е. Беклемишева, состояла литературным секретарем издательства и занималась сочинительством. Несмотря на приобщенность с детских лет к литературной среде (родители Крымова были дружны с Л. Андреевым, К. Бальмонтом, А. Серафимовичем, А. Куприным, Ф. Сологубом), будущий писатель избрал техническую профессию. Он окончил в 1930 г. физико–математический факультет МГУ и решил посвятить себя научно–исследовательской работе в Московском нефтяном институте. В 1936 г. он попадает в качестве инженера на танкер «Профинтерн», совершающий рейсы по Каспийскому морю. Этот опыт работы на водном транспорте послужил толчком для написания повести «Танкер «Дербент»». Знания и впечатления, полученные Крымовым в Каспийском пароходстве, помогли ему воссоздать картину трудовых будней на огромном судне–нефтевозе. Продолжением темы первой повести стал проект цикла повестей под общим названием «Люди социалистической индустрии»; повесть «Инженер» вышла в 1941 г. 31 января 1941 г. на открытом заседании партийной организации ССП, посвященном образу советского человека в современной прозе, «Танкер «Дербент»» назвали лучшим произведением на тему «роста и формирования заводского рабочего класса, роста социалистического рабочего», а ее главного героя — по–настоящему достойным подражания (см: Образ советского человека в современной прозе //ЛГ.1941. 4 февр. С. 4). С началом Великой Отечественной войны писатель выезжает на передовую, пишет военные очерки. Погиб 20 сентября 1941 г. во время прорыва из Киевского котла, в бою у села Богодуховка на Полтавщине.

Повесть «Танкер «Дербент»» была восторженно встречена критикой и читателями. Невероятную популярность у современников повесть приобрела благодаря своей актуальной теме — зарождению стахановского движения. В 1939 г. Гослитиздат выпустил повесть отдельной книгой, и одновременно на Одесской киностудии был снят одноименный фильм (реж. А. Файнциммер). Путь повести к читателю не был легким. Крымов тогда же рассказывал, как безуспешно предлагал рукопись повести в разные журналы и получал предложения в корне ее переделать: «Я понес «Танкер Дербент» в «Октябрь». В этом журнале меня встретил другой литконсультант, который сказал, что моя вещь сырая, что в ней нет общего конфликта. В «Новом мире» мне сказали, что мою вещь нужно сократить вдвое и убрать всю технику; в «Молодой гвардии» сказали, что вещь нужно сократить втрое и сделать маленький рассказ» (В Союзе советских писателей //ЛГ,1938. 30 июня. С. 4). Только в «Красной нови» на повесть обратил внимание Ю. Либединский.

Один из первых откликов на «Танкер «Дербент»» принадлежал автору знаменитого производственного романа «Гидроцентраль» (1933) Мариэтте Шагинян. Ее статья появилась в «Известиях» 11 июля 1938 г. и открыла кампанию обсуждения повести и восхождения Крымова. Шагинян высоко оценила то, как Крымов постепенно погружает читателя в тонкости разных технических специальностей на танкере, позволяя усвоить, что такое погрузка, мотор, трасса. Не только прекрасное владение материалом поразило Шагинян у Крымова, хотя ей, изучавшей минералогию, ткацкое дело и энергетику, несомненно, оказалась близка техническая составляющая повести. На нее также произвела впечатление основная идея произведения о стахановском движении: «Дело в том, что, устанавливая в свободном труде новые технические нормы, борясь за повышение своей производительности, советские люди в то же время устанавливают новые, более высокие нравственные нормы и повышают требовательность к нравственному существу человека»(Шагинян Μ.Танкер «Дербент» // Известия. 1938. 11 июля. С. 4). Нравственный рост людей в процессе соревнования показан, по ее мнению, самым выигрышным способом: не посредством философских рассуждений, а самим ходом действия, через поступки персонажей. Продемонстрировав достоинства повести, Шагинян остановилась на ее недостатках, указав на слабую роль авторского начала, из–за чего такие персонажи, как коммунист Бредис и жена главного героя Муся воспринимаются читателем в качестве положительных характеров. На самом деле, считала она, помполит Бредис находится в рядах противников стахановства, а Муся остается «неразвенчанной» в своем мещанстве и т. п.

Практически одновременно с «Известиями» с высокой оценкой повести Крымова выступила «Литературная газета». Помимо отмеченного Шагинян блистательного знания материала, названного здесь «опытом нашего времени», в заслугу Крымову было поставлено полное соответствие всем требованиям, предъявляемым критикой к советской литературе. Во–первых, Крымов–реалист изобразил «вполне определенный кусок жизни, точно датированный и отчетливо, географически прикрепленный к своему месту»; во–вторых, в повести дается образцовый пример, как советскому писателю–реалисту необходимо изображать героя нашего времени: «…творческие и горячие строители новой жизни верно поняты и верно показаны в повести Крымова», хотя они не состоят из нагромождения добродетелей; они человечны и по–человечески привлекательны. В статье подчеркивалась важная особенность прозы Крымова — здоровый оптимизм, выраженный в поведении героев повести: «…все они лишены мрачноватого колорита жертвенности, которым многие писатели любят оттенять новизну своих героев»(Мунблит Г.Беспокойные люди //ЛГ.1938. 10 июля. С. 4).

27 июля 1938 г. Крымова приняли в члены ССП. «Литературная газета» рассказала, как принимали молодого писателя в Союз, процитировала выступавших А. Фадеева, П. Павленко, А. Макаренко, А. Караваеву, В. Катаева, давших высокую оценку дебютной книге Крымова. Заслуживало внимания выступление самого Крымова, представшего человеком «бывалым», т. е. из числа тех, кто достиг успехов в своей области, подобно полярникам, летчикам, ударникам, новаторам, и написал об этом книгу (см.:Веприцкая Л.Книги бывалых людей //ЛГ.1938. 5 авг. С. 3). Крымов признавался в любви к своей основной профессии, которой отдал восемь лет жизни и с которой не собирался порывать, несмотря на пришедшую к нему внезапно славу: «Людей, желающих стать писателями, очень много, и только немногие из этих людей становятся художниками в полном смысле слова. Иногда такие ни на чем не основанные желания и надежды приводят к трагическим последствиям. Человек уходит от своей первой специальности и в конце концов не участвует в работе ни научной, ни технической, ни общественной. А как писатель он тоже не находит себя» (В Союзе советских писателей //ЛГ.1938. 30 июля. С. 4).

Критика воспринимала «Танкер «Дербент»» как прозу молодых, и при сравнении Крымова с другими начинающими авторами его повесть неизменно признавалась самой удачной. Образ механика Басова считали тем самым долгожданным «героем нашего времени», на которого может равняться советская молодежь. По наблюдению критика Г. Бровмана, чувства и поведение молодежи, воспитанной после революции, отличаются от свойственных предшествующим поколениям. У Крымова, подчеркивает он, общественные отношения определяют поведение Басова, ими продиктованы даже тончайшие оттенки его интимных переживаний (см.:Бровман Г.Черты молодого человека //ЛГ1938. 30 окт. С. 3). Эту особенность героя Крымова критика определила как «психологию производственника», и только новое поколение писателей, благодаря непосредственному участию в событиях и наблюдению общественных процессов изнутри, было способно ввести в литературу героя, подобного Басову, которого в отзывах на повесть часто провозглашали образцовым большевиком: «Басов — безусловно крепкий, волевой, сильный человек, чуткий к чужому горю, чуткий к товарищам в беде. В своих отношениях к работе, к товарищам, ко всей сложной, окружающей его жизни Басов — не картонный, не лакированный, а подлинный, живой большевик»(Колесникова Г.Заметки о молодых прозаиках //МГ.1938. № 10. С. 191). Крымов становится символом искренности в литературе: критика признает неподдельную правдивость описанных в повести событий.

В обзоре Б. Костелянца, оставившего весьма колкий отзыв на книгу Платонова «Река Потудань», подводились итоги 1938 г. и рядом с именами крупных современных прозаиков поставлено имя Крымова. Костелянец без ссылки на источник развивает одно из основных положений рецензии Платонова, изложив своими словами сказанное до него Платоновым о семейном конфликте в повести — личная драма героя напрямую связана с изменениями в обществе: «Трудности, перед которыми стоит Муся, понятны читателю — ведь на ее глазах возникает нечто доселе небывалое, жизнь совершает большой скачок вперед, рождается новая, свойственная только социализму форма проявления всех заложенных в человеке возможностей — стахановское движение. Поняв это, Муся возвращается к Басову. Ей, таким образом, вовсе не приходится отказаться от своего идеала энергичной, творческой и яркой личности. Нет, жизнь лишь научила ее глубже, тоньше, по–новому разбираться в людях»(Костелянец Б.Лучшие книги советских писателей // Книга и пролетарская революция. 1938. № 12. С. 147). Не только у Костелянца, но и у других критиков (Колесниковой и Бровмана) были схожие с платоновскими наблюдения о борьбе двух начал в повести — прогрессивного и пассивного.

Еще один обзор литературных новинок, в котором Крымову отводилось почетное место, принадлежал Е. Усиевич, подводившей на страницах газеты «Правда» предварительный итог обсуждению повести Крымова. Подобно другим критикам, Усиевич видит в этом молодом авторе практика, который ощутил на себе, в своей производственной деятельности сдвиги в обществе и поэтому сумел воплотить в повести образ социалистического борца, «отразивший огромную нравственную силу социализма». Но главное, подчеркивает Усиевич, не в том, что за перо взялся инженер, хорошо осведомленный в тонкостях своего дела. Она напоминает о произведениях, написанных на производственную тему и лишенных при этом литературных достоинств: «Хорошо известны десятки сочинений, написанных одно «на материале» машиностроительной промышленности, другое — электрической, третье — золотопромышленности и все же не приносящих ничего нового в наше сознание»(Усиевич Е.Молодая проза // Правда. 1939. 16 авг. С. 4). Главное у Крымова, по словам Усиевич, не техническая грамотность, а эмоциональная, потому что он не руководствуется псевдожизненной схемой, а следует за действительностью. Ему удалось, считает она, показать практическую борьбу за коммунизм, не прибегая к отвлеченным идеям. Усиевич называет Крымова смелым писателем, которого не пугают сложные и противоречивые моменты действительности: он, например, изображает одиночество своего героя в решительную минуту. Помимо Крымова, для Усиевич существовал еще один «эмоционально грамотный» писатель — Платонов. В отклике на книгу критических статей А. Гурвича она проводит параллель между Левиным, героем платоновского рассказа «Бессмертие», и Басовым из «Танкера «Дербент»». Крымов служит для нее аргументом в защиту художественного мира Платонова, которого Гурвич обвинял в антисоветском мировоззрении, имея в виду его пристрастие к изображению человеческих страданий. По мнению Усиевич, советский человек «глубже, больше, чем кто бы то ни было переживает потерю друга, безответную любовь, стихийное бедствие, творческую неудачу, измену, предательство», и Платонов совершенно прав, давая своим героям испытывать сильные чувства. Гурвич несправедлив в подходе к образу Левина, продолжает Усиевич, он не складывается целиком из таких черт, как одиночество, жертвенность и обреченность. Платонов дает понять, что Левина и наркома Кагановича в рассказе объединяет общая забота о транспорте, отсюда вырастает забота друг о друге и желание усердней работать. Из этого следует, считает она, что образ Левина подготовил появление в литературе образа стахановца Басова. С ее точки зрения, Гурвич, увидевший в Левине чудака, подобен тем, кто не воспринимал серьезно новаторов своего дела, преданных ему до самоотверженности. Повесть Крымова была почти канонизирована критикой как образцовое изображение подлинного гуманизма и оптимизма. Поэтому Усиевич намеренно пользуется «Танкером «Дербент»», чтобы доказать, что платоновская проза пронизана оптимизмом ничуть не меньше, чем у Крымова (см.:Усиевич Е.Разговор о герое //ЛК.1938. № 9–10. С. 154–188).

Не обошлось без Платонова и в статье В. Ермилова «Традиция и новаторство», посвященной повести «Танкер «Дербент»». Критик пишет об умении Крымова преодолевать устоявшиеся каноны классической литературы: молодой прозаик пользуется традициями как трамплином, чтобы сказать свое «слово». Без ссылки на рецензию Платонова Ермилов принимает его объяснение образа Муси, критик солидарен с Платоновым в трактовке этого образа, они оба, в отличие от большинства критиков, не восприняли юную героиню как абсолютную мещанку, которая не способна понять своего мужа и возвращается к нему только в момент его славы: «У Муси есть и обывательское, а, главное, по жизненной неопытности она еще не знает, что жизнь не дается «просто так», ни за что. Она хочет простых и обыкновенных радостей, еще не зная, что радость приходит как награда, что надо еще пройти испытания. Муся еще не сдавала своего экзамена на человека. Но при всем том читатель сразу видит, даже когда Муся грубо и жестоко ошибается в жизни, что она может стать настоящей боевой подругой. Пройдя муку раскаянья и стыда за разрыв с Басовым, Муся и стала настоящим советским человеком, в полном смысле этих слов»(Ермилов В.Традиция и новаторство //ЛГ.1940. 25 авг. С. 3). Если в данном случае Ермилов развил суждение Платонова, то, когда речь заходит о трагическом восприятии жизни и новаторстве, не просто начинается полемика, а следуют политические обвинения в адрес писателя в том, что тот желает увести советскую литературу от новых задач на старые традиционные пути и т. п. (подробно см. примеч. к ответу Ермилову, с. 1112–1120 наст. изд.).

С. 182–183.«Мусин муж плавает на танкере «Дербент» — Только почему же они ушли сначала, — спросил он себя в десятый раз, — сначала ушли, потом вернулись?» —Цитируется глава «Ключ» (с. 16–19).

С. 183.Это был период кануна стахановского движения… —Движение, названное «стахановским», возникло в 1935 г. В газете «Правда» 2 сентября 1935 г. была помещена небольшая заметка «Рекорд забойщика Стаханова», сообщавшая о шахтере, который дал за шестичасовую смену 102 тонны угля, т. е. 10 процентов суточной добычи всей шахты. Эту инициативу подхватили и другие рабочие–забойщики. В передовице «Правды» от 11 сентября уже говорилось о том, что следует развивать массовое движение ударничества на Донбассе: «Лучшие мастера механизированного забоя, стахановцы, теперь изо дня в день дают 50–60–70 тонн в среднем. В 10 раз больше плана! <…> Задача теперь не в том, чтобы дальше гнаться за новыми рекордами одиночек. Задача в том, чтобы, следуя примеру лучших мастеров, используя их производственный опыт, добиться увеличения производительности труда всех механизмов Донбасса. Задача в том, чтобы в это движение втянуть широчайшие массы шахтеров» (Важный почин в Донбассе // Правда. 1935. 11 сент. С. 1). В повести Крымова члены команды «Дербент» читают этот номер газеты «Правда» и решают внимательнее относиться к своим служебным обязанностям и рационализировать работу.

Люди, овладевшие техникой, начали «решать все». —Лозунг «Техника решает все» (1931) сменился в 1935 г. другим — «Кадры решают все»; см. речь Сталина перед выпускниками военных академий 4 мая 1935 г.: «Но, изжив период голода в области техники, мы вступили в новый период, в период, я бы сказал, голода в области людей, в области кадров, в области работников, умеющих оседлать технику и двинуть ее вперед» (Правда. 1935. 6 мая. С. 1). Принцип максимального использования механизмов лег в основу стахановского движения еще при самом его зарождении: «Секрет успеха Стаханова, Дюканова, Бобкова, Концедалова, Савченко и других в том и состоит, что в их опытных руках механизм работает полностью все шесть часов. А ведь не секрет, что у большинства забойщиков и врубовых машинистов механизмы больше стоят, чем работают. На том же опытном участке, где до сего времени работали 28 человек, после перестройки организации труда по новому методу остаются 10 человек. Производительность участка одновременно увеличивается на 30 процентов» (Важный почин на Донбассе // Правда. 1935. 11 сент. С. 1). О стахановском движении см. также примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 616–617 наст. изд.

…«Твой изобретатель (то есть Эйбат) мог погубить станок»; «- От этих рационализаторов — точно с разбега налетел на стену». —Цитируется глава «Командиры» (с. 33). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 184.…«- У тебя большие способности, Саша — он едва понимал их смысл». —Цитируется глава «Командиры» (с. 36–37).

«- Тебе тяжело со мной? — Ты такой странный…» —Цитируется глава «Командиры» (с. 41).

…тогда как в учебнике Немировского сказано: «Предельная рейсовая мощность двигателей обычно находится в рамке 70–75% от проектной». —Цитируется глава «Командиры» (с. 41).Учебник Немировского —учебник для техникумов:Немировский И. А.Судовые двигатели внутреннего сгорания. Μ.: Государственное транспортное издательство, 1935.

…«- Честное слово, я даже доволен, Муся. Стоит ли отказываться от трудного дела только потому, что оно трудно?» — «Он крикнул неистово во весь голос: «Замолчи!»» —Цитируются фрагменты главы «Командиры» (с. 43).

С. 185.Недавно, например, в журнале «Новый мир» был напечатан один рассказ, где есть такой эпизод. Грузовик увяз задними колесами в реке; так что же — были пущены в ход передние колеса, и грузовик выполз… —Речь идет о рассказе Д. Стонова «Отец»(НМ.1938. № 4). Платонова возмутила техническая безграмотность автора, изобразившего в одном из эпизодов, как при помощи простого поворота руля водителю удается спасти машину, провалившуюся на весеннем льду: «Прохор резко повернул руль, передние колеса ожили, и вот, дрожа, как зверь, который выбрался из смертельной опасности, машина быстро покатила вперед»(Стонов Д.Отец //НМ.1938. № 4. С. 134).

С. 186.«Мы свое возьмем»… —Цитируется глава «Необходимость» (с. 117).

ЯРОСЛАВСКИЙ АЛЬМАНАХ(с. 187). —ЛО.1938. № 16. С. 22–25. В разделе «Советская литература».

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 76–86. Под заглавием «Альманах». Подпись:Ив. Концов).

Машинопись с редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 7.

Л. 87–92. Под заглавием «Альманах». Подпись:Ив. Концов).

Литературное обозрение. 1938. № 16. С. 22–25.

Датируется началом июля 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 24 июля 1938 г.).

Печатается по автографу с исправлением заглавия поЛО.

Рецензируемое издание:

Альманах: литературно–художественный и краеведческий сборник Ярославской области. Μ.; Ярославль: Областное издательство, 1938. 144 с. Тираж 2000. Цена 3 руб. 85 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Первоначально в автографе статья заканчивалась предложением «При всех своих недостатках, сборник все же не уступает по качеству материала иному центральному литературно–художественному ежемесячнику» (наст. изд., с. 191). После вычеркивания предложение не вошло далее ни в машинопись, ни в опубликованный текст. Также в автографе ниже заглавия Платоновым были приведены данные рецензируемого издания. В машинописи иЛОполные библиографические сведения о книге традиционно были помещены внизу первой страницы. Остальные разночтения между источниками относятся преимущественно к области пунктуации.

«Альманах» 1938 г., подготовленный ярославским отделением Союза писателей, открывался произведениями народного творчества, за которыми следовали рассказы и стихи местных авторов (В. А. Тюкачева, А. Флягина, Μ. Лисянского, В. Смирнова, С. Сергеева, А. Кузнецова). Кроме того, в «Альманахе» были помещены краеведческие статьи А. Попова и С. Рейпольского. История подготовки и выпуска этого издания была довольно долгой. По первоначальному плану книга должна была выйти еще весной 1937 г. (см.:Лунев П.Заметки читателя // Северный рабочий. 1938. 26 апр. С. 2), но местная писательская организация распалась, поскольку несколько членов отделения были разоблачены как враги народа и репрессированы, а уполномоченный ССП В. Смирнов «за потерю бдительности» был исключен из членов ВКП(б), хотя впоследствии и восстановлен(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 119. Л. 75). В итоге «Альманах» был подписан к печати лишь 26 февраля 1938 г. Случайно или нет, но произошло это в тот же день, когда в «Литературной газете» была опубликована возмущенная заметка молодых ярославских литераторов «Пустые заклинания»: «Существует ли правление Союза советских писателей? <…> Просто диву даешься, читая речи и статьи руководителей Союза советских писателей, с видом меценатов снисходительно простирающих руки молодым и начинающим писателям! <…> В нашей литературной организации долгое время орудовали враги народа, развалившие работу. И после их разоблачения никто в области не подумал о ликвидации последствий вредительства в литературном движении. Литературная организация уже свыше года как прекратила всякое существование. <…> Что касается областного издательства, то для характеристики его деятельности достаточно привести следующий факт: год назад было объявлено об издании литературного альманаха, и до сих пор неизвестно, когда сей альманах выйдет в свет» (Пустые заклинания. Письмо из Ярославля //ЛГ.1938. 26 февр. С. 2; в написании заметки приняли участие двое из авторов «Альманаха» — А. Флягин, Μ. Лисянский). Анализируя «Альманах», Платонов продемонстрировал подход, соответствующий запросу самих авторов: «Мы отнюдь не ратуем за такую помощь молодым, которая выражается в прикреплении к ним писателей–нянек, переработке и доработке за них их беспомощных произведений. <…> Мы за такого рода помощь, которую оказывал периферийным молодым и начинающим писателям Максим Горький. Пусть к нам… подходят чутко, добросовестно, но и без скидок на молодость и местожительство» (там же). При этом оценка Платонова оказалась гораздо более сочувственной, нежели полученная сборником от местного рецензента, «техника–электрика завода СК–1» П. Лунева: «В целом альманах производит впечатление случайного, небрежно средактированного издания» (Заметки читателя // Северный рабочий. 1938. 26 апр. С. 2).

Содержание «Альманаха» было рассмотрено Платоновым выборочно; без внимания оставлены помещенные в нем произведения таких авторов, как Μ. Лисянский, В. Тюкачев, С. Сергеев и А. Кузнецов.

С. 187.…враги народа и просто глупцы погромили это дело… —Высказывание Платонова относилось к текущему состоянию краеведения в стране. 10 июня 1937 г. постановлением СНК РСФСР «О реорганизации краеведческой работы в центре и на местах» было признано нецелесообразным существование центрального и местных бюро краеведения. Наркомпросам РСФСР и АССР, краевым и областным отделам народного образования поручалось ликвидировать указанные организации в двухмесячный срок. Научно–исследовательский институт краеведения реорганизовался в институт краеведческой и музейной работы. От Наркомпроса РСФСР требовалось также создание инструкции об улучшении краеведческой работы путем широкого привлечения к ней советской общественности — музеев, вузов, школ, научно–исследовательских организаций и т. д. Соответствующее письмо–указания Наркомпроса «О постановке и организации краеведческой работы» было подготовлено в апреле 1938 г. В нем прямо говорилось о причинах осуществляемых преобразований: «Существовавшие ранее бюро краеведения и руководство и состав краеведческих обществ оказались крайне засоренными врагами народа, троцкистско–бухаринско–рыковскими контрреволюционерами и шпионами. Работа большинства бюро и обществ краеведения была резко извращена и бесплодна. Характерная черта бюро краеведения — это замкнутость их, отрыв от общей культурной работы, отрыв от работы общественности, от общего хода и системы всей советской работы в крае (области). Краеведческая работа в большинстве совершенно вырывалась из–под контроля советских, партийных, комсомольских, профессиональных организаций. Часть бюро и обществ краеведения даже сознательно добивалась этого… Работу бюро и обществ краеведения никто никогда не проверял, отчетов не спрашивали. Широко было распространено увлечение чистым изучением… охотнее всего уходили в далекое прошлое, убегая от современности в феодальный период, в период первобытного хозяйства» (Письмо–указания Наркомпроса РСФСР «О постановке и организации краеведческой работы». Μ., 1938. С. 3). Далее жирным шрифтом приводился главный постулат нового краеведения: «Для краеведческой работы нет никакой необходимости создавать специальные и особые организации. Краеведческая работа может и должна проходить под ближайшим руководством и в рамках обычных существующих организаций» (там же, с. 4). Перечень таких организаций включал: школы, вузы, втузы, рабочие клубы, дома культуры, избы–читальни, техстанции пионеров, организации юных натуралистов, дома юного туриста и т. п., организации ВЛКСМ, музеи, «организующее место которых в системе краеведческой работы особенно велико», культсекции советов депутатов и т. д.

Примечательно, что местный рецензент «Альманаха» П. Лунев счел необходимым критиковать сборник как раз с позиций нового краеведения: «Сборник ни в какой мере не отражает ни богатейшей действительности нашего края, ни творческого лица представленных в нем авторов, а сама работа редакции изумительно небрежна… не обмолвился этот «краеведческий сборник» о лучших, передовых предприятиях нашей области, о замечательных созданиях великих сталинских пятилеток: заводе синтетического каучука, резино–асбестовом комбинате, автомобильном, электромеханическом заводах. В сборнике не отражено стахановское движение, не показаны передовые люди социалистической промышленности, стахановцы… Также не отражена в данном сборнике и социалистическая деревня»(Лунев П.Заметки читателя // Северный рабочий. 1938. 26 апр. С. 2).

Сборник открывается отделом «Из сокровищницы народного творчества» — стихотворение «Волга» семидесятилетнего А. С. Груздева из деревни Большие Осовики Рыбинского района. —Помимо единственного стихотворения с указанием авторства Арсения СергеевичаГруздева,раздел содержал также безымянное стихотворение «Ленок» и подборку частушек на советские темы. Заглавие раздела было сопровождено примечанием: «Взято из подготовляемой к печати книги «Народное творчество Ярославской области»». Название обещанной книги народного творчества в ходе подготовки книги неоднократно менялось — «Устное народное творчество Ярославской области», «Современный фольклор Ярославской области» (см.:Борисов Л.Областное издательство в 1938 г. // Северный рабочий. 1938. 5 апр. С. 4; План–заказ на книги, выпускаемые Ярославским областным издательством ОГИЗа в 1939 году. Ярославль. 1939. С. 15), но издана она так и не была.

Джамбул(Джабаев; 1846–1945) — казахский советский поэт–акын. В начале 1938 г. Платоновым была написана статья, посвященная творчеству Джамбула (см. с. 112–124, а также примеч. к статье, с. 716–719 наст. изд.).

СтальскийСулейман (1869–1937) — один из крупнейших дагестанских поэтов XX в., предшественник Джамбула в качестве главного народного поэта СССР (см. примеч. к статье «Джамбул», с. 725 наст. изд.).

Большие Осовики —деревня на левом берегу Волги, располагавшаяся против штаба Волгостроя; переселена при строительстве гидроузла(Ермолин Е.Рыбинск. Портрет города в одиннадцати ракурсах. Рыбинск, 2013. С. 118).

С. 187–188.Год прошел, кипит работушка — На Шексне, в соседстве с Волгою, / Тож работа производится. — И с Москвой соединенная… —Цитата из последней строфы стихотворения Груздева (с. 5). Речь идет о земляных работах в ходе строительства Рыбинской ГЭС: наибольшего масштаба они достигли в 1937 г., к 1938 г. были завершены котлованы основных сооружений. По первоначальным планам завершить строительство ГЭС намечалось в 1939 г. Особенностью Рыбинской ГЭС являлось размещение ее сооружений в двух створах, на реках Волга и Шексна (вблизи впадения в Волгу), так что созданное водохранилище было общим для обеих рек.

С. 188.…«богатырский аул Мадрид». —Неточно цитируется стихотворение Джамбула «Песня Солнцу» (1937), в источнике: «батырский». Стихотворение процитировано Платоновым также в статье «Джамбул» (см. с. 120–121 наст. изд.).

…стихотворение Некрасова «Горе старого Наума» — И будет вечен бодрый труд / Над вечною рекою. —Платоновым приведена цитата из второй части стихотворения Н. Некрасова «Горе старого Наума (Волжская быль)» (1874).

И еще одно сравнение: с обывательским «пророчеством» некоего Шамурина, из его статьи «Углич», 1912 г. — «Углич — сонный городок на Волге, весь соткан из ветхих легенд. И не верится, что на старом пепелище расцветет снова жизнь». — ШамуринЮрий Иванович (1888–1918) — искусствовед, историк. Процитированные строки относятся к книге Шамурина «Ярославль, Борисоглебск, Углич» (Культурные сокровища России. Вып. 1. Μ., 1912. С. 79–80). Платонов заимствует цитату из помещенной в «Альманахе» статьи С. Рейпольского «Угличу — тысяча лет» (с. 140).

С. 189.СмирновВасилий Александрович (1905–1979) — секретарь бюро Ярославского отделения СП СССР, с 1949 г. в Москве; в 1949–1951 гг. заместитель директора Литературного института по творчеству, в 1954–1959 гг. секретарь правления СП СССР, в 1960–1965 гг. главный редактор журнала «Дружба народов».

…«была так же стара, как ее хозяин, и по неизъяснимому совпадению казалась двойником его». —Цитируется рассказ Смирнова «Бакенщик» (с. 50).

… «И так же, как пароходы — Они молча шили по берегу, касаясь руками лаптей и сыпучего песка». —Цитируется, с купюрами, рассказ Смирнова «Бакенщик» (с. 51).

Дед дожил до 1918 года и уже собирался помирать, когда мимо его поста прошел баркас в Ярославль с вооруженными рабочими. —Речь идет о событиях, связанных с Ярославским восстанием 6–21 июля 1918 г., организованным Союзом защиты Родины и Свободы Б. В. Савинкова.

…«Проведи баркас через камни — утверждая, что это будет растрата государственных средств, изба еще крепкая, теплая и светлая». —В составе фрагмента приводятся цитаты из рассказа Смирнова «Бакенщик» (с. 52).

Большая Волга —название, закрепившееся с 1931 г. за масштабным планом по реконструкции Волги на всем ее протяжении. См.: «Будущая Волга называется «Большой» не потому, что она будет глубже, шире и полноводнее. Она будет «Большой» потому, что необычайно возрастет ее народохозяйственное значение. «Большая Волга» станет основным рычагом развития народного хозяйства в течение ближайших трех–четырех пятилетий. Она будет одной из главных частей строящейся у нас грандиозной технической базы, которая даст возможность ускорить переход от социализма к коммунизму»(ЧаплыгинЛ. Большая Волга // Правда. 1938. 1 февр. С. 3).

«В самый полдень знойного летнего дня — И что–то знакомое, волнующее захватило деда». —Цитируется рассказ Смирнова «Бакенщик» (с. 53).

С. 190.«- Какая тебя муха укусила? — гирлянды электрических огней улыбались ему с обоих берегов». —Цитируется рассказ Смирнова «Бакенщик» (с. 54). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Другой рассказ сборника — «Девушка» А. Флягина — по качеству далеко ниже… — ФлягинАлексей Михайлович (1907–1944) — уроженец Ярославской области (станция Скалино Северной ж. д.), сын ж. — д. рабочего, активный комсомолец, с 1930 г. спецкор областной комсомольской газеты «Ленинец», позже сотрудник областной газеты «Северный рабочий»; в 1939 г. принят в Литературный институт; во время войны — старший политрук (информатор политотдела); с 1943 г. ответственный редактор газеты 243–й стрелковой дивизии «В бой за родину», погиб в звании майора(Флягин А.Избранное / вступ. статья А. П. Костицына. Ярославль, 1948. С. 5–6). В 1937 г. с рассказом«Девушка»Флягин связывал надежды на публикацию в журнале «Октябрь», о чем было упомянуто и в открытом письме, посвященном судьбе «Альманаха»: «…A. Флягин в апреле прошлого года послал на консультацию в журнал «Октябрь» рассказ под названием «Девушка». С тех пор прошло, по крайней мере, 10 месяцев, скоро вновь наступит апрель, а ответа из редакции «Октября» все нет. Правда, Флягину редакция сообщила открыткой, что рассказ передан писателю Огневу. Время шло, автор успел послать несколько писем писателю Огневу, но никакого ответа не получил» (Пустые заклинания. Письмо из Ярославля //ЛГ.1938. 26 февр. С. 2). Вероятно, автор принял к сведению платоновскую критику рассказа, по крайней мере, в прижизненный сборник рассказов Флягина (Семья. Ярославль, 1943) он включен не был.

С. 191.Из очерков, помещенных в сборнике, наиболее интересны «Н. А. Некрасов и Ярославская область» А. Попова и «Угличу — тысяча лет» С. Рейпольского. —Указанные тексты завершали «Альманах» (с. 83–116 и 117–142).

ПоповАлександр Васильевич (1890–1965) — преподаватель русской литературы в высших учебных заведениях Ленинграда (рабфак Технологического института, Промакадемия им. С. М. Кирова, Военно–морская академия им. К. Е. Ворошилова), известный некрасовед, исследователь некрасовских мест Ярославского, Костромского, Владимирского и Новгородского краев, установивший на основе архивных данных точное место и дату рождения Н. А. Некрасова.

РейпольскийСерафим Николаевич (1909–1975) — искусствовед, автор книг по изобразительному искусству и краеведению, преподавал в Ярославском художественном училище, в 1930–х гг. сотрудник Ярославского окружного музея (в 1937–1938 гг. исполняющий обязанности директора). После войны, которую закончил в звании майора, Рейпольский продолжил работу как специалист по военной истории. Статья из «Альманаха» легла в основу брошюры Рейпольского «Углич: в помощь пропагандисту и агитатору», выпущенной в Ярославле в 1939 г.

…пожелаем, чтобы ярославский альманах выходил чаще — через какой–нибудь правильный период времени — и чтобы тираж его был увеличен. —Следующие «Альманахи» были выпущены в Ярославле в 1940 и 1941 гг. тиражом 5000 экземпляров каждый.

НЕСОЛЕНОЕ СЧАСТЬЕ(с. 192). —ЛО.1938. № 17. С. 16–19. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Машинопись с авторской и редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 33–42; с. 20–26).

Литературное обозрение. 1938. № 17. С. 16–19.

РЧн —типографский набор статьи в составе книги «Размышления читателя»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 21–23).

Датируется июлем 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 10 августа 1938 г.).

Печатается по машинописи, без учета редакторской правки.

Рецензируемое издание:

Вашенцев С.В наши дни. Пьеса в 3 действиях, 8 картинах. Μ.: изд. и стеклогр. изд–ва «Искусство», 1937. 138 с. Тираж 1000. Цена 5 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф статьи не выявлен. Сохранившаяся машинопись содержит авторскую и редакторскую правку, на первой странице стоит подпись Ф. Левина с резолюцией: «Печатать». Уже имевшуюся в машинописи подпись «С. Прощеных» Платонов дополнил, предложив редактору вариант: «или/и Леонид Лобочихин», редактор зачеркнул оба имени синим карандашом и вписал традиционную для журнала подпись: «Ф. Человеков (Платонов)». На последней странице приведены выходные данные рецензируемой пьесы. Текст машинописи, по всей видимости, значительно правился, в результате чего некоторые страницы (л. 1, 3, 6) оказались склеены из фрагментов. Кое–где на полях остались зачеркнутые синими чернилами фрагменты карандашных записей Платонова — «вста<вка>» (л. 3), «Угощая /<нрзб>автор» (л. 6). Редакторская правка в машинописи выполнена синим карандашом, черными и синими чернилами; красным карандашом проставлена нумерация страниц: 20–26; синими чернилами обведена и небольшая карандашная правка, принадлежащая Платонову. В текст рецензии редактор внес стилистическую правку; в предложении «Но нет, не враз…» (наст. изд., с. 194) зачеркнул финал «и просто ложь; именно ложь — неужели невеста авиационного инженера полагает, что летчики–испытатели у нас лишь «незаметные герои»?»; в предложении «Очевидно, что за окончательным занавесом пьесы остаются лишь свадьбы, дальнейшее нарастание счастья всех этих и без того чрезвычайно счастливых людей, затем — новейшая музыка Кузнецова…» (наст. изд., с. 195) исключил фрагмент «дальнейшее нарастание счастья всех этих и без того чрезвычайно счастливых людей»; целиком вычеркнул предложения «А читатель и зритель не беспокоятся: все равно не расшибется, не может быть» (наст. изд., с. 193), «Рельсы реальной действительности не только отшлифованы автором и спрямлены, но еще и смазаны сливочным маслом» (наст. изд., с. 195). В текст была внесена пунктуационная правка, кое–где изменено деление на абзацы. Большая часть исправлений учтена при публикации в «Литературном обозрении». В журнале приведены сведения о рецензируемом издании.

Текст рецензии, предназначенный для сборника «Размышления читателя», незначительно отличается от опубликованного в журнале, — главным образом, пунктуацией, смысловых разночтений немного (словосочетание «фашистским агрессором» изменилось на «неким агрессором»); из предложения «Ниловна, в сущности, домработница — неудобно как–то, чтобы у них была кухарка, чернорабочая женщина в клеенчатом фартуке, «сальный пупок»…» (наст. изд., с. 194) исчезли слова «сальный пупок». В финале рецензии предложение «Однако пьеса Вашенцева «В наши дни» читается и ставится на сцене, и в ней излагаются понятия и предметы, священные для советского патриота» (наст. изд., с. 195) отредактировано: «Однако пьеса Вашенцева «В наши дни» создана не для домашнего чтения, а для публичного представления в театре, и в ней излагаются понятия и предметы, священные для советского патриота»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 23).

Сергей Иванович Вашенцев (1897–1970) — прозаик, драматург, журналист. Родился в с. Анискино Богородского уезда Московской губернии; окончил фабричное училище, потом гимназию, вначале 1920–х гг. — Военно–педагогический институт, филологический факультет МГУ, Московский институт журналистики. Некоторые детали биографии содержатся в личных документах писателя: «В 1919–1921 гг. служил в Красной Армии (преподавателем военных курсов, зав. военной библиотекой)»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 16. Ед. хр. 274. Л. 1); «…был учителем, журналистом и наконец стал писать. <…> Прозой понемножку, между работой, начал писать с 1923 года»(РГБ.Ф. 617. Картон № 18. Ед. хр. 55. Л. 1а). Книги Вашенцева выходили с середины 1920–х гг.: «Героические поэмы» (1925), «Царица всея Руси» (1926), «Рассказы» (1926), «Тысяча лет» (1926), «Поединок» (1927), «Рассказы о близком» (1930), «Совесть» (1930), «Бригада тридцати двух» (1930), «Чужие лица: записи, сделанные в суде» (1931), «Восточный ветер» (1931), «Пленный» (1932), «В пургу» (1939), «На штурм» (1941) и др. Работал заведующим литературным отделом журнала «Прожектор», в течение многих лет входил в актив журнала «Знамя»; принимал участие в Оборонной комиссии ССП. Член Союза писателей с 1934 г. В годы Великой Отечественной войны — военный корреспондент: «С первого дня отечественной войны т.Вашенцев5,5 м<еся>цев работал во фронтовой газете «Красная Армия» на Юго–Западном фронте. Затем месяц находился на фронте по командировке журнала «Красноармеец»»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 16. Ед. хр. 274. Л. 1).

Работу над первой пьесой Вашенцев начал в 1935 г., когда был направлен Оборонной комиссией правления ССП «в части Украинского и Приволжского военных округов для сбора материалов к пьесе о современной Красной армии»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 16. Ед. хр. 17. Л. 52). Осенью 1935 г. писатель отчитался: «Сообщаю, что я вернулся из командировки в Украинский и Приволжский В. О., куда я ездил для сбора материала для пьесы «Романтические ночи» (о Красной армии). Материал собрал. Сейчас работаю над пьесой. С. Вашенцев. 2/Х [1935]»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 16. Ед. хр. 49. Л. 1). Заглавие «Романтические ночи», появляющееся в документах до начала 1937 г., было, по–видимому, первым вариантом названия пьесы «В наши дни». О работе писателя над драматическим произведением сообщалось в печати в 1935–1936 гг. Так, в обзоре ожидаемых в ближайшее время оборонных пьес, представляющих ведущее направление в современной драматургии, Вс. Вишневский упомянул и пьесу Вашенцева «о парашютистках»(Вишневский Вс.Советская драматургия в 1935–36 гг. // Знамя. 1935. № 11. С. 203; см. также: Знамя. 1935. № 4. Обложка. С. 4;Пельсон Е.Романы, рассказы, стихи. Что появится в толстых журналах //ЛГ.1936. 20 окт. С. 4; Знамя. 1937. № 1. Обложка. С. 3; Знамя. 1937. № 2. Обложка. С. 3). Вашенцев с пьесой «В наши дни» был указан в списке писателей, работающих над оборонными произведениями к 20–летаю Октябрьской революции и Красной армии(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 16. Ед. хр. 52. Л. 2). В феврале 1937 г., выступая на обсуждении «Знамени», заместитель ответственного редактора журнала С. Рейзин обещал, что в ближайшее время «будут напечатаны лучшие пьесы будущего года»: «…мы дадим пьесу тов. Вашенцева, секретаря нашего журнала, которая называется «В наши дни», где тоже советская молодежь показана в условиях войны. Вы знаете, что на эту тему есть пьеса Киршона «Большой день»… Вашенцев написал пьесу, где он решает вопрос по–иному, полемизирует с Киршоном и убежден, и я тоже думаю, что решает более тонко, художественно, убедительно, умно, чем т. Киршон, который являлся пионером в этом деле»(РГАЛИ.Ф. 618. Оп. 1. Ед. хр. 38. Л. 18, 16–17). Сам автор рассказывал о своем первом драматургическом опыте: «Тема пьесы «В наши дни», которую я только что закончил… современная молодежь. Это одна из благодарных и вместе с тем трудных тем, привлекающих внимание писателей. <…> В своей пьесе я попытался дать несколько «милых сердцу» образов молодого поколения, показать черты, свойственные ему, разработать характеры. <…> В центре фигура девушки–летчицы, ее чувства и мысли, ее любовь к родине, для которой она готова пожертвовать жизнью. Я посвящаю свою пьесу 20–летию Великой Октябрьской революции и Красной армии»(Вашенцев С.«В наши дни» //Сов. искусство.1937. 23 февр. С. 6; см. также:Вашенцев С.За настоящие пьесы! //Сов. искусство.1937. 11 марта. С. 4).

Пьеса «В наши дни» опубликована в июльском номере журнала «Знамя» (1937. № 7. С. 30–88). Стеклографическое издание вышло осенью 1937 г. (см. сообщение об этом: Известия. 1937. 16 сент. С. 4).

Первым печатным откликом на пьесу «В наши дни» стала пародия «Нонешний денечек», появившаяся в «Литературной газете». В финальной части «пьесы в трех действиях с апофеозом» «из–за трех сосен показывается писатель Сергей Вашенцев. Он проходит через всю сцену с развернутым «Знаменем» (№ 7 за 1937 год). За ним все герои пьесы… и ликующая редакция»(Раскин А., Слободской Μ.Маленький фельетон… //ЛГ.1937. 1 дек. С. 5. Пародия вошла в сборник:Раскин А., Слободской Μ.Восклицательный знак. Μ., 1939. С. 61–65). Сам журнал весьма хвалебно отозвался о пьесе — один из постоянных авторов критического отдела «Знамени», А. Фоньо (он же редактор стеклографического издания пьесы Вашенцева), писал: «Пьеса в основном посвящена героизму наших людей, новым человеческим отношениям. <…> …Автор создает образы новых советских людей. <…> Чувство глубокого патриотизма звучит в словах наших людей, и эти чувства Вашенцев сумел показать нам естественно, без фальши. <…> С. Вашенцев прежде всего интересуется психологией своих героев, он не ищет эффектных сценических разрешений. Это несколько ослабляет динамичность действия, но эта слабость искупается искренностью чувств героев, отсутствием фальши»(Фоньо А.Драматургия юбилейного года // Знамя. 1937. № 12. С. 239–240). И в другой своей статье А. Фоньо дал положительную оценку произведению, хотя и не без некоторых оговорок: «…проблемы смерти, любви, героизма составляют основной стержень пьесы… В ней драматург пытался показать новые человеческие взаимоотношения, складывающиеся в советской семье, и здесь, бесспорно, ему удается создать правдивые положения. <…> Он также не сумел избежать некоторой сентиментальности, и это, бесспорно, составляет основной недостаток пьесы. Новые качества советского героизма только в контурах намечены художником, его художественная фантазия, может быть, отстает от действительности»(Фоньо А.Произведения о вооруженном советском народе // Театр. 1938. № 2. С. 35).

С откликом, опубликованным в № 6 «Литературного критика», Платонов мог ознакомиться до написания рецензии: в этом же номере журнала печаталась его статья «Книга о человеческом достоинстве». В обзоре современных драматических произведений, «написанных на такую значительную тему, как героизм сегодняшнего дня, подвиги и доблесть нового человека», Б. Емельянов отметил их искусственность и шаблонность: «Сюжетные линии в них чрезвычайно ослаблены, и за исключением несчастий, которые предшествуют по времени героическому поступку и непременно преодолеваются персонажами, ничего выдающегося не происходит в спектакле. Драматурги в погоне за простотой отнимают у героев все человеческие свойства, все черты. Их уже нельзя различить друг от друга, не потому, что они слишком похожи один на другого, а потому, что они безлики»(Емельянов Б.«Симфония будней» или какофония чувств //ЛК.1938. № 6. С. 200). К пьесе Вашенцева как характерному явлению, в котором особенно наглядно и обнаженно представлены пороки современных произведений о героизме, обращается и рецензент журнала «Октябрь»: «Основные действующие лица пьесы обладают всеми замечательными качествами героев нашего времени. Они преданы социалистической родине, готовы жертвовать за нее своей жизнью, мужественны, искренни, прямы и т. д. и т. п. Все хорошо, все правильно. И все–таки все нехорошо, все неправильно. <…> Действительные герои нашего времени получили искаженное отражение, а людишки с мещанской душонкой выступили как положительные образы. Сентиментальным отношением к нашей действительности Вашенцев прикрыл их убогий мирок, который при реалистическом показе выступил бы во всей своей неприглядности»(Варт Р.О героизме и литературе // Октябрь. 1938. № 6. С. 232). Неоднозначную оценку пьесе дала театровед 3. Чалая в книге «Оборонная драматургия»: «Общий план и замысел пьесы интересны и значительны. Однако, несмотря на широкий диапазон действия, многие перемены, сцены под открытым небом и т. д., пьеса все же носит характер «комнатности». <…> …Пьеса«В наши дни»…ограничивает сферу идей коллизиями внутренних отношений героев. Дыхания мировой революции в ней не слышно»(Чалая 3.Оборонная драматургия (Опыт исследования нашей творческой работы в свете задач современности). Μ.; Л., 1938. С. 132, 134).

С. 192.С. Вашенцев — писатель, работающий главным образом над оборонными темами. —Вашенцев — ответственный секретарь Оборонной комиссии Союза советских писателей, один из организаторов Литературного объединения Красной армии и Флота. С № 1 журнала «ЛОКАФ», вышедшего в 1931 г. (с 1933 г. переименован в «Знамя»), и до 1941 г. Вашенцев принимал активное участие в журнале, вокруг которого сгруппировались «основные кадры оборонных писателей» (Вишневский Вс., Вашенцев С., Исбах Ал.Оборонные писатели, вперед! //ЛГ.1937. 15 окт. С. 3). С 1934 г. Вашенцев — ответственный секретарь редакции, заведующий отделом прозы, с 1939 г. — заместитель ответственного редактора. (О журнале «Знамя» см. рецензию Платонова, с. 202–206 наст. изд., а также примеч., с. 809–816 наст. изд.) В «рапорте» оборонных писателей XVII съезду ВКП(б) свои творческие обязательства Вашенцев сформулировал так: «Рапортую: работаю над тематикой сегодняшнего дня Красной армии. Пытаюсь подойти к вопросам стратегии, философии войны в ленинско–сталинском их понимании» (Знамя. 1934. № 1. С. 6). Особую известность писателю принесла повесть «Канны», напечатанная в журнале «Знамя» (1934. № 9) и вышедшая затем отдельными изданиями. Критики назвали ее этапным произведением в развитии оборонной литературы (о дискуссии см.: Знамя. 1935. № 6. С. 200–223): «Достоинство «Канн» заключается в том, что стратегическое задание является здесь центром повествования…»(Шкловский В.О старой русской военной и о советской оборонной прозе // Знамя. 1936. № 1. С. 224); «Мы знаем Вашенцева как способного молодого писателя, автора романа «Канны», вызвавшего оживленные отклики в литературе»(Гоффеншефер В.Что нового в журналах «Знамя» //ЛО.1936. № 3. С. 46).

Это хорошее качество писателя, но — хорошее лишь в смысле намерения, желания, а не результатов… —Несоответствие исходной авторской задачи и художественного результата отмечено и в других статьях о творчестве писателя: «Вашенцев писал свою пьесу, руководствуясь, нужно полагать, благим желанием показать образы героев нашего времени. <…> Несмотря на такое обилие положительных персонажей, пьеса оставляет тягостное чувство, словно только что побывал в кругу фальшивых и неумных людей»(Варт Р.О героизме и литературе // Октябрь. 1938. № 6. С. 231–232). См. также написанную почти одновременно с платоновской рецензию С. Гехта на рассказы Вашенцева: «Автор почему–то уверен, что, имея благие намерения, можно наскоро и неряшливо печь неудобоваримые суррогаты»(Гехт С.Шествие общих понятий //ЛГ.1938. 5 авг. С. 3). С критикой оборонных произведений Вашенцева выступали и профессиональные военные (см.:Семенов А., старший политрук.Трибуна читателя. Снова об оборонной литературе //ЛГ.1937. 5 окт. С. 5;Павленко Ф., старший политрук.Читатели о книгах. Почти сказочная история //ЛГ.1941. 19 янв. С. 3).

Если нам, советским читателям и зрителям, крайне желателен Шекспир оборонных пьес… —О Шекспире как образце для советских драматургов, в том числе создающих оборонные пьесы, много писала театральная критика, см., например: «Если справедлив лозунг — побольше «шекспиризировать», то он вдвойне справедлив и уместен по адресу драматургов, работающих над оборонной темой. Им надлежит учиться у Шекспира умению глубоко раскрывать человеческий характер в условиях больших и значительных событий»(Попов А. Д.Боевая подготовка //Сов. искусство.1937. 23 февр. С. 5); «Герои Шекспира живут в веках, и по ним можно знакомиться с их эпохой, с историей.

И от наших художников мы вправе требовать такого же показа советских людей, показа героев наших дней, героев Красной армии…» (XX лет Рабоче–крестьянской Красной армии и Военно–морского флота // Театр. 1938. № 2. С. 17); «Наша же великая эпоха не только мечтает о нашем Шекспире. Она требует его, она его ждет»(Залесский В.На театральные темы // Театр. 1938. № 7. С. 13).

…ведь делать людям в пьесе Вашенцева все равно нечего, поскольку они сразу же явились перед читателем первозданно счастливыми, монументальными, лишенными причин для внутреннего движения, по существу — трупами, украшенными под живых. —Сам автор, рассказывая о своей работе над пьесой, сетовал на искусственность и безжизненность многих современных драматических произведений: «Часто наши драматурги «выдумывают» персонажи и положения, забывая или не желая проверить правдивость их, хотя бы на самих себе. Ведь не говорит же сам драматург в жизни столь высокопарно и декларативно, как говорят иногда его герои; не поступает он так «показательно» и неестественно, как заставляет поступать действующих лиц. Иногда приходится удивляться нашему зрителю, который умеет в подобных пьесах находить зерно подлинной жизни, которую он любит, которую творит»(Вашенцев С.За настоящие пьесы! //Сов. искусство.1937. 11 марта. С. 4).

С. 193.Быть или не быть — может быть причиной драмы. — Быть или не быть —слова из известного монолога Гамлета (акт III сцена I), героя одноименной трагедии У. Шекспира.

Образы зарубежных людей показаны иногда даже ярко. Особенно это относится к Марте, жене лесника, сочувствующей социалистической стране. В судьбе Марты действительно есть зародыш драмы… —Марта — один из второстепенных персонажей пьесы, действие которой ближе к финалу переносится на территорию некоей враждебной СССР страны. Это терпеливая жена грубого к ней и жестокого к простым людям лесника. Потеряв когда–то сына, она втайне от мужа с материнской нежностью заботится о советской летчице — Светлане, после ранения в воздушном бою попавшей в дом лесника.

С. 194.…«Извольте, мол, видеть, какой приятственный вечер», «Ночь длинна. Ночь, как жизнь — неизвестна»; «Счастье? А ты лови! Беги за ним. Хватай за фалды». —Цитируются фрагменты пьесы (с. 17, 21).

…усилия автора направлены к тому, чтобы хоть немного, на малое время искусственно отодвинуть давно готовое счастье от своих героев, и тем создать хотя бы подобие драмы, иначе вовсе нечего будет делать ни автору, ни его героям. —О бесконфликтности и искусственном оптимизме многих современных пьес, в том числе пьесы Вашенцева, писал автор статьи в «Литературном критике»: «Драматурги намеренно избегают создания острых драматических положений, всего того, что может сильно потрясти и взволновать зрителя, а более всего — сильного страдания или глубокого горя. <…> Слово «драма» совершенно не употребляется в современной драматургии последних лет… <…> Сентиментальность в искусстве — это раздувание ничтожных происшествий до размеров значительных событий, это изображение маленьких чувств, выдаваемых за большие, и низведение крупного, значительного, великого до уровня малого, ничтожного»(Емельянов Б.«Симфония будней» или какофония чувств //ЛК.1938. № 6. С. 186).

…Светлана еще долго говорит, что она «мечтательная девочка», что «там есть незаметные герои, которые верят вам (конструктору Румше), вашей мечте……. —Цитируется пьеса (с. 20). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

…и прочую пошлость, и просто ложь; именно ложь — неужели невеста авиационного инженера полагает, что летчики–испытатели у нас лишь «незаметные герои»? —Представления Светланы о героизме вызвали резкую критику и в журнале «Октябрь»: «Светлана героическим считает не напряженный творческий труд, создающий большие материальные и культурные ценности, без которых вообще не может быть никакого продвижения вперед, а непосредственное проявление храбрости, доблести. Герой только летчик, а никак не конструктор самолетов. Только — военный и, конечно же, не рабочий. Само противопоставление героизма гражданского героизму военному могло возникнуть только в мозгу мещаночки, какой, по сути, является Светлана. <…> …С. Вашенцев, слабо разобравшись в содержании советского героизма, вывел на сцену не подлинных, а поддельных людей, сентиментально болтающих о мужестве…»(Варт Р.О героизме и литературе // Октябрь. 1938. № 6. С. 232, 234).

…«Сначала будто бы гром, а потом все тише, тише, а потом как бы опять гром»; «Значит, предчувствие насчет войны имеет»; «Великий! Великий! Великий!»… —Цитируются фрагменты пьесы (с. 25).

С. 195.…«За руку он (субъект музыкального произведения) ведет свою маленькую дочку — какая там за этой горой хорошая жизнь…» —Цитируется пьеса (с. 28). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Читатель сразу видит этого Ласса и решает его судьбу за автора: ну, юрист, значит, какой–нибудь дурак своей жизни, вроде бухгалтера из эстрадного репертуара… —О бухгалтере из репертуара известного эстрадного артиста, актера Театра сатиры В. Я. Хенкина Платонов вспоминает и в рецензии на роман Л. Соловьева «Высокое давление»: «Ведь это в точности по Хенкину: в его репертуаре была такая фраза–характеристика: «Ну он же бухгалтер, ну — дурак, вы понимаете?»» (наст. изд., с. 177).

После того как нападение агрессора отбито и он сокрушен на его же территории… —В пьесе нашел отражение «основной принцип социалистической обороны — бить врага на той территории, откуда он попытается напасть на нас» (Правда. 1938. 3 авг. С. 2). Впервые был сформулирован наркомом обороны СССР маршалом К. Е. Ворошиловым при выступлении на митинге в Киеве 16 сентября 1936 г.; вошел во «Временный полевой устав РККА» 1936 г. См. упоминание в статье «Электрик Павел Корчагин»: «Этот эпизод из романа напоминает по духу некоторые пункты из нового устава Красной Армии — об уничтожении врага в том месте, откуда он явился, чтобы сберечь советскую землю неприкосновенной» (наст. изд., с. 512; см. также примеч. к статье, с. 675 наст. изд.).

Все эти обстоятельства можно бы посчитать пустяками и пройти мимо них — пусть человек пишет для собственного чтения. Однако пьеса Вашенцева «В наши дни» читается и ставится на сцене… —Сообщая о завершении работы над пьесой, Вашенцев упомянул, что написана она по договору с Театром Красной армии (см.:Сов. искусство.1937. 23 февр. С. 6). Публикация пьесы в журнале «Знамя» сопровождалась примечанием: «Литературный вариант. Исключительное право первой постановки в Москве принадлежит Государственному Московскому Камерному театру» (Знамя. 1937. № 7. С. 30). Весной 1937 г. пьеса была принята к постановке в Камерном театре (Дневник искусств //ВМ.1937. 11 апр. С. 3), который после крупного политического провала «Богатырей» Д. Бедного оказался «совершенно без репертуара»(РГАЛИ.Ф. 962. Оп. 7. Ед. хр. 268. Л. 5). Спектакль по пьесе Вашенцева должен был стать одной из юбилейных постановок, приуроченных к 20–летию Октябрьской революции: «Широкие планы… у Камерного театра. Он не хочет ограничиться одной юбилейной пьесой, а предполагает дать цикл пьес о Великой Пролетарской революции. По предложению А. Я. Таирова, этот цикл должен открыться пьесой Вс. Вишневского о рождении Октября. <…> Вторая пьеса — «Дума о Британке» Ю. Яновского… <…> Третья пьеса — «В наши дни» С. Вашенцева, сданная уже автором, завершит цикл юбилейных постановок Камерного театра. Работа над всеми тремя постановками будет идти параллельно, премьеры предполагается показать в течение юбилейного периода»(Кострова Е.В ожидании помощи. О подготовке спектаклей к 20–летию Великой Пролетарской революции //ЛГ.1937. 26 марта. С. 6; см. также:Плоткин Ц.Театры готовятся к двадцатилетию Октября //Сов. искусство.1937. 23 марта. С. 1;Белиловский Н.Накануне двадцатилетия Великой Пролетарской революции //Сов. искусство.1937. 5 авг. С. 1). После авторской доработки текста по замечаниям сотрудников Камерного театра в августе 1937 г. пьеса получила разрешение Главреперткома (Репертуарный бюллетень. 1937. № 10. С. 3). Вашенцев просил художественного руководителя театра, А. Я. Таирова, лично осуществить эту постановку (см. его письмо:РГАЛИ.Ф. 2030. Оп. 1. Ед. хр. 38. Л. 155–155 об.), но режиссером был назначен В. Ганшин (см.:Сов. искусство.1937. 5 окт. С. 6), с его режиссерскими комментариями в это же время отдельным изданием вышел монтаж пьесы для радио. По юбилейным спектаклям в Камерном театре была «проведена большая предварительная работа, изготовляются макеты и костюмы, идут сценические выгородки, и частью продолжается, частью начинается репетиционная работа»(РГАЛИ.Ф. 672. Оп. 1. Ед. хр. 807. Л. 2). Однако осенью 1937 г. в процессе слияния Камерного и Реалистического театров планы подверглись пересмотру, и «было решено пьесу Вашенцева отодвинуть…»(РГАЛИ.Ф. 962. Оп. 7. Ед. хр. 271. Л. 15). В начале 1938 г. произведение Вашенцева упоминалось в числе пьес, по которым «старое руководство» Всесоюзного комитета искусств «задерживало работу» (см.: Записка партгруппы секции драматургов ССП в ЦК ВКП(б) о необходимости коренного изменения в драматургии //Между молотом и наковальней, 1.С. 745).

Несмотря на то что в столице спектакль поставлен не был, пьеса Вашенцева в числе других юбилейных произведений вошла в репертуар провинциальных театров. См.: «Пьесы К. Тренева, Н. Вирта, Ю. Яновского, С. Вашенцева, Н. Никитина и др. широко разошлись по периферийным театрам»(Кострова Е.Юбилейный репертуар //ЛГ.1937. 26 июля. С. 6); «С успехом прошла в Березниковском театре в юбилейные дни постановка новой пьесы Вашенцева «В наши дни». Театр получил многочисленные письма от рабочих, инженеров и служащих, в которых они дают хорошую оценку новой постановке» (Новые постановки в районных театрах //Ур. раб.1937. 17 ноября. С. 4). Финальный фрагмент пьесы (получение Кузнецовым известия о подвиге дочери Светланы) как эстрадное произведение получил разрешение Главреперткома в ноябре 1937 г.(РГАЛИ.Ф. 656. Оп. 3. Ед. хр. 3333. Л. 1 об.) и вошел в «Сборник отрывков из пьес», предназначенный «для самодеятельных театров, домов культуры, рабочих клубов» (Вып. 2. Μ., 1938. С. 2; из этого издания текст был перепечатан и выпущен отдельной брошюрой в Хабаровске в 1939 г.).

РОМАН О ФИНЛЯНДСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ (Геннадий Фиш «Клятва»)(с. 196). —ЛО.1938. № 18. С. 3–9. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Клятва». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

M1 —машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 420. Л. 1–10; с. 129–138. Под заглавием «Роман о финляндской революции (Геннадий Фиш. — «Клятва»)»).

М2 —авторизованная машинопись с редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 2–10; с. 1–9. Под заглавием «Роман о финляндской революции (Геннадий Фиш. — «Клятва»)»).

М3 —машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 420. Л. 11–20; с. <1>-10. Под заглавием «Роман о финляндской революции»).

Литературное обозрение. 1938. № 18. С. 3–9.

ЛОа —публикация с авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 56).

Датируется летом 1937 г., августом 1938 г.

Печатается поМ2.

Рецензируемые издания:

Фиш Г.Клятва //Кр. новь.1937.№ 4. С. 32–198.

Фиш Г.Клятва. История одного отряда. Μ.: Гослитиздат, 1938. 287 с. Тираж 10 000. Цена 5 руб. 25 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этим изданиям.)

Автограф рецензии не выявлен. Самая ранняя из сохранившихся машинописей(M1) снумерацией страниц 129–138 была сделана для одного из первых вариантов сборника литературно–критических статей Платонова, где статья числилась под№ 10(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 2; см. вступ. статью к коммент. книги, с. 572). Машинопись(M1)содержит карандашные подчеркивания и пометы на полях. Этот текст был написан летом 1937 г., после публикации «Клятвы» в апрельском номере журнала «Красная новь» (подписан к печати 29 мая 1937 г.), до начала критической кампании против романа (подробнее см. ниже). Через год вышло отдельное издание романа, значительно переработанное автором.

С появлением второй редакции романа связаны изменения в тексте платоновской рецензии. Источник, в который соответствующие исправления непосредственно вносились, не выявлен. Машинопись(М2),подготовленная для журнала «Литературное обозрение», сделана уже с учетом этой правки. Ссылка на рецензируемую книгу приведена на последней странице машинописи. В соответствии с новым текстом романа в рецензии изменились имена главных героев: вместо Вернера — Ялмар, вместо Тойни — Айно; скорректированы и цитаты. Так, фрагмент, посвященный Троцкому и его роли в подписании мирного договора («И Тетерь… и все трудящиеся… узнали, кто в те дни оказал незаменимую помощь лахтарям — Этот ультиматум безоговорочно требовал немедленного вывода всех русских войск из Суоми»; наст. изд., с. 196), в первой редакции романа и соответственно в первом варианте рецензии был другим: «Но вот где чертовщина таится, вот кого финские трудящиеся всю свою жизнь клясть должны, — Троцкого. Если бы он подчинился партии, Ленину и подписал мир, тогда в Финляндии русские войска оставались бы до победы рабочей власти. В первых условиях мира о Финляндии ни слова не было. Ну, а Троцкий против Ленина пошел, целый месяц канителил, и тогда по Брестскому похабному миру пришлось другие условия подписывать. И тогда немцы уже ультиматум предъявили, чтобы русские войска в два счета из Суоми (Финляндии) вон. И пришлось, брат… Тут хоть волком вой, а пришлось уходить…» «Троцкий, — вот кто нагадил финскому народу, — повторил еще раз Тетерь и сплюнул за борт… — Вот кто помог лахтарям»(M1.Л. 2).

В журнальной редакции романа цитируемый Платоновым фрагмент «Мария… протянула руку к телу мужа и взяла его руку в свою… Рука была холодна… Мария пожала ее» (наст. изд., с. 198–199) имел продолжение: «Мария пожала руку мужа, тихо сказала: — Прощай, товарищ… Ты пал за правое дело, — и заторопилась к выходу»(Кр. новь.С. 89). Несмотря на то что патетическое обращение героини к мертвому мужу в текст книжной редакции не вошло, Платонов сохранил в рецензии замечание к этому эпизоду, лишь отредактировав формулировку. ВM1вместо «Это написано хорошо, но несколько скупо. — С мертвыми тем более нельзя обращаться равнодушно» (наст. изд., с. 199) было: «Это пишет автор сам по себе. И здесь мы возражаем; мы против того, чтобы экономию художественных средств превращать в скупость, простоту — в пустоту, и истину — в равнодушие. Реплика Марии над мертвым мужем заслуживает этого тройного упрека. Мы не требуем слезного причитания или другого какого–либо способа для усиления нервного раздражения читателя, мы требуем искусства. У нас, и еще где бы то ни было, гражданская война не опустошала и не сжимала человеческое сердце, — она его делала более чувствующим и чувствительным. «Ты пал за правое дело», — это истина, но как равнодушно она выражена. С мертвыми так обращаться нельзя»(M1.Л. 6). Редактор «Литературного обозрения», по–видимому, заметив это несоответствие, вычеркнул в машинописи(М2)фрагмент «Реплика Марии над мертвым мужем — С мертвыми тем более нельзя обращаться равнодушно», и в опубликованный текст рецензии эти слова не вошли.

Часть фрагментов, цитируемых в M1,по каким–то причинам вМ2включены не были, хотя в тексте романа они сохранились с небольшими изменениями. Так, после предложения «И здесь, из общения с Тетерем, Ялмар — начинает понимать, что такое большевик и большевизм…» (наст. изд., с. 198) вM1был фрагмент, не вошедший вМ2:«Вернер возвратил одному барону конфискованную у него лошадь. Тетерь это видел и кое–как объяснил Вернеру его ошибку: «А мы, большевики, никогда никому ничего не отдаем назад. Черта с два они у нас возьмут»»(M1.Л. 4). В книге слова героя звучат резче: «А мы, большевики, никогда никому ничего не отдадим назад. Хрен они с нас возьмут!» (с. 38).

После предложения «Но ведь это не победа писательского усилия» (наст. изд., с. 198) из текста рецензии была исключена цитата с критическим комментарием Платонова: «Вот описание атаки: «Бежали, не оглядываясь, проваливались в снег, выкарабкивались, ложились плашмя, как советовал Симха, снова подымались (при подъеме колени и рука, которой упирались, уходили в снег) и — снова бежали вперед. Шел мохнатый, мокрый снег; он густой сеткой обволакивал весь мир, приглушая шум ветра и выстрелов. Два раза за сегодняшний день ходили в атаку и все–таки остались на месте. Наступление выдыхалось. Обещанные резервы не подходили. Ноги и руки мерзли. Противник проявлял неслыханное до сих пор упорство». Дело в том, что это «неслыханное упорство» неслышно читателю. А писателю должно быть неудобно, когда читатель вдруг ощущает в себе желание написать эпизод заново своим пером»(M1.Л. 5). Некоторые фрагменты романа, напротив, вМ2цитируются более полно.

С машинописью(М2)работал редактор — на страницах остались пометы красным и синим карандашами, исправления синими чернилами. На первой странице поставлена резолюция: «Печатать. Ф. Левин», в заглавии «Роман о финляндской революции / Геннадий Фиш — «Клятва»» зачеркнуто все, кроме слова «Клятва». Вычеркнут фрагмент «Реплика Марии над мертвым мужем…» (см. выше), кое–где вписаны недостающие слова в цитатах. Начало предложения «Но мы должны сказать, что не ставили…» (наст. изд., с. 199) исправлено на «В скобках отметим, что мы не ставили…»; в выражениях «несовпадение идеального с конкретным», «идеальное и конкретное совпадают» слово «конкретное» исправлено на «реальное» и др. Редакторская правка учтена в тексте «Литературного обозрения».

После публикации Платонов вернулся к рецензии — в экземпляр журнала(ЛОа)внес небольшую правку карандашом: зачеркнул название раздела «Советская литература» и выходные данные книги; заголовок «Клятва» и подпись «Ф. Человеков» исправил на «Роман о финляндской революции»; в первое предложение после слов «Тема романа» вписал «Геннадия Фиша «Клятва»», в предложении «Немецких интервентов, прошедших школу большой империалистической войны…» зачеркнул слово «немецких» (исправления, по всей видимости, вносились после подписания в конце сентября 1939 г. «Германо–советского договора о дружбе и границе между СССР и Германией»). Эта правка учтена в машинописи(М3),сделанной с авторского экземпляра журнальной публикации.

Геннадий Семенович Фиш (1903–1971) — писатель, переводчик, сценарист; печатался также под псевдонимами Г. Ф., Геннадий Ф., Геф и др. Родился в Одессе, вскоре семья переехала в Петербург, в 1918–1920 гг. Фиш жил в Херсоне и Новороссийске, затем вернулся в Петроград. В 1924 г. окончил Институт истории искусств, в 1925 г. — отделение языковедения и литературы факультета общественных наук Ленинградского государственного университета. Участник группы молодых пролетарских писателей «Стройка» (1923), вошедшей затем в ЛАПП. В 1924 г. работал в ленинградской «Красной газете», потом перешел в детский журнал «Новый Робинзон». В конце 1920–х — начале 1930–х гг. много ездит по стране, выпускает сборники стихотворных и прозаических произведений: «Разведка» (1927), «Контрольные цифры» (1929), «Алжирское дело: рассказы» (1930), «Дело за мной» (1931), «Уральский блокнот» (1931), «Ребята с тракторного» (1932), «Тетрадь Аркрайта» (1933) и др., а также книги для детей.

В творчестве 1930–х гг. значительное место занимает тема истории и современности Карелии и Финляндии. «Осенью 1931 г. … начал работать в карельской писательской бригаде, организованной ЛенГИХЛом…»(Фиш ГКак я собирал материал для книги «Падение Кимас–озера» // Начало. Петрозаводск. 1935. Кн. 4. С. 47); в 1934 г. принял участие в первой Всекарельской конференции советских писателей (см.:ЛГ.1934. 14 июня. С. 4). Участник нескольких альманахов карельских писателей (Зеленый фронт. Л., 1932; Начало. Петрозаводск, 1935); печатался в газетах «Красная Карелия», «Комсомолец Карелии». Член Союза писателей с 1934 г.

Первое крупное прозаическое произведение «Падение Кимас–озера» (1932) получило одобрительный отзыв Μ. Горького (письмо от 6 мая 1933 г.): «…мы начинаем создавать красноармейскую художественную литературу, какой нигде не было и — нет. В ряде этих книг Ваша — из лучших»(Горький Μ.Письма к рабкорам и писателям. Μ., 1936. С. 31;Горький Μ.Полн. собр. соч. Письма в 24 т. Т. 22. Кн. 1. Μ., 2022. С. 70–71). Горьковская оценка повести приобрела широкую известность, его слова часто цитировались в статьях о творчестве Фиша. Повесть, рассказывающая об историческом лыжном рейде 1922 г. курсантов петроградской военной Интернациональной школы под руководством Тойво Антикайнена, в результате которого из Карелии были изгнаны белофинны, принесла успех автору, заняла особое место в оборонной литературе, многократно переиздавалась в 1930–е и последующие годы (в том числе в переработке для детей), переведена на многие языки; по сценарию Фиша, премированному на конкурсе газеты «Смена» и Ленфильма, в 1937 г. был снят художественный фильм «За Советскую Родину».

Следом публикуются и другие произведения Фиша «о годах ожесточенной гражданской войны, о борьбе за советскую Карелию и советскую Финляндию»(Гоффеншефер В.Творчество Геннадия Фиша //ЛК.1936. № 8. С. 89): «Мы вернемся, Суоми!» (1933–1934), «Третий поезд» (1934), «Ялгуба» (1935), «Клятва» (1937). «Основная тема большинства произведений Геннадия Фиша — гражданская война в Финляндии и Карелии. Здесь у него нет соперников; никто из писателей, кроме него, не коснулся так широко этой темы»(Брайнина Б.Мы победим! (О творчестве Геннадия Фиша) //НМ.1940. № 8. С. 253).

О работе над романом, посвященном финляндской революции, Фиш рассказывал в ленинградской газете: «Уже несколько лет я собираю материал для романа о финляндской революции. В будущем году вплотную приступаю к работе над романом, и это будет моим творческим отчетом к 20–летию Октябрьской революции» (Замыслы будущего года // Вечерняя красная газета. 1935. 27 дек. С. 2). Через год, 16 декабря 1936 г., на общем собрании членов ССП Фиш сообщал: «В ближайшее время я кончаю роман о разгроме финляндской революции»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 109. Л. 34). В это время в «Литературной газете» появляется отрывок из романа(Фиш Г.Встреча //ЛГ.1936. 20 дек. С. 4); в апреле 1937 г. другой отрывок печатает «Красная газета»(Фиш Г.За оружием к Ленину // Красная газета. 1937. 14 апр. С. 2); одновременно полный текст романа публикуется в «Красной нови».

О скором выходе отдельного издания «Литературная газета» информировала читателей в мае 1937 г.: «Отдельными изданиями выходят: новый роман Г. Фиша«Клятва ”,в котором показана героическая борьба пролетариата Финляндии и вскрыты основные причины поражения финляндской революции 1917–18 гг.» (Книжная хроника. Гослитиздат //ЛГ.1937. 26 мая. С. 6). Журнальную публикацию романа «Литературная газета» приветствовала рецензией К. Малахова. Начав с обзора исторических реалий, положенных в основу произведения, критик отметил объективность писателя в изложении трагических событий, простоту и сдержанность художественной манеры автора, сильное эмоциональное воздействие его образов на читателя: «…герои остаются в памяти читателя живыми, родными образами»(Малахов КЛюди, которые пережили свою смерть //ЛГ.1937. 5 авг. С. 3). Слабыми местами романа Малахов назвал растянутость диалогов, замедленность развития действия, некоторую бесцветность женских образов, что не помешало критику дать высокую оценку «Клятве».

За этим доброжелательным откликом последовала серия разоблачительных заметок и статей, подвергших жесткой критике не только Фиша и его роман, но и редакции журнала «Красная новь» и «Литературной газеты». Это происходило на фоне политических процессов, в ходе которых были осуждены многие лидеры финляндской революции, изображенные в романе Фиша. Писатель теперь обвинялся в искажении исторической правды, проявившемся в том, как он изображает революционно настроенную, героическую массу рабочих («стадом баранов… уходящих с фронта в самый напряженный момент») и с какой симпатией и сочувствием пишет о руководителях финляндской социал–демократии (Гюллинге, Маннере и др.), «скатившихся затем в болото контрреволюции» («Клятва» или клевета? // Красная Карелия. 1937. 17 авг. С. 3. Подпись:Ил. КАН).Обвинение в прославлении «предателей рабочего класса» прозвучало со страниц «Правды»: «Врагов рабочего класса автор рисует с большим сочувствием… а подлинных борцов революции — финских рабочих — изображает как недисциплинированную и трусливую толпу»(Солодий Г.Чей голос? // Правда. 1937. 2 сент. С. 6). Ответственность возлагалась и на журнал, напечатавший роман, и на газету, хвалебно о нем отозвавшуюся: «Редакция журнала, печатая исторический роман, не дала себе труда произвести элементарно необходимую проверку описываемых событий и восхваляемых героев. За свою преступную беспечность редакция должна держать ответ перед партийной и советской общественностью. <…> Редакция «Литературной газеты», вслед за редакцией «Красной нови», не попыталась проверить, каких людей превозносит Фиш» (там же). «Литературная газета» поспешно заявила о признании своей ошибки: «Редакция «Литературной газеты» считает грубой ошибкой помещение в № 44 газеты статьи К. Малахова, положительно оценивавшей роман Г. Фиша «Клятва», без проверки того, каких людей выводит Г. Фиш в качестве героев своего романа» (Исправление ошибки //ЛГ.1937. 5 сент. С. 6). Вскоре с «письмом в редакцию» выступил и автор романа: «Презренные предатели буржуазные националисты обманывали карельский, русский и финский народы; они обманывали советскую власть и коммунистическую партию. К моему величайшему сожалению, в моих работах на нескольких страницах упоминаются имена этих людишек, ныне скатившихся в лагерь контрреволюции.

Мне это особенно больно потому, что мои книги всем своим существом направлены против врагов рабочего класса. В своей дальнейшей литературной работе я приложу все усилия к тому, чтобы быть политически более бдительным»(Фиш Г.Письмо в редакцию // Правда. 1937. 22 сент. С. 6; Красная Карелия. 1937. 24 сент. С. 4).

В сложившейся ситуации «Гослитиздат», готовивший отдельное издание романа, потребовал от Фиша переработки текста. Фиш меняет имена главных героев, которые могли указать на их прототипы: «Биография Вернера–Ялмара в основном соответствует тому, что известно об одном из деятелей финской революции Вернере Лехтимяки»(Жак Л.Геннадий Фиш. Очерк жизни и творчества. Μ., 1976. С. 155); «…Тойни — истинное имя девушки, командовавшей женским батальоном… Это Тойни Мяккеля, ставшая потом женой героя кимасозерского рейда — Тойво Антикайнена» (там же). Фиш добавляет новые главы, сокращает эпизоды, посвященные видным деятелям финляндской революции: братьям Рахья, Э. Гюллингу, К. Маннеру, О. Куусинену; ссылками на источники дополняет примечания к роману, вносит другую правку.

Книга вышла в августе 1938 г. (см. сообщение:ЛГ.1938. 10 авг. С. 6) и получила в целом благосклонные отзывы, первый из которых принадлежал Платонову (журнал с его рецензией сдан в производство 25 августа 1938 г.). Другой рецензент в захватывающей по материалу «истории одного отряда» увидел досадную незавершенность образов и некоторую искусственность стиля, излишнюю торжественность, «красивость» и претенциозность(Нейман Ю.«История одного отряда» //ЛГ.1938. 26 дек. С. 3). Критик «Знамени» достоинством романа назвал его познавательное значение: «Г. Фиш рисует живых людей, с их человеческими качествами и присущими каждому из них чертами характера, но в то же время подсказывает читателю общие выводы, раскрывает общие — положительные и отрицательные — тенденции исторических событий»(Волков А.О «Клятве» Геннадия Фиша // Знамя. 1939. № 2. С. 276). И вновь положительно оценил позицию автора, не скрывающего противоречий изображаемой действительности: «Г. Фиш твердо придерживается правды, даже тогда, когда она, казалось бы, говорит не в пользу революционеров» (там же). Волков вступает в полемику с Платоновым, оспаривая его утверждение о недостоверности одного из эпизодов романа (подробнее см. примеч. ниже). Сочетание в «Клятве» документальной точности исторической хроники и яркой образности романтической повести отметил в своем отзыве А. Тарасенков(РГАЛИ.Ф. 2587. Оп. 1. Ед. хр. 27); оптимистический пафос подчеркнула литературовед Б. Брайнина (см.:Брайнина Б.Мы победим! (О творчестве Геннадия Фиша) //НМ.1940. № 8. С. 253). Следующее издание романа вышло в 1941 г.

С. 196.Тема романа — пролетарская революция и гражданская война в Финляндии в 1918 году. —В романе нашли отражение основные этапы гражданской войны в Финляндии: всеобщая забастовка (ноябрь 1917 г.), начало революции и военного противостояния (конец января 1918 г.), битвы за Таммерфорс (Тампере; взят белыми 6 апреля 1918 г.), Гельсингфорс (Хельсинки; взят белыми 12 апреля), Выборг (взят белыми 29 апреля), окончание гражданской войны (начало мая 1918 г.).

«Красногвардейцы не пришли нам на помощь, — тихо, с укором сказал Ивар. Ольга перевела эти горькие слова Тетерю»; «- Это я–то не пришел к тебе на помощь?!»… —Неточно цитируется глава «Шлюпка в Финском заливе» (с. 266); в источнике: «Русские не пришли нам на помощь…»

Однако что могут сделать, если говорить о серьезной помощи, несколько десятков или сотен рабочих–добровольцев, дерущихся в финской Красной гвардии против лахтарей (белогвардейцев) и шведско–немецких интервентов? —После подписания Брестского мира (см. примеч. ниже), по которому находящиеся в Финляндии русские войска и флот должны были покинуть страну, на ее территории остались немногочисленные добровольцы: «В рядах финской Красной армии остались лишь очень немногие из добровольцев»(Смирнов В.Из революционной истории Финляндии 1905, 1917, 1918 гг. Л., 1933. С. 175); «Число русских добровольцев к апрелю 1918 года не превышало 1000 человек»(Сирола Ю.Послесловие //Майзель Μ.Страницы из революционной истории финляндского пролетариата. [Л.], 1928. С. 114).

…против лахтарей (белогвардейцев)… Лахтари —буквально: мясники. См. в примечаниях к тексту романа: «Так называли красные белогвардейцев; лахтарь — мясник–резник» (с. 285).

…и шведско–немецких интервентов? —Из Швеции, официально остававшейся нейтральной, в Финляндию для участия в гражданской войне на стороне белых приехали добровольцы, общее число которых «составляло до 1500 чел.»(Смирнов В.Из революционной истории Финляндии 1905, 1917, 1918 гг. Л., 1933. С. 169). Значительную помощь финской белой армии оказала Германия: «22 февраля германский кайзер дал приказ снарядить на помощь Финляндии экспедицию. 15 марта германские войска высадились на Аландских островах, а 3 апреля высадили десант в Ганге» (Тезисы ЦК Коммунистической партии Финляндии // Пролетарская революция. 1928. № 8. С. 186).

«И Тетерь… и все трудящиеся… узнали, кто в те дни оказал незаменимую помощь лахтарям, кто помог финским помещикам больше, чем Маннергейм и Свиноголовый. Иуда Троцкий. — Этот ультиматум безоговорочно требовал немедленного вывода всех русских войск из Суоми». —Цитируется глава «Шлюпка в Финском заливе» (с. 266–267).

МаннергеймКарл Густав Эмиль (1867–1951) — государственный и военный деятель Финляндии; в начале января 1918 г. назначен главнокомандующим финской армией. См. о нем в примечаниях к роману: «В 1918 году во главе финских белогвардейцев и с помощью Швеции и германского оккупационного корпуса подавил пролетарскую революцию в Финляндии. В 1918–1919 году был регентом Финляндии и с тех пор состоит почетным членом финского фашистского корпуса в Гельсингфорсе» (с. 287).

Свиноголовый —имеется в виду Пер Эвинд Свинхувуд (1861–1944; в переводе со шведского фамилия означает «свиноголовый»), финский политический деятель, президент Финляндии (1931–1937). В конце декабря 1917 г. из рук Ленина получил Акт признания независимости Финляндии, см. об этом слова Ленина: «Я очень хорошо помню сцену, когда мне пришлось в Смольном давать грамоту Свинхувуду, — что значит в переводе на русский язык «свиноголовый», — представителю финляндской буржуазии, который сыграл роль палача»(Ленин В. И.Полн. собр. соч. Т. 38. Μ., 1974. С. 158). В 1917–1918 гг. был во главе правительства белых, возглавил борьбу с финскими красногвардейцами.

Брест–Литовский мирный договор —мирный договор, подписанный 3 марта 1918 г. в городе Брест–Литовск между РСФСР и Австро–Германским блоком (в него входили также Турция и Болгария), ознаменовавший выход РСФСР из Первой мировой войны. Переговоры шли с декабря 1917 г., Ленин выступал за немедленное подписание договора на выдвинутых Германией условиях. Троцкий, с января 1918 г. председательствовавший в советской делегации, «10 февраля… от имени советского правительства огласил «эффектное» заявление: мира не подписываем, войны не ведем и армию демобилизуем»(Сорин Вл.Ленин в дни Бреста. Μ., 1936. С. 21). В ответ немецкое командование объявило об окончании перемирия и возобновлении военных действий. «Продолжая наступать, правительство Вильгельма предъявило нам 21(8) февраля еще более тяжелые условия, чем те, которые наша делегация отказалась подписать 19 февраля. Советская Россия дополнительно обязывалась немедленно очистить всю Латвию, Эстонию, Финляндию, где победила рабочая революция, Украину и отказаться от всяких притязаний на их территории, демобилизовать всю армию…» (там же, с. 28).

Суоми —местное название Финляндии, употребляемое финской частью населения страны(ЭСБЕ, 32).

Матрос Тетерь, русский большевик, понимает или, во всяком случае, чувствует положение в Финляндии лучше многих тогдашних «руководителей» — социал–демократов. —См. признания финских социал–демократов в нерешительности и бездействии: «Мы не верили в революцию, мы не возлагали на нее никаких надежд и не стремились к ней. В этом отношении мы были типичными социал–демократами»(Куусинен В. О.Революция в Финляндии (самокритика). Пг., 1919. С. 15); «Бесспорно, что цели революции до самого поражения не были ясны большинству руководителей…»(Торниайнен Э.Рабочая революция в Финляндии. Краткий очерк развития революции и взгляд на причины ее крушения. Μ., 1919. С. 21). При переработке романа Фиш усилил критику позиции финских социал–демократов.

Например, тот же Тетерь предлагает организовать партийные ячейки в боевых частях, но это предложение отвергается. —Речь идет о следующем фрагменте романа: на «решительный совет» Тетеря — «Необходимо сейчас же, немедленно во всех частях организовать партийные ячейки. <…> Необходимо партийное руководство» (с. 87) — командир Красной гвардии отвечает: «Нам–то этого не надо, у нас вся Красная гвардия сплошь социал–демократическая, никаких особых партийных организаций не требуется» (там же). Отсутствие большевистской партии, «которая могла бы подготовить финляндский пролетариат идеологически и организационно к борьбе за пролетарскую революцию», называлось одной из причин ее поражения(Сирола Ю.Рабочая революция в Финляндии // Пролетарская революция. 1928. № 8. С. 167–168).

С. 197.…победа рабочего класса и торпарей (крестьян–арендаторов, по существу — крепостных людей) отодвинута в историческое будущее… — Торпари —арендаторы, которые за право обрабатывать земельные наделы отдавали свой труд и продукцию землевладельцу. См. в примечаниях к роману: «Торпари — мелкие крестьяне–арендаторы (полуфеодального типа натуральные отработки, отсутствие писаных договоров) земельных участков. Торпари участвовали в финской революции на стороне пролетариата. Революционное правительство объявило их самостоятельными, и буржуазия даже после подавления революции не посмела лишить их земли, но заставила их платить выкуп бывшим хозяевам. Политические симпатии основной массы бывших торпарей и сейчас на стороне пролетариата» (с. 285).

…потому что даже мертвые красногвардейцы (например, горбатый Симха) остаются бессмертными в памяти читателя… — Горбатый Симха —один из героев романа, неунывающий, сильный духом красногвардеец, остроумный рассказчик; был захвачен в плен и расстрелян.

…закономерным является то сражение, когда женский красногвардейский батальон под командой кельнерши Айно громит наголову немецкие войска фон дер Гольца. — Кельнерша —горничная. В главе «Атака женского батальона» (с. 181) описывается сражение, в котором «с винтовками наперевес устремлялись на неприятеля текстильщицы и бумажницы» (с. 184) — в результате «немцы бежали» (с. 189).ГольцРюдигер фон дер (1865–1946) — немецкий генерал, граф; руководил германской интервенцией в Финляндии.

Генерал фон дер Гольц в своих мемуарах пишет про финских пролетарских женщин: «Много женщин в передовых рядах… Положение чрезвычайно трудное. Пожалуй, даже французы не наступали так яростно…» —Цитируется глава «Немцев можно бить» (с. 189), в которой приводятся слова фон дер Гольца. Воспоминания генерала «Моя миссия в Финляндии и в Прибалтике» (Meine Sendung in Finnland und Baltikum) вышли на немецком языке в 1920 г., переработанное издание (под другим названием) появилось в 1936 г.; на русском языке мемуары в советское время не издавались. В своих воспоминаниях фон дер Гольц неоднократно упоминал о «неистовых вооруженных женщинах»: «Женщины в брюках в первых рядах, многие в русской форме. Положение было чрезвычайно серьезным. Едва ли французы могли столь же молодцевато идти в атаку, как эти фанатичные приверженцы нового Евангелия от бескультурья» (цит. по:Гольц Р., фон дер.Моя миссия в Финляндии и в Прибалтике. СПб., 2015. С. 70, 79).

Немецких интервентов, прошедших школу большой империалистической войны, оказалось, можно было бить даже руками женщин. —Одна из глав романа так и называется: «Немцев можно бить» (с. 186). О «немцебоязни» в рядах финских красногвардейцев см.: «…легко нашло почву такое представление, будто германский империализм и военное могущество вообще непобедимы, что перед немецкой угрозой, направленной против финляндской революции, превратилось в прямой страх»(Маннер К.Классовая война в Финляндии // Финляндская революция. Μ., 1920. С. 48).

Проникновенно, превосходно указана автором первичная причина эмиграции Ялмара в качестве юнги: желание заработать деньги на лечение своей больной матери. —Причина эмиграции раскрывается в монологе Ялмара, обращающегося к раненой возлюбленной перед расставанием: «Больше всего, что было у меня на свете, я любил маму… И вот, когда она заболела и я узнал, что можно ее вылечить, только нужно достать денег, и не так уж много, я решил сделать все, чтобы их заработать, чтоб мама могла лечиться. И тогда я бежал в Америку. Не было на билет, и я нанялся на парусник юнгой…» (с. 200).

С.197–198.…«Он, четко разделяя слова, тоном команды заявил: — Мы решили во что бы то ни стало прекратить братоубийственную войну с красногвардейцами — Ялмар сказал: — Я тоже за мир! — и прострелил офицеру голову». —Цитируется глава «Я тоже за мир!» (с. 146–147).

С. 198.Образ Тетеря, образ Ялмара, Айроксинена, Ярви, Симхи, Ивара, Рагнара, Ганнеса, Айно, Марты, Сигрид (последние три — девушки–красногвардейки) удались автору, по нашему мнению. —Помимо Тетеря, Ялмара и Айно центральными персонажами романа являютсяАйроксинен —командир одного из отрядов красногвардейцев,Ярви —ученый–ориентолог, заключенный белогвардейцами в концлагерь,ИвариРагнар —рабочие–красногвардейцы,Ганнес —юноша–красногвардеец,Марта —ординарец Ялмара, его возлюбленная,Сигрид —бывшая проститутка, вступившая в женский батальон и принявшая на себя командование им после Айно.

…к той «силе действительности», которую автор, очевидно, хорошо знает… —При работе над романом «Клятва» Фиш обращался к документам и историческим источникам (указаны в примечаниях к тексту), а также к устным свидетельствам участников тех событий, см.: «Работая над романом о финляндской революции 1918 года, сейчас мне приходится много разговаривать с деятелями финляндской революции, ее руководителями и рядовыми участниками»(Фиш Г.Партия ведет //ЛГ.1936. 5 июля. С. 3).

…надо было больше, обильнее прибавлять авторской силы — И так как действительность, излагаемая автором, прекрасна (она ведь — революция), той в сокращенном, а иногда даже равнодушном изображении автора она привлекает читателя и очаровывает его. Но ведь это не победа писательского усилия. —Похожее суждение высказал Л. Левин в статье о повести Фиша «Падение Кимас–озера»: «Действительно, «Падение Кимас–озера» весьма интересно по материалу. История революционного движения изобилует эпизодами, полными истинного мужества и героизма. Эти эпизоды представляют собой поистине замечательный и благородный материал для искусства. Достаточно просто изложить этот материал, чтобы произведение приобрело чрезвычайную силу воздействия. Как плохо ни было бы написано это произведение, ему обеспечен успех. Героическая действительность, хотя бы и плохо описанная в книге, безраздельно захватывает читателя»(Левин Л.Это произведение интересно по материалу //ЛГ.1935. 15 мая. С. 2). Подобное же замечание, вслед за Платоновым, сделал и другой рецензент «Клятвы»: «Казалось бы, сам «материал» действительности, которым располагает Фиш, настолько захватывающ, что даже без посредства художника способен увлечь и захватить читателя. В романе есть места, в которых как бы «посредства» художника не чувствуется. Автор ограничивается объективным протокольным описанием. <…> В них не чувствуется прикосновения руки художника»(Волков А.О «Клятве» Геннадия Фиша // Знамя. 1939. №2. С. 278).

С. 198–199.«В город были доставлены тела тридцати семи погибших на фронте красногвардейцев». «Сегодня Мария — подошла к Айно — Народ проходил, внимательно всматриваясь в лица»; «Мария… протянула руку к телу мужа — Мария пожала ее». —Цитируются фрагменты главы «Айно получает фотографию» (с. 99–100).

С. 199.Нам кажется нереальным тот идеальный подвиг, который совершают рабочие и батраки, мобилизованные Маннергеймом. В бою с красногвардейцами эти рабочие и батраки стреляли в красногвардейцев соленым творогом, а красногвардейцы, не понимая, в чем дело, на выбор били бегущих на них «врагов». —С этим замечанием Платонова не согласился другой рецензент романа, А. Волков: «Между тем Фиш описал вполне реальный факт, имевший место в действительности. И в этом факте, между прочим, сказалась слабая черта и неопытность революционных бойцов, не имеющих опыта войны. <…> И если бы автор показывал только положительные факты, то непонятно было бы, почему революция, на которую поднялся трудовой народ, потерпела поражение»(Волков А.О «Клятве» Геннадия Фиша // Знамя. 1939. № 2. С. 277).

«У некоторых убитых за плечами были берестяные плетеные корзинки, батрацкие торбы»; «Товарищи! Держитесь изо всех сил… Привет, товарищи!» —Цитируются фрагменты главы «О тех, кто не продал своей шпаги» (с. 122). В источнике: «…батрацкие торбы–коннти».

С. 200.…горит родной город Ялмара, и «ему стало жалко этих небогатых домов, — сколько воспоминаний детства связано с проходными дворами, таинственными подворотнями, подвалами, казавшимися подземельями разбойников». —Цитируется глава «Последний вечер в городе» (с. 156).

…«на углу стоял, опершись на винтовку, одинокий человек. Ялмар остановил автомобиль. — ему было тяжело видеть пожилого человека с винтовкой, который знал, что, оставаясь, он рискует жизнью». —Цитируется глава «Последний вечер в городе» (с. 157).

С. 200–201.Их характеристика, когда она идеализируется автором, перестает быть правдой. —Нарушение простоты и правдивости в авторском изложении отметил и другой рецензент романа: «Великое производит на нас особенно сильное впечатление, когда оно просто. Читателя зачастую отделяет от героев «Клятвы» излишне торжественный тон повествования, отсутствие простоты. <…> А ведь стоит только автору заговорить простым языком… и повесть приобретает живой и непосредственный интерес»(Нейман Ю.«История одного отряда» //ЛГ.1938. 26 дек. С. 3).

С. 201.Произведение это, по существу, историческое — все главные герои романа действуют и посейчас: Айроксинен строил в Советском Союзе завод и был директором его, Айно дралась против Юденича, потом училась. Историческое превратилось в современное, одно и то же бессмертное дело продолжается и побеждает. —О дальнейшей судьбе главных героев кратко сообщается в «Постскриптуме» к роману: «О том же, как Ялмар бежал из тюрьмы и потом работал в тылу интервентов, как он встретился с Мартой и снова расстался с ней; о том, как Айно организовала женский отряд шестого Финского полка Рабоче–крестьянской Красной Армии и с этим полком дралась против Юденича и прошла всю Карелию, а потом училась в Интернациональной военной школе… …О том, как Айроксинен в Советской республике строил завод и директорствовал на нем… <…>О том, как Ганнес работал среди финской молодежи, кончал командные курсы, а сегодня, когда я пишу эти строки, дерется под Мадридом в Интернациональной бригаде… О том, как все эти товарищи выполняют клятву, данную Ленину… обо всем этом надо написать новую книгу» (с. 284–285).

На связь романа Фиша с современностью обратили внимание многие рецензенты: «Он звучит не как история прошлого. В той борьбе, которую вели финские рабочие, много общего с героической стойкостью испанцев, отбивающих немецкую и итальянскую интервенцию»(Малахов К.Люди, которые пережили свою смерть //ЛГ.1937. 5 авг. С. 3); «Все время чувствуется внутренняя связь истории, изображенной Г. Фишем, с сегодняшним днем. <…> Дыхание сегодняшней борьбы присутствует в романе Г. Фиша. Это свидетельство того, что Г. Фиш правильно уловил смысл событий»(Волков А.О «Клятве» Геннадия Фиша // Знамя. 1939. № 2. С. 277).

Геннадий Фиш дал свое решение проблеме исторического романа. —Дискуссии об историческом романе велись с мая 1934 г.; активное участие в обсуждении проблемы исторического романа принимал журнал «Литературный критик».

СЕДЬМОЙ НОМЕР ЖУРНАЛА «ЗНАМЯ»(с. 202). —ЛО.1938. № 20. С. 22–25. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Рассказы в журнале «Знамя»». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 52–77. Подпись:А. Лобочихин).

Машинопись с редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. И. Л. 78–88. Под заглавием «О некоторых рассказах». Подпись:Ф. Человеков).

Литературное обозрение. 1938. № 20. С. 22–25.

Датируется началом сентября 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 25 сентября 1938 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Знамя. 1938. № 7. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

В машинописи заглавие, первоначально приведенное по автографу, исправлено на «О некоторых рассказах»; при этом подпись «Ф. Человеков», отличная от подписи в автографе, напечатана изначально. На левом поле вверху проставлена резолюция чернилами: «Печатать. Ф. Левин». Судя по почерку, редакторские исправления в машинописи, включая заглавие, были также сделаны Левиным.

Смысловые исправления, внесенные редактором в машинопись и учтенные затем вЛО,немногочисленны. Основной их целью являлось смягчение высказываний, относящихся к членам редакции журнала «Знамя». Так, уже в машинописи предложение «Но никакое стремление не должно быть безудержным…» (наст. изд., с. 202) заменено нейтральным: «Но одних благих намерений для успеха недостаточно» и начало следующего предложения «Редакция «Знамени» в некоторой степени обладает такой безудержностью, потому что она желает напечатать» исправлено на «Редакция старается напечатать». Вместе с тем редактор предложил усилить критическое звучание финала статьи, заменив персональное обращение Платонова к одному из авторов («Сообщаем свой совет автору рассказа — прибегать к помощи любого повара»; наст. изд., с. 206) на высказывание более общего характера, затрагивающее редакцию журнала: «За исключением одного, все разобранные нами рассказы еще раз показывают, к чему приводит небрежное отношение авторов и редакции к серьезным, важным темам»(ЛО.С. 25).

Отдельные, незначительные изменения стилистического характера, а также правка пунктуации были произведены затем и в ходе версткиЛО.Самым существенным вмешательством в текст на этом этапе можно считать исключение абзаца «Но кок, судя по автору, продолжает рассказ — дал с самого начала слово рассказать кое о чем» (наст. изд., с. 204). Возможно, это сокращение являлось чисто техническим и было связано с намерением завершить верстку корпуса статьи в пределах 25–й страницы номера.

Публикация сопровождалась перечнем рецензируемых произведений внизу страницы: «Евг. Колесников. —Среднеазиатские новеллы.Μ. Слонимский. —Летним утром.В. Курочкин. —Именной торт.«Знамя». 1938. № 7»(ЛО.С. 22).

В № 7 «Знамени» произведения Колесникова, Слонимского и Курочкина были помещены практически в самом начале (с. 17–79), после открывающих номер стихов Е. Долматовского. В номере имелись и другие прозаические тексты (рассказ С. Нагорного «Смерть Седова», повесть И. Кратта «Моя земля», рассказы Б. Леонидова, И. Войтюка, С. Шульмана), но они были оставлены Платоновым без внимания.

Подготовка этого выпуска «Знамени» к печати завершалась на фоне дискуссии о повышении качества оборонной литературы. Начало обсуждения этой проблемы было положено открытым письмом к советским писателям от лица командиров, слушателей Военно–инженерной академии им. Куйбышева (Товарищи писатели, держите народ в мобилизационной готовности! //ЛГ.1938. 10 апр. С. 1). В письме отмечался «схематизм, трафарет у некоторых авторов в изображении людей Красной Армии», указывалось, что произведения об армии, флоте и пограничниках проникнуты «чрезмерным, фальшивым оптимизмом с обязательной примесью дешевого юмора и балагурства». Завершалось письмо призывом: «Товарищи писатели, поэты, драматурги! Покажите нашу жизнь, как она есть! Наша большевистская действительность не требует прикрас».

Через полтора месяца, 25 мая, в редакции «Литературной газеты» было проведено совещание редколлегии совместно с литературным активом военных академий(ЛГ.1938. С. 3). Журналу «Знамя» на этом совещании был посвящен отдельный доклад профессора Военно–инженерной академии им. Куйбышева А. Н. Ахутина, который, в частности, констатировал, что «лучшие оборонные произведения идут мимо журнала «Знамя»», редакция «мало работает с молодыми писателями», а последние «излишне смело берутся описывать жизнь и работу Красной Армии, ее командиров и бойцов, не изучив ее глубоко и основательно». Также Ахутин отметил, что, хотя количество небольших рассказов на военные темы растет, большинство из них «не свободны от схематизма и, что еще хуже, от шаблона».

От лица редакции журнала на совещании выступил А. Исбах, но его речь произвела на собравшихся не слишком обнадеживающее впечатление: «Казалось бы, что представитель журнала «Знамя» обязан хотя бы на этом совещании, наконец, понять серьезность требований, предъявленных читателем к журналу. Но тов. Исбах с удивительным легкомыслием попытался отделаться ничего не говорящими обещаниями и обошел все острые вопросы, поставленные на совещании». Как бы то ни было, исходя из временного промежутка между сдачей в производство и подписанием к печати «Знамени» № 7 (8 июня — 16 июля), у редакции имелось какое–то время для доработки выпуска в соответствии с предъявленными требованиями.

В контексте обсуждения текущего состояния литературы оборонной тематики была отмечена также уязвимая позиция критиков по отношению к писателям–оборонникам: «…получить такой титул довольно легко — стоит написать рассказ о летчиках, одеть своих героев в военную форму, и звание писателя–оборонника обеспечено. Между тем это очень высокое звание и оно создает ореол: «это писатель оборонный!» <…> Журнал «Знамя» очень культивирует этот термин «писатель–оборонник». Не потому ли, что некоторым писателям хочется быть неприкосновенными? Не секрет, что критики остерегаются «трогать» писателя, имеющего титул оборонника»(Погодин Н.Драться за современную тему //ЛГ.1938. 30 мая. С. 4). Огласка этой проблемы, надо полагать, несколько облегчила задачу критикам, бравшимся анализировать оборонную литературу.

Хотя «Литературное обозрение» среагировало на выход «Знамени» № 7 почти без промедления, рецензия Платонова в силу специфики издания стала доступна читателям не ранее ноября (номер подписан к печати лишь 27 октября). В плане оперативности более удачной оказалась аналогичная публикация Г. Воронова в «Литературной газете», опубликованная уже 15 августа (Знамя //ЛГ.1938. 15 авг. С. 3; в рубрике «Июльские книжки журналов»). В отличие от Платонова, этот автор уделил внимание не только рассказам Колесникова, Слонимского и Курочкина, но в отношении указанных писателей мнения обоих критиков, по существу, совпали.

С. 202.КолесниковЕвгений Анатольевич (1906–1984) — писатель, известен также под псевдонимами Е. Руднев, Е. Таганкур; в 1925–1926 гг. проживал в Коканде; в 1928–1931 гг. — в Ташкенте, Термезе (курсант 9–го горно–стрелкового полка РККА) и вновь в Ташкенте (литредактор, ответственный редактор отдела промышленности и техпропаганды Гослитиздата УзССР); с 1932 г. в Москве, в 1937–1938 гг. инспектор ПВО Сокольнического райздрава, старший инспектор отдела горздрава. Эпизодически публиковался с 1931 г.; в 1933 г. получил третью премию на Всесоюзном конкурсе на лучший рассказ при Гослитиздате, в 1937 г. печатался в журналах «Октябрь» и «Колхозник». Полностью перешел на литературную работу в 1959 г., принят в Союз писателей в 1969 г.

СлонимскийМихаил Леонидович (1897–1972) — писатель; начал разрабатывать тему пограничников с 1935 г., в связи с возрастающим вниманием к этой теме на государственном уровне. Одна из первых его публикаций о пограничниках («Пограничные новеллы») состоялась 3 ноября 1935 г. в газете «Правда». В 1937 г. сборник рассказов Слонимского «Пограничники» был издан московским («Советский писатель») и ленинградским («Ленгослитиздат») издательствами. Книга позиционировалась как подготовленная к 20–летию Октябрьской революции (см.: Что готовят советские писатели к 20–летию Великой Пролетарской революции //ЛГ.1937. 5 янв. С. 3; Что готовят ленинградские писатели //ЛГ.1937. 30 сент. С. 1; в рубрике «Навстречу 20–летию Великой Социалистической революции»). Вошедшая в сборник повесть «Пограничники», посвященная подвигу Андрея Коробицына, впервые была напечатана в журнале «Знамя» (1937. № 5; в том же номере, где и рассказ Платонова «Старик и старуха»), а также выходила отдельными изданиями в переработке для детей (под заглавием «Подвиг Андрея Коробицына»). Как подчеркивал один из рецензентов сборника «Пограничники», писатель создал его «на материале фактическом, с действующими лицами, перенесенными на страницы художественного произведения непосредственно из жизни. Известно: автор провел на заставах много дней, он сжился здесь с бойцами и командирами, он обстоятельно изучил их быт, их дух, условия их политического роста и совершенствования. Жизнь заставы познал он глубоко, с той необходимой полнотой и органичностью, которые позволяют художнику уверенно творить произведение»(Эрлих А.Книга, вдохновленная героями: новые рассказы Мих. Слонимского //ЛГ.1937. 26 дек. С. 5). Значимость темы сама по себе априори настраивала некоторых рецензентов на комплиментарный лад: «До рассказов о пограничниках Мих. Слонимский — автор культурный и опытный — мог казаться несколько однотонным. Не было особой яркости и многообразия в его диалоге, не хватало убедительной краткости и красочности в его описаниях… пишет он теперь, научившись в длительном общении с природой на заставах особой выразительности в пейзаже. Действующие лица в книге говорят каждый на своем, ему одному присущем языке… Автор отлично дает почувствовать, как все опытнее, надежней и крепче становятся наши дозоры, как все труднее приходится врагу» (там же). Однако в начале 1938 г. «Литературное обозрение» уже посвятило Слонимскому отдельную рецензию, написанную И. Сацем (№ 5. С. 16–24), в которой «Пограничники» анализировались более объективно. Рассказ «Летним утром» не входил в первое издание сборника, но по своим художественным достоинствам не отличался от включенных в него рассказов.

КурочкинВладимир Сергеевич (1910–1980) — журналист, писатель; в 1936–1938 гг. пользовался активной поддержкой журнала «Знамя». В начале 1937 г. в «Знамени» (№ 1) был напечатан роман Курочкина «Мои товарищи», принесший молодому автору широкую известность благодаря развернувшейся вслед за этим полемике. Уже в преддверии публикации члены редколлегии журнала (в частности, С. Рейзин и Вс. Вишневский) публично давали этому произведению весьма высокую оценку (см.: На вечере журнала «Знамя» в Доме печати //ЛГ.1937. 21 янв. С. 6). В ходе обсуждения вопросов перестройки ССП С. Вашенцев назвал Курочкина среди «выдвинувшихся» писателей, которые, по его мнению, были «на много голов выше некоторых незаслуженно «маститых» писателей»(Вашенцев С.Хорошие книги — мерило оценок писателя //ЛГ.1937. 17 марта. С. 5). После напечатания критической статьи о романе Курочкина в «Комсомольской правде»(Бачелис И., Трегуб С.Чьи это товарищи? //К. пр.1937. 3 апр. С. 4) фамилия молодого автора прозвучала и на общемосковском собрании писателей. В частности, отвечая на обличения комсомольской газеты («Задолго до появления романа в печати мы уже знали, что редакция журнала «открыла» нового талантливого писателя, что его первое произведение — выдающееся явление советской литературы… Об этом, пользуясь любым поводом, говорили тт. Рейзин, Вишневский, Вашенцев. <…> Роман «Мои товарищи» прежде всего глубоко и нестерпимо фальшив»), Рейзин отстаивал позицию журнала: «Редакция «Знамени» считает своей заслугой то, что ей удается выявлять новые кадры, с которыми она проводит большую работу» (Общемосковское собрание писателей //ЛГ.1937. 6 апр. С. 4). Однако этого оказалось недостаточно для исчерпания вопроса. 13 апреля ушел в производство № 8 «Литературного обозрения» со статьей о романе В. Гоффеншефера; 15 апреля вЛГна ту же тему вышла статья А. Котляра «Благодушные спортсмены». Наконец, 16 апреля в Доме советского писателя состоялась дискуссия о романе. В ходе ее со стороны «Знамени» сплоченно выступили Вс. Вишневский, Н. Вирта, С. Вашенцев и С. Рейзин, взявший на себя основной доклад (см.: Извещение //ЛГ.1937. 15 апр. С. 6;Эйдельман Я.«Мои товарищи» В. Курочкина: на дискуссии в ДСП //ЛГ.1937. 20 апр. С. 2). Несмотря на недостатки романа, которые не могли отрицать даже защитники Курочкина (см. в статье Эйдельмана: «Все ораторы, словно сговорившись, отмечали интеллектуальную ограниченность, узость кругозора у героев Курочкина»), он был напечатан в 1937 г. на английском и французском языках в журнале «Интернациональная литература» (№ 6, англ, выпуск; № 8, франц, выпуск). В начале 1938 г. в русском выпуске журнала читатели могли прочитать благосклонный отзыв Р. Роллана об этом произведении: «Я с радостью отметил в рассказах и отрывках, напечатанных в ваших предыдущих номерах, а именно в произведениях Курочкина и Вишневского новый тон в современной советской литературе — тон радостного героизма, непобедимого оптимизма. Это искусство еще несколько молодое, еще немного незрелое, не без некоторой угловатости. Но ценность его в радостном порыве мужественной молодости. Это напоминает веселый дух персонажей Дюма–отца и эпический тон Виктора Гюго в его романе «93–й год»» (Письма в редакцию //ИЛ.1938. № 2–3. С. 393).

На протяжении 1938 г. редакция «Знамени» продолжила поддерживать своего автора. Еще до выхода из печати рецензии Платонова о рассказах 7–го номера журналом была опубликована повесть Курочкина «Красные листья» (в № 9), а также принята к печати повесть «Сложная история» (опубликована в№ 11); на 1939 г. редакцией была заявлена публикация романа «Юноши в пилотках». «Сложная история» уже предсказуемо не вызвала у сторонних критиков восхищения, более того — была упомянута как один из примеров «книг–суррогатов» в статье А. Рогозина «Против фальши в литературе»: «Чувство досады и раздражения охватывает читателя, когда он берет в руки очередную «новинку» такой суррогатной литературы. Вместо живых образов, правдивых или хотя бы правдоподобных положений — убогий и беспомощный вымысел, нагромождение нелепостей, вопиющая художественная безвкусица» (Правда. 1939. 8 июля. С. 4).

Редакция стремится оправдать… —В редколлегию «Знамени» № 7 входили Вс. Вишневский, А. Исбах, А. Косарев, В. Луговской, А. Новиков–Прибой.

…«похлопывание их по голенищу» (фраза летчицы В. С. Гризодубовой)… —То есть подхалимство. Это выражение в качестве характеристики штампов в художественном изображении летчиков употребляется в статье Е. Кригера «Советская летчица»: «Не рассказ, а сплошное, как говорит Гризодубова, хлопанье по голенищу» (Известия. 1938. 24 сент. С. 3).

ГризодубоваВалентина Степановна (1909–1993) — летчица, Герой Советского Союза (ноябрь 1938 г.); в октябре 1937 г. установила пять мировых авиационных рекордов для женщин на легкомоторных самолетах; 24–25 сентября 1938 г. в качестве командира экипажа совершила беспересадочный полет из Москвы на Дальний Восток, установив международный женский рекорд дальности полета.

В первом рассказе — который называется «Закир–музыкант»… —В подборку входило шесть рассказов Колесникова («Закир–музыкант», «В горах», «На границе», «Ветер», «Ульмас», «До прихода поезда»), три из которых Платонов не счел нужным упомянуть.

…«Боюсь я за тебя. Что хочешь — боюсь. — Посмотри. Эх, тоже боец!..» —Цитируется рассказ «Закир–музыкант» (с. 17).

…«Вот это да! Это я понимаю…» —Цитируется рассказ «Закир–музыкант» (с. 23).

…«И если следовала команда «ложись», то он быстро ложился, понимая, что эту команду, вероятно, выдумал кто–то умнее его, раз ей подчиняется сразу так много людей». —Цитируется рассказ «Закир–музыкант» (с. 19).

…«Плавный нажим на спуск курка и страшная мысль, что выстрела нет… И вспышка памяти: он не дослал патрона!» —Цитируется рассказ «Закир–музыкант» (с. 21).

С. 203.«Около спали джигиты (басмачи), приставленные караулить его. — Небо было черно, как халат, которым закрывали его в детстве, чтобы свет не мешал уснуть». —Цитируется рассказ «Ульмас» (с. 43). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

…«Ну что ж, поздравляю… Дело в том, — он смотрит на меня (на него, на Петра. — А. П.) очень серьезно, — что я решил остаться в Красной Армии на сверхсрочной службе». —Цитируется рассказ «До прихода поезда» (с. 50).

…«комиссар отряда… маленький, худощавый, казался слабеньким и болезненным человеком». —Цитируется рассказ «Летним утром» (с. 51).

С. 204.Через границу ведут арестованного, обреченного на смерть революционера. — замаскированный шпион проползает целым. —Предыстория основных событий рассказа, не вполне удачно отраженная в пересказе, состояла в том, что иностранец, репортер, проникшийся идеями социальной справедливости и оказавшийся по этой причине в тюрьме у себя на родине, совершал побег и, пытаясь затем найти убежище в СССР, оказывался задержанным накануне попытки перейти границу. После допроса беглец направился к границе уже под стражей, в паре с подготовленным диверсантом. Смерть беглеца, застреленного конвоем на границе, становилась прикрытием, позволяющим диверсанту представиться советским пограничникам батраком, ищущим убежища в СССР. При проработке статьи редактор попытался добиться большей точности пересказа, заменив предложение «Через границу ведут арестованного, обреченного на смерть революционера» на «На границе фашисты задерживают агитатора, бежавшего из тюрьмы и собиравшегося перейти границу». Редакторский вариант вошел в публикациюЛО.

…«убедительно подтверждал правдивость своего рассказа. — почему он не верит ни одному слову этого оборванца». —Цитируется рассказ «Летним утром» (с. 61).

В. Курочкин в рассказе «Именной торт» — впал в ложный, деланый, фальшивый тон. —Специфическая повествовательная манера Курочкина практически не позволяла непредвзятым критикам оставаться равнодушными. Г. Воронов, опередивший Платонова со своим отзывом, также высказался по этому поводу весьма красноречиво: «Ведя рассказ от имени одного из персонажей и начиная его «простонародным» говорком, автор уже на второй странице заставляет своего рассказчика произносить длинные литературные периоды, которые в устах краснофлотца да и вообще в устной речи немыслимы. Кроме того, сделав рассказчика болтливым и сообщив об этом читателю, Курочкин заставляет читателя от этой болтливости пострадать, растягивая рассказ втрое против размера, какой ему бы приличествовал»(Воронов Г.Знамя //ЛГ.1938. 15 авг. С. 3). Рискованность подобного приема в творчестве Курочкина косвенно признавали даже его защитники из лагеря «Знамени»: «Большинство рассказов Курочкина написано либо в форме монолога, либо является пространной и подробной записью духовных переживания одного или двух героев. Ясно, что если хоть на минуту автор допустит неправильную интонацию, если хотя бы одна его фраза не будет соответствовать психологической правде задуманного им образа, то читатель это сразу заметит и работа писателя пойдет насмарку»(Севрук Ю.Владимир Курочкин //ЛГ.1938. 30 окт. С. 4). В качестве оправдания автора, впрочем, указывалось, что все рассказы Курочкина «свидетельствуют об упорной и принципиально–целеустремленной учебе молодого писателя» (там же).

…«Коли разговор, ребята, будет между нами — никогда не любил излишней болтовни, особенно там, на флоте». —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 63).

…излишне начитался Н. В. Гоголя — про Рудого Панько из «Вечеров на хуторе близ Диканьки») и Всеволода Вишневского. — Рудый Панько —вымышленный издатель «Вечеров на хуторе близ Диканьки» (1829–1832) и автор предисловия к книге. Поскольку «Вечера на хуторе…» не содержали рассказа собственно «про Рудого Панько», фраза Платонова при подготовке публикацииЛОподверглась редакторской правке: «читал он, правда, немного — преимущественно или исключительно лишь «Предисловие» Рудого Панько».

ВишневскийВсеволод Витальевич (1900–1951) — писатель, драматург, журналист; в годы Гражданской войны — краснофлотец. В конце 1930–х гг. Вишневский являлся одной из центральных фигур оборонного направления русской советской литературы и кинематографа; в конце 1936 г. был награжден орденом Ленина «за заслуги в деле развития кинематографического искусства» при создании кинофильма «Мы из Кронштадта» (1936), основанного на собственной пьесе. Одним из центральных образов творчества Вишневского являлся образ моряка.

…«Стыдно признаваться, ребята — дал с самого начала слово рассказать кое о чем». —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 66).

С. 205.«Как увидишь, что командир ходит, словно у себя в квартире — Уж коли говорю тебе я, так знай, что это правда!» —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 67).

«Лодку подбросило и снова завалило набок. — к рубке быстро–быстро засеменил, не выпуская из рук веревки». —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 68–69).

«Вижу, не выдержал Калашников мужской марки так, как это полагалось бы. Случилось с ним, ребята, непредвиденное несчастье». —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 69).

…«А еще позднее произошло, братки — Это было бы сущим пустяком…» —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 75).

С. 206.«Так вот он каков, этот мой приятель Ваня Калашников — А что, не вышла здесь еще замуж эта рыженькая, Анюта, кажется?» —Цитируется рассказ «Именной торт» (с. 79).

РАЗРУШЕНИЕ ХИЖИНЫ ОДИНОКОГО ЧЕЛОВЕКА (По поводу романов Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!» и «Иметь и не иметь»)(с. 207). —ЛГ.1938. 30 июня. С. 2. Под заглавием «Горе безоружным!» (неполная, в сокращении);ЛК.1938. № 11. С. 158–171. В разделе «Критика». Под заглавием «Навстречу людям (По поводу романов Эрнеста Хэмингуэя «Прощай оружие» и «Иметь и не иметь»)».

Источники текста:

А1 —автограф первой части статьи(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 423. Л. 1–17. Под заглавием «Горе безоружным! (По поводу романа «Прощай оружие» и др. произведений Эрнста Хэмингуэя)»).

А2 —автограф второй части статьи, в составеСР(см. ниже)(ГЛМ.Ф. 335. Ед. хр. 35. Л. 12–38. Под заглавием «Неимущий Гарри Морган (По поводу романа Э. Хемингуэя «Иметь и не иметь»)»).

M1 —машинопись первой части статьи, в составеСР(см. ниже)(ГЛМ.Ф. 335. Ед. хр. 35. Л. 1–11; с. 149–159. Под заглавием «Горе безоружным! (По поводу романа «Прощай оружие» и др. произведений Эрнста Хэмингуэя)»).

М2 —машинопись второй части статьи, с оценками рецензентаЛГ (РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 159. Л. 9–21. Под заглавием «Неимущий Гарри Морган»).

СР —составная рукопись полной статьи, в которую вошлиM1иА2(см. выше), с исправленной от руки нумерацией страниц и несколько раз исправленным заглавием(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 35. Л. 1–38. Под заглавием «Горе безоружным! (По поводу романов Эрнста Хэмингуэя «Прощай оружие» и «Иметь и не иметь»)»).

М3 —неполная машинопись статьи с авторской правкой и рукописной вставкой нового финала(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 1–21;ИРЛИ.Ф. 780. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 1; с. 24. Под заглавием «Разрушение хижины одинокого человека (По поводу романов Хэмингуэя «Прощай, оружие» и «Иметь и не иметь»)»).

Литературная газета. 1938. 30 июня. С. 2. Под заглавием «Горе безоружным!».

РЧс —сигнальный экземпляр сборника «Размышления читателя»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 11. С. 107–114. Под заглавием «Разрушение хижины одинокого человека (По поводу романа «Прощай, оружие» и других произведений Эрнеста Хэмингуэя)», неполная).

Литературный критик. 1938. № 11. С. 158–171. Под заглавием «Навстречу людям (По поводу романов Эрнеста Хэмингуэя «Прощай оружие» и «Иметь и не иметь»)».

Датируется июнем, началом октября 1938 г. (первая часть статьи опубликована 30 июня 1938 г.; журнал с полной статьей сдан в производство 27 октября 1938).

Печатается поСРс исправлением заглавия поМ3.

В советской критике, а также на обложках изданий произведений Хемингуэя на русском языке в 1930–е гг. встречается разное написание фамилии Hemingway: Хемингуэй, Хэмингуэй и Хэмингуей; в тексте Платонова — разные написания имени писателя: Эрнст и Эрнест; с разной пунктуацией давалось и название романа о Первой мировой войне «А Farewell to Arms»: «Прощай оружие», «Прощай, оружие» и «Прощай, оружие!» В настоящем издании в дальнейшем унифицированы и то и другое — в соответствии с современной общепринятой нормой.

Цитируемые издания:

Хемингуэй Э.Прощай, оружие! / пер. с англ. Евг. Калашниковой. Μ.: Жургазобъединение, 1937.

Хемингуэй Э.Иметь и не иметь / пер. с англ. Евг. Калашниковой //ИЛ.1938. № 4. С. 25–100. (Ссылки в примечаниях даются по этим изданиям.)

Статья Платонова о Хемингуэе, опубликованная в «Литературном критике» под заглавием «Навстречу людям (По поводу романов Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!» и «Иметь и не иметь»)», была написана в два этапа. Сначала появилась ее первая часть, посвященная изданному на русском языке еще в 1936 г. роману «Прощай, оружие!»: статья имела название «Горе безоружным!» и подзаголовок «По поводу романа «Прощай, оружие!» и др. произведений Эрнеста Хемингуэя»(А1).О других произведениях в ней ничего не говорилось, однако данный подзаголовок может свидетельствовать о том, что Платонов с самого начала планировал расширить статью — вероятно, обращением к другому большому произведению Хемингуэя, переведенному на русский язык в 1938 г. роману «Иметь и не иметь»(ИЛ.1938. № 4). Первая часть статьи о романе «Прощай, оружие!» могла быть написана в июне 1938 г., уже после публикации романа «Иметь и не иметь»: в сокращенном виде и без подзаголовка она была напечатана в «Литературной газете» 30 июня 1938 г. В июле — августе 1938 г., когда Платонов составлял сборник своих литературно–критических статей «Размышления читателя» (см. об этом:Корниенко Н.История одной «погибшей книги» //Архив, 1. С. 661),посвященной роману «Иметь и не иметь» части еще не было — статья о Хемингуэе вошла в него только своей первой половиной, связанной с романом «Прощай, оружие!».

При подготовке статьи для сборника Платонов сделал с автографа(А 1)машинопись: на первой страницеА1есть помета для машинистки: «3 экз<емпляра>»; один из экземпляров этой машинописи(M1)сохранился в архиве писателя. Эта машинопись для «Размышлений читателя» в точности воспроизводитА1и имеет нумерацию страниц: 149–159. Текст статьи о Хемингуэе, как и другие в сборнике, правился редактором и корректором, о чем свидетельствует ряд отличий ее вРЧсотM1: в пунктуации, разбивке на абзацы и написании некоторых слов, например, вместо «оглуплением»(A1, M1) —«оглупением» (РЧс); исправлена также фактическая ошибка, о времени пребывания Хемингуэя в Испании (см. об этом ниже, с. 826) и др., — ни одно из этих исправлений Платонов не учтет при повторном обращении к статье. Изначально статья для сборника имела то же название, которое было в автографе(А1):«Горе безоружным!», и тот же подзаголовок со ссылкой на другие произведения Хемингуэя, хотя их в статье по–прежнему не было. Однако затем Платонов меняет основное заглавие статьи — вРЧсона называется уже «Разрушение хижины одинокого человека».

Вероятно, вскоре после завершения работы над сборником, предположительно в сентябре 1938 г., писатель осуществляет свое намерение «по поводу других произведений Эрнеста Хемингуэя» — на базе той же машинописи для «Размышлений читателя»(M1),к которой он приписывает продолжение статьи(А2) оромане Хемингуэя «Иметь и не иметь» (см.СРв списке источников текста), исправив пагинацию машинописной части: 149–159(M1)на 1–11, — и продолжив ее в рукописной части: 12–38(А2). Этачасть статьи была написана именно как продолжение предыдущей и никакого самостоятельного названия не имела. Однако автограф(А2)сохранил попытку оформить ее как самостоятельную статью: в самом верху первой страницыА2к тексту приписаны имя автора и название «Неимущий Гарри Морган (По поводу романа Эрнеста Хемингуэя «Иметь и не иметь»)»; зачеркнут первый абзац, соединяющий часть о Гарри Моргане с исходным текстом статьи о романе «Прощай, оружие!» («На этот последний вопрос дает ответ сам Хемингуэй — не надо было прощаться с оружием, надо только его хорошо и по адресу употреблять»); зачеркнута предыдущая нумерация страниц (12–38) и проставлена новая (1–27). Статью под названием «Неимущий Гарри Морган (По поводу романа Эрнеста Хемингуэя «Иметь и не иметь»)» Платонов действительно пытался опубликовать в «Литературной газете»; в ее фондах сохранилась машинопись с таким названием и пометами рецензента(РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 159. Л. 9–21) напротив большей части рассуждений Платонова о романе Хемингуэя: «Нет» (л. 9); «Что за нелепое и неверное противопоставление»; «Бред, этого в романе Хемингуэя нет» (л. 11); «Неверно» (л. 12); «Не так» (л. 13); «Бред» (л. 14); «Передергивание, у Хемингуэя совсем не то», «Какой вздор» (л. 15); «Какое право имеет Платонов преподносить рецепты Хемингуэю. Чистый РАПП» (л. 16); «Какой проповедник» (л. 18); «Опять рецепт» (л. 20) и т. п.

Поправки, превращающие статью о романе «Иметь и не иметь» в самостоятельный текст, Платонов затем убрал, а напротив вычеркнутого абзаца написал: «Это все нужно»(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 35. Л. 12); восстановил изначальную пагинацию фрагмента: 12–38; внес изменение в подзаголовок, который был в M1:«(По поводу романа «Прощай, оружие!» и других произведений Эрнеста Хемингуэя)» исправил: «(По поводу романов Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!» и «Иметь и не иметь»)». Составная рукопись(СР)полной статьи о двух романах Эрнеста Хемингуэя предназначалась для журнала «Литературный критик», но с основным названием ее Платонов, вероятно, не мог определиться — колебания писателя сохранила первая страницаСР:исходный машинописный заголовок «Горе безоружным!» зачеркнут и сбоку от руки вписан тот, который былв РЧ:«Разрушение хижины одинокого человека»; этот заголовок, однако, тоже зачеркнут и снова набело вписан первый вариант, вместе с исправленным подзаголовком: «Горе безоружным! (По поводу романов Эрнеста Хемингуэя: «Прощай, оружие!» и «Иметь и не иметь»)»(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 35. Л. 1).

С составной рукописи (СР) была сделана машинопись (одним из экземпляров которой являетсяМ3),предназначенная уже для «Литературного критика», о чем свидетельствуют несколько характерных опечаток, попавших вЛКименно из этой машинописи, например: «…пробить брешь в крепости счастья»(М3,с. 21;ЛК,с. 170) вместо «…в крепость счастья»(СР,с. 33). Любопытно, однако, что название статьи вМ3 —не то, которое написано вСРнабело, а то, которое было вРЧи которое зачеркнуто в СР: «Разрушение хижины одинокого человека»: в журнал «Литературный критик» Платонов отнес статью именно с таким названием.

В «Литературном критике» статья подверглась значительной правке, которая коснулась в первую очередь ее названия (неизвестно, кому принадлежит инициатива этой замены) — она была опубликована под заголовком «Навстречу людям». Первый абзац («Очень важно открыть, в чем состоит истинное достоинство современного человека — и укрепить его в себе»), с некоторыми купюрами (о выпивке как одной из возможностей придать жизни увлекательность) перенесен ниже; исчезли некоторые фразы и фрагменты, например: «Мы хотим сказать, что не всякая, не «любая» цена подходяща для писателя и для читателя, а только недорогая» (наст. изд., с. 210); «Иногда, чтобы сдержаться после очередной, обычной трагедии, человек неожиданно говорит своему собеседнику: ««Давай выпьем!»» (наст. изд., с. 213); «Если социалистическое творчество может ограничиться одной страной, то…» (наст. изд., с. 215); «Предсмертные слова Гарри — вырваться из империализма» (наст. изд., с. 216); «Если же это преимущество идет в дополнение к другим, специфически человеческим, достоинствам Гарри и его жены, то оно вполне терпимо и приемлемо» (наст. изд., с. 218); «В частности, Эрнест Хемингуэй его мог наблюдать в республиканской Испании — наша задача окончена» (наст. изд., с. 222) и др.

Некоторые слова и выражения исправлены: например, «любовь… замкнутая сама на себя…» (наст. изд., с. 211) на «…замкнутая сама в себе»; «…представляла из себя» (наст. изд., с. 212) на «…представляла собой»; «…превратилась бы в ход на месте» (наст. изд., с. 212) на «…в бег на месте»; «вынужденный империалистическими обстоятельствами войны…» (наст. изд., с. 213) на «…обстоятельствами империалистической войны»; «родственными по рабскому состоянию» (наст. изд., с. 215) на «…по социальному состоянию»; «Хижины дяди Тома» (наст. изд., с. 215) на «Идиллической хижины…»; «нервоз» (наст. изд., с. 214) на «невроз» и др. Много мелких поправок касается деления на абзацы, порядка слов и др.

В статье «Навстречу людям»(ЛК)есть фрагмент, которого не было вСРиМ3, —Платонов вписал его уже, вероятно, в верстке: после предполагаемого возражения Генри из «Прощай, оружие!» своему литературному собрату из другого произведения, Гарри Моргану: «Ни черта подобного. — Иначе бы я погиб» (наст. изд., с. 215) появился фрагмент, акцентирующий новое название статьи «Навстречу людям»: «Однако нужно понять и другую сторону дела: то, что, умирая, Гарри протянул свои руки к людям, и то, что он произнес свои слова как завет для оставшихся в живых. Не важно, что эти слова противоречат жизни, прожитой Гарри, — важно, что они являются правдой умирающего человека, правдой, выведенной из долгого житейского опыта»(ЛК,с. 164).

Уже после появления статьи о Хемингуэе в «Литературном критике» Платонов опять к ней возвращается — следы правки карандашом, не относящейся к публикации в журнале и более поздней, сохранилаМ3(вероятно, из той же закладки, что и машинопись дляЛК):вычеркнут подзаголовок «(По поводу романов Хемингуэя: «Прощай, оружие!» и «Иметь и не иметь»)», но оставлен без изменения заголовок «Разрушение хижины одинокого человека»; после слов о народах, борющихся за свою независимость: «…полуистребленных, отчаявшихся…» (наст. изд., с. 212) вставлено: «но все еще живых и воодушевленных»; «она [молитва] потрясла и нарушила его «мужественную», животную натуру» (наст. изд., с. 210–211) исправлено: «горе потрясло и нарушило…»; исправлена фраза о времени пребывания Хемингуэя в Испании: «…где сейчас находится Эрнест Хемингуэй» на «… недавно находился»; выделены (подчеркнуты) новые слова для печати в разрядку: «оторваться от рабочего класса»; вписаны мелкие уточнения, вроде «по крайней мере» и «см.». Эта машинопись сохранилась не полностью (с. 1–21) — судя по объему несохранившейся части, в ней было 23 страницы. Сохранился также сделанный карандашом набросок, имеющий пагинацию «24», — вероятно, он был приписан кМ3одновременно с ее поздней правкой: «И Хемингуэй пишет новое художественное произведение, большое по замыслу и материалу, — пьесу «Пятая колонна». Посмотрим, нет ли в этом произведении нового усилия автора, направленного к тому, чтобы изобразить человека, столь необходимого и для нас, читателей, и для автора, — человека, способного преодолеть империалистическую, фашистскую действительность и выйти из нее свободным»(ИРЛИ.Ф. 780. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 1). Неизвестно, был ли это новый финал статьи или начало ее предполагаемой третьей части. Пьеса Хемингуэя «Пятая колонна» опубликована в журнале «Интернациональная литература» (1939. № 1) — к 1939 г. относится, вероятно, и данная правка; предназначение ее неизвестно, но при переверстке сборника «Размышления читателя» в 1939 г. (см. об этом вступ. статью к коммент. книги, с. 594) Платонов мог подумать и о замене статьи о Хемингуэе, которая изначально в сборнике была представлена неполной статьей и посвящена только одному произведению — роману «Прощай, оружие!».

Эрнест Хемингуэй (1899–1961) — американский писатель, участник Первой мировой войны, вошедший в литературу как художник так называемого «погибшего поколения» (людей, прошедших через эту войну), — термин, впервые появившийся в американской литературе: «Из американской литературы вышел термин «погибшее поколение». Эрнест Хемингуэй — художник этого поколения. <…> За этим литературным термином кроется драма сотен тысяч людей… которых война и послевоенный кризис выбили из колеи, выжали из них творческие силы, разрушили старые «ценности»…»(Динамов С.Роман Хемингуэя о войне //ИЛ.1936. № 7. С. 165). Хемингуэй получает известность прежде всего как «крупнейший мастер жанра — автобиографии погибшего поколения»(Миллер–Будницкая Р.Эрнест Хемингуэй //ИЛ.1937. № 6. С. 209). С середины 1930–х гг. различные журналы («30 дней», «Интернациональная литература» и др.) публикуют его новеллы и документальную прозу, затем романы «Прощай, оружие!» (A Farewell to Arms, написан в 1929 г., в русском переводе вышел в 1936 г.) и «Иметь и не иметь» (То Have and Have Not, написан в 1937 г., в русском переводе вышел в 1938 г.). Обращаясь к творчеству Хемингуэя, критика делает особый акцент на его антивоенной направленности: «Бессмысленность империалистической войны — вот по существу то главное, что видит в ней Хемингуэй»(Динамов С.Роман Хемингуэя о войне //ИЛ.1936. № 7. С. 166); а также — на антифашистских взглядах и деятельности писателя: ореол героя и борца придают Хемингуэю поездка в 1937 г. в Испанию, где шла гражданская война, ставшая символом борьбы за свободу и независимость, а затем — выступление на антифашистском конгрессе в Нью–Йорке. Мастерство Хемингуэя–художника — другая черта, на которую обращают внимание критики: «Замечательный мастер детали, тонкий наблюдатель частностей…» (там же, с. 170). Стиль Хемингуэя приводит к появлению у него большого количества поклонников и подражателей(Каули Μ.Творческий рост Хемингуэя //ИЛ.1938. № 4. С. 146). Все это делает Хемингуэя одним из наиболее популярных в СССР представителей зарубежной литературы: «У нас в Союзе любят его и читатели, и мастера литературы»(Олеша Ю.Эрнест Хемингуэй //ИЛ.1937. № 11. С. 209).

Популярность Хемингуэя, а также яркость его жизни, охватывающей все ключевые исторические события времени, приводят к тому, что биография писателя становится частью критических статей о нем. Сын бедного врача, Эрнест Хемингуэй вырос в штате Иллинойс, в деревне. Когда началась мировая война, отправился на нее добровольцем. «Волонтер в войсках, посланных в Европу еще до вступления Америки в мировую войну, Хемингуэй нес тяготы военной службы на фронтах Франции и Италии… получил серьезные ранения… Вместе с итальянской армией… проделал знаменитое отступление 1917–1918 гг. <…> …В нем росла и крепла ненависть к войне… <…> В послевоенные годы Хемингуэй проделывает весь путь скитаний погибшего поколения. После перемирия он возвращается в Америку, затем путешествует на юге Европы, на короткое время задерживается в Греции, поселяется в Париже, посещает Францию, Швейцарию, Италию, объезжает вдоль и поперек Испанию. Наконец, покидая цивилизованный мир, он направляется в Центральную Африку, затем возвращается во Флориду, и снова — в Европу Хемингуэй мечется по всему свету»(Миллер–Будницкая Р.Эрнест Хемингуэй //ИЛ.1937. № 6. С. 211–212). В Париже Хемингуэй знакомится с писателями Джеймсом Джонсом и Гертрудой Стайн, которые становятся его друзьями. Здесь же, в Париже, и появляется термин «погибшее поколение» как «боевая кличка школы американских писателей–модернистов», который «привился в современной западной литературе, расширился и обогатился новым содержанием. Он стал обозначать слои западной интеллигенции, преимущественно американской… которые потерпели кризис во время империалистической войны»(Миллер–Будницкая Р.Эрнест Хемингуэй. С. 209). «Погибшим поколением» (lost generation) это поколение интеллигентов, переживших в окопах мировой войны глубокий душевный кризис, назвала Гертруда Стайн: «That’s what you all are. All of you young people who served in the war. You are a lost generation». В советской критике 1930–х гг. получил распространение перевод последних слов как «погибшее поколение», но иногда (вероятно, в том случае, когда автор статьи переводит этот термин сам) употреблялся и другой — «потерянное поколение»: слово допускает оба эти перевода. Уже в годы скитаний Хемингуэя «намечается его разрыв с людьми погибшего поколения, с которыми он еще чувствовал себя неразрывно связанным. <…> Он не мог не видеть все углубляющегося разложения их политического и морального облика»(Миллер–Будницкая Р.Эрнест Хемингуэй. С. 212). При всем том критики подчеркивают и ограниченность антивоенной и антифашистской позиции Хемингуэя: «Писатель, поднявший свой голос против империалистической войны… до самого последнего времени остается в стороне от движения, направленного против военной опасности и фашистского террора. <…> Его творчество… проникнутое идеями бегства, отшельничества и возвращения к первобытным временам, повисает в пустоте» (там же, с. 218–219). Однако весной 1937 г. произошло знаковое событие в жизни писателя — в качестве корреспондента Северо–Американского газетного объединения он отправляется в Испанию, где шла гражданская война. Для такой поездки было много дополнительных причин: Хемингуэй знал испанский язык, любил испанские обычаи. Оказавшись в Испании, он «отдался борьбе испанского народа против Франко, Гитлера и Муссолини»(Таггард Ж.Эрнест Хемингуэй //ЛГ.1938. 15 февр. С. 5). В воюющую Испанию Хемингуэй поехал вместе с режиссером–документалистом голландцем Джорджем Ивенсом; журнал «Интернациональная литература» публикует их фотографии. Из Испании Хемингуэй и Ивенс возвращаются в июне 1937 г. с фильмом «Испанская земля». Сразу по приезде в Америку Хемингуэй выступает на Втором конгрессе писателей в Нью–Йорке с антифашистской речью, и это выступление становится знаменательным, особенно на фоне прежней позиции писателя — все знали, что он всегда «отстаивал свое право быть одиноким и стоять в стороне от всякого рода организаций» (там же). Фрагменты речи Хемингуэя часто цитируются: «Лишь одна форма правления не может порождать хороших писателей, и эта система — фашизм. <…> Фашизм — это ложь, и поэтому он обречен на литературное бесплодие» (там же).

Роман «Прощай, оружие!» в советской литературной критике — ключевое произведение при освещении таких тем, как литература о «погибшем поколении» и правда об империалистической войне. Значение романа определялось прежде всего его антивоенной направленностью и вниманием к трагедии поколения: «…во всех капиталистических странах… начали появляться новые книги о мировой войне, в которых рассказывалось о варварской бесчеловечности и жестокости этой войны. Человек на войне… был жертвой. <…> Именно так… изображена война… в романе американского писателя Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!»» (Война в современной западной литературе //ЛО.1938. № 13–14. С. 48); «В чем заслуга Хемингуэя, в чем значение его книги? В том, что… страшная правда об империалистической войне… встает перед глазами читателя»(Новоселов Н.«Прощай, оружие!» //ЛО.1936. № 20. С. 11); «Историческое значение этой книги было немалым в момент ее появления на гребне волны антивоенных романов, которая прокатилась по Европе и Америке в первое десятилетие после войны. …Хемингуэй показывает крушение патриотических и демократических иллюзий, разоблачение войны, обнажение ее постыдных и мерзостных будней. Яркими красками изображена смерть прежнего «я» на войне…»(Миллер–Будницкая Р.Эрнест Хемингуэй. С. 212). Авторы статей о романе «Прощай, оружие!» также обращают внимание на его автобиографический элемент: «В окопах, в ночных разведках, на санитарном грузовике, в погребе бомбардируемого дома… в госпитале, в лихорадочном бреду и жару… Хемингуэй вынашивал и записывал первые наброски романа «Прощай, оружие!»» (там же) и др. Такие вопросы, как одиночество героев и образ их жизни, безысходность романа и особенности стиля его автора — основные темы этих статей; фоном для этих рассуждений являлось сравнение буржуазного мира с миром социализма (см. примеч. к статье ниже).

Если в романе «Прощай, оружие!» критика подчеркивала прежде всего его автобиографический элемент, антивоенный пафос и трагическую безысходность жизни героев, то после появления другого произведения Хемингуэя, романа (иногда называли повестью) «Иметь и не иметь», она обращала внимание на такое обстоятельство его творческой истории, как появление сразу после поездки Хемингуэя в Испанию, с чем и связывала изменение проблематики: «Хемингуэй работал над этой книгой несколько лет… с 1933 г. Она была фактически закончена год назад, до его отъезда в Испанию. Тогда роман был длиннее… и кончался нотой полной безнадежности. Когда он, восхищенный героизмом испанской республиканской армии, вернулся на родину, он, по–видимому, почувствовал внутреннюю неудовлетворенность написанным им; во всяком случае он уничтожил значительную часть книги»(Каули Μ.Творческий рост Хемингуэя //ИЛ.1938. № 4. С. 148). То новое, что, по оценке критики, появилось у Хемингуэя после поездки в Испанию, — это преодоление им аполитичности, социальная проблематика и резкая социальная критика: «Новый роман Хемингуэя прежде всего свидетельствует о том, что Хемингуэй окончательно преодолел аполитичность, так мешавшую ему в первых его произведениях. В «Иметь и не иметь» Хемингуэй впервые изображает противоречия капитализма как социальный конфликт между эксплуататорами и эксплуатируемыми… отдавая все свои симпатии беднякам. <…> …Писатель подсказывает выход тысячам бедняков–Морганов. Этот выход он видит на путях коллективной борьбы за свои человеческие права»(Александров О.Новый роман Э. Хемингуэя // Книжные новости. 1938. № 22. С. 28, 29); «…Хемингуэй, наконец, стал задумываться над основными социальными противоречиями» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 216. Подпись:О. Н.).Критики подчеркивают это изменение авторской позиции — в авторе видят уже сторонника коллективной борьбы «неимущих» за свои права: «Искусство борьбы, нападения, защиты — излюбленная тема Хемингуэя. Раньше сферой борьбы для него были только спорт и война. В книге «Иметь и не иметь» речь идет о борьбе за человеческое счастье, за хлеб, за право честно трудиться. Хемингуэй делает пока первый вывод…«человек один не может»…»(Песис Б.«Иметь и не иметь» //ЛО.1938. № 19. С. 38). Однако новая социальная позиция автора имела, по мнению критики, и свои ограничения: «Это пока еще очень смутный и туманный призыв к объединению «неимущих» для борьбы против социального неравенства… <…> И хотя писатель уже понял сущность социального конфликта и причину страданий «неимущих», он еще не показывает широко классовой борьбы в капиталистической Америке»(Александров О.Новый роман Э. Хемингуэя // Книжные новости. 1938. № 22. С. 29). Тема борьбы — и одновременно ограниченности, ущербности ее — связана с главным героем романа Гарри Морганом: протестующий против социальной несправедливости Гарри становится контрабандистом — и гибнет от рук контрабандистов: «Так кончается борьба за «кусок хлеба» для Гарри, который в условиях буржуазного общества обреченне иметьхлеба. <…> Американская критика указывает, что это новое понимание борьбы, подсказанное Хемингуэю великим опытом борьбы испанского народа, не по плечу такому герою, как Гарри Морган, не подготовлено его судьбой»(Песис Б.«Иметь и не иметь» //ЛО.1938. № 19. С. 40). В критике высказывается также надежда на дальнейшее движение Хемингуэя в этом направлении: скорое появление у него нового героя — настоящего борца: «Книга Хемингуэя гуманистична в лучшем смысле этого слова: писатель… поднимает голос за настоящего человека, который пока еще не стал, но который безусловно станет героем его будущих произведений»(Анисимов И.Новая книга Эрнеста Хемингуэя //ЛГ.1938. 15 мая. С. 4). Социальная проблематика романа, характеристика двух миров, имеющих и неимеющих, на фоне строящей социализм страны, — тема литературно–критических статей о романе «Иметь и не иметь». Особую манеру письма Хемингуэя — лаконизм стиля, поэтику умолчания — связывают теперь с изображением в романе социальных противоречий(Песис Б.«Иметь и не иметь» //ЛО.1938. № 19. С. 43).

С. 207.Из чтения нескольких произведений американского писателя Эрнеста Хемингуэя мы убедились… —В 1930–е гг. в советских журналах было опубликовано несколько новелл и отрывков из прозы Э. Хемингуэя: «О Швейцарии» (30 дней. 1934. № 9); «Чисто и светло» (30 дней. 1934. № 10); «Рога быка» (30 дней. 1937. № 3); отрывок из романа «Фиеста»(ИЛ.1935. № 1) и др. Роман «Прощай, оружие!» (в переводе Е. Д. Калашниковой) напечатан сначала журналом «Интернациональная литература» (1936. № 7), затем несколько раз выходил отдельным изданием; роман «Иметь и не иметь», также в переводе Е. Д. Калашниковой, появился в «Интернациональной литературе» (1938. № 4) и в том же году был издан отдельной книгой.

…инстинктивный страх Хемингуэя впасть в пошлость, в бестактность характеристики любого своего героя, что принимается большинством его читателей за высокое литературно–формальное качество его работы. —О внутренней связи стиля Хемингуэя с его «страхом» писали и другие — в словах Платонова о страхе «впасть в пошлость» возможна легкая полемическая направленность по отношению к мысли о страхе Хемингуэя перед жизнью; ср., например: «Хемингуэй, который боится страшной жизни, сделал «умолчание» своим излюбленным приемом. Он не говорит о главном, он молчит о войне…»(Новоселов Н.«Прощай, оружие!» //ЛО.1936. № 20. С. 10).

С. 207, 209.…литературное мастерство Хемингуэя стоит на высоком уровне. Но объяснение этому мастерству должно искать в обостренном чувстве такта у писателя — Хемингуэй — «охлаждает», «облагораживает» свои темы и свой стиль лаконичностью, цинизмом, иногда грубоватостью… —Ср. с темой мастерства писателя и мотивировкой его стилистического лаконизма в других статьях о Хемингуэе: «Писатель опускает даже психологические мотивировки, движущие поступками героев… <…> Удивительно скупыми художественными средствами, избегая психологического анализа, отказываясь от авторских комментариев, передает Хемингуэй психологию предельного одиночества этих затравленных людей. Не прибегая к «поэтике ужасов», он умеет дать почувствовать ужас войны. Это полное недоговоренности повествование производит страшное впечатление»(Новоселов Н.«Прощай, оружие!» //ЛО.1936. №20. С. 10).

С. 209.«Мы посмотрели друг на друга — Она плакала». —Цитируется книга первая, глава V романа «Прощай, оружие!» (с. 30–31).

С. 210. …«-Не нужно — Иди сюда»; «Кэтрин сидела в кресле — хорошо, как ни разу в жизни». —Цитируются фрагменты книги второй, главы XIV романа «Прощай, оружие!» (с. 104–105).

«Я сидел у дверей в коридоре (больницы). — чтоб она не умерла». —Цитируется книга пятая, глава XLI романа «Прощай, оружие!» (с. 362). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 211.…причиной такого снижения человека явилась империалистическая война. Война и ее современное последствие — фашизм — начали и пока еще продолжают на Западе дело ликвидации человека во всех отношениях, вплоть до физического. —Ликвидация фашизмомчеловека во всех отношениях, вплоть до физического, —тема рассказа А. Платонова «Мусорный ветер» (1933); статьи о романе К. Чапека «Война с саламандрами», которая так и называется: «О «ликвидации» человечества» (1938; см. с. 154–174 наст. изд.).

Трагедия романа «Прощай, оружие!» заключается в следующем. Любовь быстро поедает самое себя и прекращается, если — будет невозможно — совместить свою страсть с участием в каком–либо деле, выполняемом из необходимости большинством людей. —Ср. с рассуждением Платонова в статье «Пушкин — наш товарищ» о двух источниках жизни человека, любви к одному и устремленности ко всем, что персонифицировалось в образах двух героев поэмы «Медный всадник», Евгения и царя Петра, и о необходимости их объединения (наст. изд., с. 13). О трагичном в романе и тупике в мировоззрении автора см. в других статьях: «Финал книги безнадежно тосклив. Человек изначально, от века, обречен на одиночество, муки и смерть, — такова идея романа. <…> Тема судьбы — слепой, бессмысленной и жестокой — вот тема этого романа. …Не умея понять это зло как явление, порожденное капитализмом, Хемингуэй переносит вопрос в сферу «вечного», метафизического. В этом слабость художественно–философской концепции романа»(Новоселов Н.«Прощай, оружие!» // ЛО. 1936. №20. С. 11).

С. 212–213.…миллионы людей — понимали сущность империализма, — они сознали себя его врагами и решили преобразовать действительность. — Включение Генри и Кэтрин в такую общую жизнь дало бы их счастью глубину — потому что их питал и поддерживал бы тогда целый мир — Позже и сам Хемингуэй вплотную приблизится к пониманию превосходства революционной действительности над всякой другой. —«Мост» из мира капитализма и империалистической войны в мир социализма и революционной действительности, оценка героев и позиции автора критерием участия в социальной жизни — черта литературно–критических статей о западной литературе (см. об этом выше, с. 823–824).

С. 213.Нынешний капиталистический мир по примитивизму и жестокости — труднее, чем ледяные арктические области Джека Лондона… — Джек Лондон(1876–1916) — американский писатель и журналист, социалист; больше года провел на Аляске, куда, поддавшись «золотой лихорадке», уехал весной 1897 г., после чего появились его «северные рассказы», составившие сборники «Сын волка» (1900), «Дети мороза» (1902); романы «Дочь снегов» (1902), «Морской волк» (1904) и др.; жестокая примитивная жизнь местных индейцев — основа сюжетов этих произведений.

С. 214.Истинный выход из империализма там, где сейчас находится Хемингуэй, — на фронте республиканской Испании. —Хемингуэй уехал в Испанию корреспондентом Северо–Американского газетного объединения весной 1937 г., вернулся в Америку в июне 1937 г. (см. об этом выше, с. 822). Однако освещение в прессе этой поездки не всегда сопровождалось уточнением ее сроков, так что создавалось впечатление, что Хемингуэй был в Испании дольше; см., например: «Мы добавим про автора: потребовалось разнузданное наступление мирового фашизма и кровавые события в Испании, где он провел целый год до окончания романа, чтобы он это написал» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 216. Подпись:О. Н.).Редактор «Размышлений читателя» исправил это место так: «Истинный выход из империализма там, где однажды находился Хемингуэй, — на фронте республиканской Испании»(РЧс.С. 114), — однако Платонов не придал значения исправлению и не перенес поправку в статью дляЛК.

Там же, вероятно, Хемингуэй найдет более глубокое решение своей темы — чем то решение, которое дано в романе «Прощай, оружие!». Может быть, вовсе и не надо было прощаться с оружием, чтобы не оставлять лучших людей безоружными… —Такую же увязку поездки Хемингуэя в Испанию и надежд прогрессивной общественности на изменение его социальной позиции с названием романа о «погибшем поколении» см.: «Он самого себя описывает в книге «Прощай, оружие!». <…> Испания! <…> Здравствуй, оружие!»(Олеша Ю.Эрнест Хемингуэй //ИЛ.1937. № 11. С. 209).

Глубокая тревога и размышление овладели Хемингуэем еще и до того, как фашизм начал военные действия против демократии. —Фашистский мятеж во главе с генералом Франко против республиканской Испании начался 18 июля 1936 г.; Франко поддержали Гитлер и Муссолини. Хемингуэй работал над романом «Иметь и не иметь» с 1933 г., закончил после возвращения из Испании летом 1937 г. — это обстоятельство в статьях о романе особо подчеркивалось.

…в его произведении «Иметь и не иметь» — есть попытка уйти — от одинокой возлюбленной ко всем людям нужды, работы и бедствия. —Положительно оценивая роман «Иметь и не иметь» и новое в социальной позиции его автора, критики подчеркивали, что Хемингуэй «рассчитывается со своими старыми, опустошенными жизнью героями» (Интернациональная литература, № 4 //ЛГ.1938. 10 июня. С. 2) — и обращается к «обездоленному «неимущему» человечеству» и социальной проблематике: «Героем романа является рыбак Гарри Морган, один из тех бедняков, которых так много в приморских городах и поселках» (Новый роман Хемингуэя //ИЛ.1937. № 12. С. 203); «Многомиллионная масса обездоленного «неимущего» человечества долго оставалась вне поля его зрения. Впервые Хемингуэй обратил на нее внимание в своем последнем романе «Иметь и не иметь»…» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 215. Подпись:О. Н.);«Из многих замыслов, породивших эту повесть, лучше всего осуществлен основной, тот, который выражен в названии «Иметь и не иметь»: противопоставление страшного и вместе с тем глубоко человеческого мира бедняков и мира имущих, который утратил человеческий облик…»(Песис Б.«Иметь и не иметь» //ЛО.1938. № 19. С. 41).

…«От ликующих, праздно болтающих, умывающих руки в крови, уведи меня в стан погибающих……. —Неточно цитируется стихотворение Н. А. Некрасова «Рыцарь на час» (1862); в источнике: «…обагряющих руки в крови…»

В конце романа «Иметь и не иметь» есть место, ставшее общеизвестным от частого цитирования его критиками. Гарри Морган, главный герой романа, близок к смерти. «Человек, — сказал Гарри Морган. — Человек один не может. — потребовалась вся его жизнь, чтобы он понял это». —Цитируется конец главы 23 романа «Иметь и не иметь» (с. 89). Последние слова Гарри Моргана были процитированы уже в первой заметке о новом произведении Хемингуэя, еще до перевода его на русский язык, — в разделе «Хроника» журнала «Интернациональная литература», со ссылкой на американского писателя и критика Эдвина Сивера: «Тема романа Хемингуэя… не пораженческие настроения послевоенного поколения, а борьба за существование и сознание того, что даже сильный боец — один в поле не воин» (Новый роман Эрнеста Хемингуэя //ИЛ.1937. № 12. С. 203). Эти слова неизменно цитировались и в последующих статьях о романе, как перепечатанных из западной прессы, так и оригинальных, например: «Гарри Морган произносит, умирая, слова, которые идут вразрез с индивидуализмом Хемингуэя… Испания научила его всему этому… и он выражает эти новые мысли устами умирающего Гарри. <…> Борьба против фашизма в Испании убедила Эрнеста Хемингуэя в силе коллективных выступлений»(Таггард Ж.Творческий путь Э. Хемингуэя //ЛГ.1938. 1 марта. С. 2); «Возможно, что именно тогда [вернувшись из Испании] он и написал сцену смерти Гарри Моргана, — сцену, в которой тот произносит вместе с последним вздохом: «Человек один не может. Нельзя теперь чтобы человек один…» <…> …В этих словах — то новое, что Хемингуэй привез с собой из Испании»(Каули Μ.Творческий рост Хемингуэя //ИЛ.1938. № 4. С. 148); «Смертельно раненный, Гарри произносит слова, в которых выражена вся трагедия его жизни… <…> И то, что Гарри Морган понял лишь в последний час, поймет и запомнит каждый читатель повести»(Анисимов И.Новая книга Эрнеста Хемингуэя //ЛГ.1938. 15 мая. С. 4); «…знаменательны его предсмертные слова, произнесенные уже в полубессознательном состоянии: «Человек один не может. <…> …Человек один не может ни черта». Эти слова знаменательны не только для Гарри Моргана. Еще более знаменательны они для Эрнеста Хемингуэя» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 215. Подпись:О. Н.)и др.

С. 215.…речь у Хемингуэя идет о жизни в империалистических условиях. А при империализме жизнь человека — внешне проста: сначала человека мучают каторжной работой, потом он умирает от этой работы или его убивают на войне, — если он не сумеет объединиться с подобными себе и не уничтожит империалистов и империализм. В этом смысле, действительно, «человек один не может», но он «может» построить целый новый мир с родственными себе людьми… —Вопрос о жизни в капиталистическом обществе и трагедии «одиночек» — общая тема статей о романе Хемингуэя: «Идея обреченности всегда была центральной в творчестве Хемингуэя. Контрабандист Гарри Морган… тоже обречен на гибель. <…> Но гибнет этот мужественный… человек… не как жертва извечной трагедии жизни, а потому что остается одиночкой и вынужден по–волчьи жить в волчьем капиталистическом обществе» (Интернациональная литература, № 4 //ЛГ.1938. 10 июня. С. 2); «…Хемингуэй… заговорил о той великой, вопиющей лжи классового общества, по которой незначительному меньшинству разрешено растрачивать огромные деньги на пошлые, бесцельные развлечения, а подавляющее большинство обречено на нужду и безработицу и вынуждено искать средства к существованию в тяжком труде и даже преступлении» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 215. Подпись:О. Н.).

«Хижины дяди Тома» сейчас не может быть… —«Хижина дяди Тома» (1852) — роман американской писательницы Гарриет Бичер–Стоу о рабовладении в Америке. Заглавный образ романа стал символом рабства.

С. 216.…а потом, после Капоретто… — Капоретто —итальянский город, где произошло вошедшее в сюжет романа Хемингуэя крупнейшее сражение (1917) Первой мировой войны — наступление австро–германских войск на позиции итальянской армии и разгром последней.

Гарри Морган — это представитель неимущего класса, пришедший в неистовство от вида чужой, роскошной — жизни — И Гарри пожелал иметь свою долю в стане богатых и ликующих… —О противоречиях в характере Гарри Моргана см.: «Аморальны все герои Хемингуэя… Но… «аморальный» Гарри Морган… остается при этом первым «положительным героем» в его творчестве» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 215. Подпись:О. Н.).

…умирая, он покаялся, как разбойник на кресте. —Имеется в виду евангельский «благоразумный разбойник», распятый вместе со Христом и сказавший другому распятому разбойнику: «…мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал» (Лк. 23:41).

С. 217.«Шестидесятилетний хлебный маклер — хорошего игрока». —Цитируется глава 24 романа «Иметь и не иметь» (с. 92).

…«зятя богатого семейства»… —Цитируется глава 24 романа «Иметь и не иметь» (с. 94).

…«Мне просто нужно — чувствовать себя отвратительно». —Цитируется глава 24 романа «Иметь и не иметь» (с. 95–96).

…«- Правда, что эти (черепахи) — целых три дня? — Поедем в Миами и остановимся в гостинице — Или может быть самке это больно?» —Цитируется глава 12 романа «Иметь и не иметь» (с. 57–58). Пояснения в скобках принадлежат Платонову.Миами —принятая в 1930–е гг. транслитерация названия города Майями (Miami) в США, штат Флорида.

С. 218.…«- Теперь нет работы, — пока другие едят». —Цитируется глава 9 романа «Иметь и не иметь» (с. 52).

С. 219.«- На какие же шиши — не угостил меня»; «Я не допущу — нет такого закона, чтоб человек голодал». —Цитируются фрагменты главы 9 романа «Иметь и не иметь» (с. 52).

…империалистическому ходу вещей необходимо было бы противопоставить пролетарский, революционный ход вещей. —Признание ограниченной революционности в романе — общая черта статей о нем: «Говорить о революционности этого романа не приходится. Революционные «кадры», изображаемые Хемингуэем, — это кубинские авантюристы» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 215. Подпись:О. Н.);«В книге только мельком, хотя и с большим уважением, говорится о коммунистах»(Песис Б.«Иметь и не иметь» //ЛО.1938. № 19. С. 40).

…перевезти на Кубу четверых кубинцев, которые должны сделать налет на местный банк. —Имеется в виду, что в ближайшее время кубинцы сделают налет на один из местных, американских, банков, после чего их нужно перевезти на Кубу.

С. 219–220.«Я могу просто остаться здесь (в баре) — Будет уже слишком поздно». —Цитируется глава 17 романа «Иметь и не иметь» (с. 67). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 220.«- Стой, Гарри — они ограбили банк». —Цитируется глава 18 романа «Иметь и не иметь» (с. 68).

«- Да, — сказал доктор. — О господи, — сказала она (Мария). — Что за проклятое лицо». —Цитируется глава 25 романа «Иметь и не иметь» (с. 99). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

…«Такой он был задорный — Тому, кто убит, гораздо легче». —Цитируется глава 26 романа «Иметь и не иметь» (с. 99–100).

…видно, насколько хорошо пишет Эрнест Хемингуэй. — хорошо и красиво писать это еще не все, нужно еще писать истинно, то есть открывать для людей реальную возможность более достойной — жизни. —О том, как пишет Хемингуэй, и о слабости идейной стороны романа см. также: «В нем [романе «Иметь и не иметь»] есть сцены великолепной технической законченности… В целом же роману не хватает единства и уверенной силы воздействия»(Каули Μ.Творческий рост Хемингуэя //ИЛ.1938. № 4. С. 147).

С. 221.…пробить брешь в крепость счастья, богатства и жизненного успеха — эту крепость охраняют — не люди «доброй воли», а решительные, отважные хищники. — Люди доброй воли —евангельская цитата, слова из славословия Ангелов в адрес родившегося Младенца; буквальный перевод с латинского слов: «…in terra pax hominibus bonae voluntatis» («…на земле мир людям доброй воли»); в синодальном переводе на русский язык: «…на земле мир, в человеках благоволение!» (Лк. 2: 14). Западная форма цитаты была известна благодаря поэтам и философам Серебряного века, а также западной литературе — например, многотомному роману Жюля Ромэна «Люди доброй воли», первые четыре тома которого на русском языке вышли в 1933 г., а 12–й опубликован в журнале «Интернациональная литература» в 1937 г. (№ 4).

В натуре Гарри не было качеств современного пролетарского человека — понимания, что нужно идти со всеми трудящимися… —Об отсутствии у Гарри интереса к революционным процессам также см.: «…у Гарри нет никаких убеждений… он не имеет никакого представления о коллективной классовой борьбе и очень мало интересуется происходящими в мире революциями» (Новый роман Хемингуэя //Лит. современник.1938. № 9. С. 215. Подпись:О. Н.).

ХУДОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ (По поводу сборника произведений начинающих писателей Красноярского края)(с. 223). —ЛО.1938. № 23. С. 15–19. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Сборник молодых писателей Красноярского края». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 37–50. Подпись:Н. Щапов).

Машинопись с редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 51–58).

Литературное обозрение. 1938. № 23. С. 15–19.

Датируется октябрем 1938 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 4 ноября 1938 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Сборник произведений начинающих писателей Красноярского края. Красноярск: Красноярское государственное издательство, 1938. 140 с. Тираж 3000. Цена 2 руб. 85 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Сделанная с автографа машинопись содержит редакторскую правку и пометы; в левом верхнем углу первой страницы стоит подпись Ф. Левина с резолюцией: «Печатать». Красными чернилами авторское заглавие исправлено на «Сборник молодых писателей Красноярского края». Синими чернилами проведена редакторская правка: замена знаков препинания, исправление слов и выражений, сокращение отдельных слов и небольших фрагментов. Так, в предложении «И хотя Каверина никто не давит, женщины сами к нему сбегаются, живет он богато…» (наст. изд., с. 225) редактор вычеркнул слова «женщины сами к нему сбегаются»; в предложении «Каверин меж тем уговаривает Тарасова, чтобы он через посредство дочери отравил Бодрова в больнице, но это дело, конечно, выйти не может» (там же) изменил концовку: вместо «это дело, конечно, выйти не может» вписал «как мы уже знаем, этот замысел обречен на провал». При публикации рецензии в «Литературном обозрении» почти вся редакторская правка была учтена. И в машинописи, и в журнальном тексте приведены библиографические сведения о рецензируемой книге.

В «Сборник произведений начинающих писателей Красноярского края» вошли пьеса «На перегоне» А. Сысоева, глава из романа «Глубокий след» и рассказ «Шутите, братцы!» Μ. Губина; отрывок «Шалоумовские мочаги» из повести «В степях» В. Гурницкого; рассказ «Две встречи» Е. Эссензона; рассказы «Страшная ночь», «Ямщик» Μ. Минокина; рассказ «Алексей Худоногов» С. Сартакова; стихотворения: «Песня о комбайнере», «На комбайне», «Таежная быль», «Хитрость», «Мой вороной» А. Керн; «Бабушка и внуки» Г. Каратаева; «Кремлевские звезды» К. Лисовского; «Песня Кагая», «Песня чабана» А. Шадрина; «Расставанье», «Сыны трудового народа» И. Рожина; «Чудные колосья», «Молодость», «На катке» Г. Дубинина; «Соперники», «Девушка из Испании», «Метро», «Тбилисские фиалки» И. Рождественского; «Выходной» А. Староватова; «Стихи о Енисейском Севере» П. Казачкина.

Издание сборника планировалось еще в 1937 г.: «Оргбюро союза советских писателей Красноярского края заслушало план издания художественной литературы краевым государственным издательством в 1937 г. Среди намеченных к изданию книг… сборник рассказов и стихов начинающих писателей и поэтов» (Новые книги //Сиб. огни.1937. № 1. С. 152). Сборник вышел летом 1938 г. (подписан к печати 25 мая) и вскоре появился в списке новых книг в журнале «Литературное обозрение» (1938. № 19. С. 79; сдан в производство 10 сентября 1938 г.). Тематика сборника так характеризовалась в одном из обзоров книжных новинок: «Большая часть произведений изображает зажиточную, культурную жизнь рабочих и колхозников, дает образы знатных людей, стахановцев. Ряд произведений показывает могущество страны Советов, революционную бдительность трудящихся» (Новые книги, выпущенные сибирскими издательствами //Сиб. огни.1939. № 2. С. 166).

Выход сборника приветствовала газета «Красноярский рабочий», в которой издание назвали долгожданным событием, важным этапом в развитии литературных сил края. Вместе с тем многие произведения получили в рецензии отрицательную оценку за низкий художественный уровень, схематичность и ходульность образов, безграмотность и вычурность языка — критике подверглись пьеса А. Сысоева «На перегоне» (включение которой в сборник названо крупнейшей ошибкой), а также стихи начинающих поэтов (особенно произведения П. Казачкина, подробнее см. ниже). Из поэтов похвалы удостоился И. Рождественский за разнообразие тематики, «сердечную мягкость и лирическую теплоту» «зрелых произведений, свидетельствующих о росте автора и о его больших возможностях»(Шевцов А.На переломе // Красноярский рабочий. 1938. 18 сент. С. 3). Из прозы сборника, которая, по мнению рецензента, в целом «значительно сильнее» поэзии, особо отмечены отрывок из романа «Глубокий след» Μ. Губина и рассказ С. Сартакова «Алексей Худоногов». Остальные рассказы имеют значительные «языковые погрешности» (художественно не оправданная речь персонажей, «ложнокрасивые слова» самих авторов), что ставит перед писателями в качестве ближайшей творческой задачи тщательную работу над языком. Еще одна рецензия появилась в «Литературной газете» примерно в то время, когда готовилась к печати статья Платонова. А. Дроздов высказывает близкие платоновским суждения об искусственности и подражательности произведений молодых авторов, о нарушении ими законов психологической, житейской и художественной правды. Наличие единичных исключений (например, рассказ С. Сартакова «Алексей Худоногов»), а также важность поддержки молодых литературных кадров не оправдывает, по мнению критика, поспешное издание подобных книг(см.: Дроздов А.Условные герои //ЛГ.1938. 20 окт. С. 3).

О том, как восприняли рецензию Платонова красноярские писатели, рассказал С. Сартаков во время встречи областных писателей с критиками «Литературного обозрения» в декабре 1939 г.: «У нас был один альманах, который крепко поругали, хотя меня лично там не ругали. И мы все согласились с тем, что эта статья была справедливая. Она была очень резкая, но все, кому в этой статье досталось, прочитав ее, сказали, что это правильно. У нас никто не обиделся. Это было в номере 23 «Литературного обозрения» за прошлый год. Эта статья не оскорбительна, но в то же время она основательно отчитала людей, и все с ней согласились. В этой статье есть чему научиться»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 163. Л. 12–12 об.).

С. 223.В предисловии от издательства сказано, что «настоящий сборник является первой попыткой отображения жизни края и показа его литературных сил». —Цитируется предисловие «От издательства» (с. 4). Книга стала первым коллективным художественным сборником, выпущенным местным отделением ОГИЗа — Красноярским краевым государственным издательством (образовано в марте 1936 г.). В красноярской рецензии на сборник подчеркивался статус первого издания как важного этапа в развитии литературных сил края: «В литературной жизни Красноярского края произошло значительное событие — впервые за долгие годы вышел в свет сборник произведений начинающих писателей края. До сего времени произведения многих начинающих писателей–красноярцев чаще всего не печатались нигде или, в лучшем случае, изредка появлялись в отдельных периодических изданиях. Следовательно, настоящий сборник нужно рассматривать как попытку подведения итогов творчества начинающих писателей края, как определенный и весьма серьезный этап в их творческой жизни»(Шевцов А.На переломе // Красноярский рабочий. 1938. 18 сент. С. 3).

Первым произведением в сборнике напечатана пьеса Алексея Сысоева «На перегоне». — СысоевАлексей — сведения об авторе не выявлены. Действие пьесы «На перегоне» (1937) происходит «на одной из узловых железнодорожных станций Сибирской магистрали» (с. 5). В одном из писательских отчетов о поездке в Красноярск (от 8 июня 1938 г.) о Сысоеве и его пьесе сообщалось: «…Сысоев — начинающий драматург, пьеса которого «На перегоне» (вредительство на жел<езно>дор<ожном> транспорте) готовится сейчас к постановке Красноярским жел<езно>дор<ожным> клубом»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 119. Л. 47).

Старый путевой обходчик Захар Петрович Бодров — аккуратный, хорошо одетый… —Об одежде героя говорится в ремарке: «На ногах у него хорошие сапоги. Одет он в форменную тужурку и хороший брезентовый плащ» (с. 6).

Увидев на железнодорожном полотне разросшийся осот, он сейчас же его уничтожает прочь, как и полагается по инструкции. —Согласно «Правилам технической эксплуатации железных дорог СССР» (1936), «путевой обходчик, регулярно осматривая путь по графику обхода… обязан обнаруживать все расстройства пути, немедленно устранять те из них, которые не требуют, согласно правилам производства работ, участия более одного человека…» (Правила технической эксплуатации железных дорог СССР. Μ., 1936. С. 20).

…«Ишь ведь прет–то!.. Вот ведь — вредное существо — Сорную траву — прочь с дороги!» —Цитируется пьеса «На перегоне» (с. 6).

…«Вот подожди, старость придет. — держать не станут»; «Зачем ты меня старостью пугаешь?.. — Нет, ты, я вижу, гордости не чувствуешь». —Цитируется пьеса «На перегоне» (с. 7–8).

С. 223–224.…«Руководить народом нужно… воспитывать… почаще сюда на перегон заглядывать… Здесь (подчеркнуто), на перегоне, должна быть вся работа сконцентрирована… Здесь люди, здесь поезда…» —Цитируется пьеса «На перегоне» (с. 8–9).

С. 224.…«Как вижу, большевистским духом живешь». —Цитируется пьеса «На перегоне» (с. 9).

…жена машиниста–кривоносовца… — Машинист–кривоносовец —машинист–передовик, последователь П. Ф. Кривоноса (о нем см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 617 наст. изд.).

…«Ах, как к лицу мне эта шляпа! — Аркадия сведу сума… ха–ха–ха…»; «Он, как опытный рыболов — я против течения быстрых волн иду в эти сети». —Цитируется пьеса «На перегоне» (с. 11–12).

Муж Вали, машинист Колосов, только что возвратившись из поездки, сразу тратит на себя полфлакона духов «Кармен», чтобы уничтожить паровозный запах… —Речь идет о следующем эпизоде пьесы. Жена Колосова, Валя, встречает вернувшегося после работы мужа такими словами: «Ой, какой ты грязнуля! Ой, какие у тебя руки чумазые!(Брезгливо отходит.)У, опять примусом несет, не переношу такого запаха.(Морщится.)Фу, какой прокопченный…» (с. 13). Переодевшись, Колосов возвращается на сцену: «Ну, здравствуй, Валюша, теперь надеюсь, запах примуса исчез. Полфлакона «Кармена» осушил…» (с. 14–15).«Кармен» —советские духи, выпускаемые фабрикой «Новая заря». В мае 1937 г. было объявлено о снижении розничных цен на парфюмерно–косметические товары, которые должны стать еще более доступными для всех трудящихся СССР: «В соответствии с постановлением СНК СССР цены на эти товары снижаются с 1 июня в среднем на 15 проц. <…> …«Кармен» — с 10 руб. до 7 руб. 50 коп.» (Правда. 1937. 23 мая. С. 6).

…«Эх, ты мордашка моя… милая» — поет песню: «И никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить». —Цитируется пьеса «На перегоне» (с. 15).«И никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить» —строка из «Песни о Родине» («Широка страна моя родная…»), написанной композитором И. Дунаевским на стихи В. Лебедева–Кумача для фильма «Цирк» (1936; реж. Г. Александров); песня входила в сборник «Творчество народов СССР» (1937).

С. 225.…со стороны «неизвестной личности» — дается такое обоснование вредительству: «Под нами земля горит. Мы должны прогрессировать. Тебя хотят задавить, дави и ты». —При цитировании Платонов объединил фразы двух действующих лиц: персонажа, названного в пьесе «неизвестной личностью», который уговаривает начальника дистанции Каверина организовать аварии с максимальным числом жертв: «Под нами горит земля. Мы должны прогрессировать» (с. 20), и самого Каверина, требующего от обходчика Тарасова убить Бодрова — свидетеля диверсии: «Тебя хотят задавить — дави и ты» (с. 28).

Ясно, что основной сюжетный момент пьесы взят автором из рассказа В. Гаршина «Сигнал». —В рассказе Всеволода МихайловичаГаршина(1855–1888) «Сигнал» (1887) железнодорожный сторож Семен Иванов случайно становится свидетелем повреждения рельса другим сторожем, Василием, и для спасения пассажирского поезда, не имея при себе красного флажка, наносит себе рану, смачивает платок в крови и подает машинисту спасительный сигнал. Автор пьесы «Перегон» заимствовал из рассказа и сцену спасения поезда раненым героем (только Бодрову ножевое ранение наносит диверсант Тарасов), и идейное противостояние двух героев–антиподов (ответственного, неунывающего труженика и раздраженного «несправедливостью» порядков вредителя). В пьесе Сысоева беседа двух путевых обходчиков местами почти дословно повторяет диалог железнодорожных сторожей в рассказе «Сигнал». Так, герой Гаршина, Василий, говорит: «Да не останусь я здесь долго; уйду, куда глаза глядят»(Гаршин В. Μ.Полн. собр. соч. СПб., [1910]. С. 371; имеется в библиотеке Платонова:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 213). Персонаж Сысоева, Тарасов, произносит: «Не останусь я здесь долго, уйду, куда глаза глядят» (с. 8). Семен в рассказе «Сигнал»: «Немало, говорил, я горя на своем веку принял, а веку моего не Бог весть сколько»(Гаршин В. Μ.Полн. собр. соч. С. 370). Бодров в пьесе «На перегоне»: «Я не мало горя на своем веку принял, а веку моего, не бог весть, как много» (с. 8). Только, в отличие от дореволюционного железнодорожного сторожа Иванова, советский путевой обходчик Бодров подчеркнуто счастлив и материально обеспечен.

С. 225–226.Если бы пьесу написал опытный литератор, мы бы назвали его произведение спекулятивной подделкой — тов. Сысоев, является здесь лишь робким, неумелым учеником гораздо более опытных и искусных «творческих работников», спекулирующих на бдительности, на советском патриотизме, на глубоких и органических чувствах и свойствах советского народа, но своим «творчеством» только оскорбляющих эти чувства. —Автор другой рецензии, Дроздов, излагает похожую мысль, относя это суждение в целом ко всему сборнику красноярских писателей, см.: «Нужно сказать со всей прямотой: в подавляющем большинстве молодые писатели заселили свой сборник фальшивыми персонажами. <…> В жизни их не встретишь, но они в огромной численности водятся в литературе: во всех тех повестях и рассказах, которые, собственно, не повести и не рассказы, а только подобие их. <…> Откуда берется такая преподобная литература? По преимуществу ею заняты люди, лишенные таланта и живой любви к человеку, люди, ловко набившие себе руку на делании беллетристических суррогатов. <…> Именно начинающие писатели, зачастую одаренные, пишут такие рассказы по недостатку опыта и под влиянием лукаво искушенной ремесленной литературы. Она тем и страшна, что заразительна. Делать ее легко, потому что она лишена плоти искусства… К тому же она эффектна, визглива, формалистически нарядна и легко действует на неискушенный вкус. Сборник молодых красноярских писателей составлен из произведений, в большинстве своем подражающих образцам этой негодной литературы»(Дроздов А.Условные герои //ЛГ.1938. 20 окт. С. 3).

С. 226.Положительные герои пьесы говорят и действуют пошло и глупо… —Художественная неубедительность положительных героев пьесы отмечена и в красноярской рецензии: «Положительные персонажи пьесы обрисованы ходульно, без единой живой, специфической черточки, свойственной тому или иному характеру. Разговаривают они каким–то трафаретным языком»(Шевцов А.На переломе // Красноярский рабочий. 1938. 18 сент. С. 3).

Из прозы, помещенной в сборнике, относительно хорошо и просто написан рассказ «Алексей Худоногов» Сергея Сартакова; этот рассказ дает представление о жизни и людях Красноярского края… — СартаковСергей Венедиктович (1908–2005) — писатель. Родился в г. Омске в семье железнодорожного служащего; в 1920–х гг. занимался лесным промыслом, был плотником и столяром. В печати начал выступать с 1934 г., принимал участие в литературном объединении, созданном при газете «Красноярский рабочий», сотрудничал в газетах «Красноярский комсомолец», «Енисейская правда». До публикации в «Сборнике произведений начинающих писателей Красноярского края» Сартаков предлагал рассказ «Алексей Худоногов» журналу «Сибирские огни»: «Рассказ похвалили, но объяснили, что портфель редакции перегружен и напечатать меня не смогут»(Сартаков С.Разговор наедине // Лауреаты России. Автобиографии российских писателей. Кн. 2. Μ., 1976. С. 316). В дальнейшем на основе рассказа автор создал повесть в рассказах «Алексей Худоногов» (1945). Рассказ Сартакова отмечен и в других рецензиях на сборник, см.: «…читается он с огромным удовольствием. Сочный, образный язык Сартакова дает возможность ощущать аромат Сибири, жизнь людей, связанных с тайгой и живущих ею»(Шевцов А.На переломе // Красноярский рабочий. 1938. 18 сент. С. 3); «…рассказы… читать интересно, в них есть свежесть литературного восприятия. Тайга в рассказах и слышна, и видна. <…> Детали этих походов в тайгу запоминаются, в них есть прелесть новизны»(Дроздов А.Условные герои //ЛГ.1938. 20 окт. С. 3).

Из стихов сборника — наихудшие принадлежат Петру Казачкину… — КазанкинПетр Алексеевич (1914–1941) — поэт, участник Великой Отечественной войны. Родился в г. Сызрани Самарской губернии, в начале 1930–х гг. переехал в Красноярск, выступал в печати. Сотрудник газет «Красноярский рабочий» и «Большевик Заполярья» (Игарка), редактор Красноярского краевого издательства, перед назначением окончил двухмесячные курсы редакторов в Москве. Стал не только автором, но и редактором «Сборника произведений начинающих писателей Красноярского края». Именно на него один из рецензентов возложил ответственность за невысокий уровень подготовки всего сборника: «Неряшливое отношение Казачкина как редактора к языку сказалось и на всем сборнике. Если в его стихах «сердца стукают», на стадионе «кто фут — а кто вой–болит»… а сам он выходит «на улицу прохладиться», то и во всем сборнике таких перлов достаточное количество»(Шевцов А.На переломе // Красноярский рабочий. 1938. 18 сент. С. 3).

«Стихи о Енисейском Севере» —название цикла стихотворений П. Казачкина, в который вошли стихотворения «Первый пароход», «Двенадцать часов», «Good bye!», «Дудинка», «В пути», «Самоедская речка», «Юг и Север».

Эти стихи представляют собой механическое, нетворческое подражание Маяковскому. —Творческая несамостоятельность поэта отмечена и в другой рецензии: «…читая Казачкина, невольно отмечаешь, это — «под Маяковского», это «под Асеева»»(Шевцов А.На переломе // Красноярский рабочий. 1938. 18 сент. С. 3).

С. 227.Ледоход! /Миллиарды бацилл несиденья /Перекусали всех… — Ледоход — / это вам / не вагон блинов. / Енисей — / не цистерна сметаны! —Цитируется стихотворение «Первый пароход» (с. 131). См. ироничный комментарий красноярского рецензента: «Неприятно поражает в произведениях Казачкина развязность в языке, порой переходящая в безграмотность. В стихотворении «Первый пароход» Казачкин открывает миллиарды каких–то «бацилл несиденья», которые еще и кусаются. Тут же он делает новое открытие, что «Ледоход — это вам не вагон блинов. Енисей — не цистерна сметаны!» Но ведь по этому поводу никто и не спорит»(Шевцов А.На переломе // Красноярский рабочий. 1938. 18 сент. С. 3).

РЕТОРТА ДЛЯ ИЗГОТОВЛЕНИЯ ЧЕЛОВЕКОВ (О романе Л. Кассиля «Вратарь республики»)(с. 228). —ЛО.1939. № 6. С. 28–31. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Вратарь республики». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 125–137).

Машинопись с авторской и редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 138–143).

Литературное обозрение. 1939. № 6. С. 28–31.

ЛОа —публикация с авторской правкой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 60. С. 28–31).

РЧн —типографский набор статьи в составе книги «Размышления читателя»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 11 об. — 13 об. Под заглавием «Лазурная реальность»).

Датируется январем — началом февраля 1939 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 21 февраля 1939 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Кассиль Л.Вратарь республики //Кр. новь.1938. № 10. С. 19–108; № 11. С. 134–187. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию, с указанием номера журнала.)

На сделанной с автографа машинописи стоит печать журнала и подпись редактора Ф. Левина, которому принадлежат внесенные в нее исправления. Эта правка немногочисленна. Прежде всего, было заменено авторское название статьи «Реторта для изготовления человеков» на принятое в журнале обозначение названия рецензируемого произведения («Вратарь республики»). В предложение «Потому что почти все образы романа так же относятся к реальности, как тень к предмету, ею отображенному» (наст. изд., с. 231) внесено уточнение: вместо «ею отображенному» вписано «ее отбрасывающему» (л. 149). В предложении «Принцип этой коммуны — непрестанное, едкое единство, означающее, что люди, входящие в коммуну, не расстаются никогда» зачеркнуто определение «едкое» (наст. изд., с. 228). Машинопись содержала разного рода опечатки: вместо «любителя футбола и болельщика» — «любителя футбола и бездельника», вместо «в такой «малоедоцкой» коммуне» — «в такой «молодецкой» коммуне», вместо «в реторте люди не рождаются» — «в реторте люди не нуждаются». Первую ошибку Платонов заметил и исправил, две остальные не заметил, и они перешли в дальнейшие источники. Машинопись послужила основой для публикации в журнале.

В свой личный экземпляр «Литературного обозрения» с текстом рецензии (ЛОа) писатель внес правку карандашом: зачеркнул редакционное название «Вратарь республики» и вписал новое «Лазурная реальность», в начале перво–836го абзаца исправил «Этот роман» на «Роман Л. Кассиля «Вратарь республики»». Для сборника «Размышления читателя» был использован именно этот источник.

Лев Абрамович Кассиль (1905–1970) — писатель, публицист, критик. Известность и популярность Кассилю принесли первые его книги, основанные на воспоминаниях детства, — «Кондуит» (1930) и «Швамбрания» (1933). Первый отклик Платонова–критика на творчество Кассиля посвящен рассказам и очеркам писателя первой половины 1930–х гг. и вылился в сатирическую форму (см. пародию «Осознавшая Жозя» и примеч. к ней, с. 440, 1065–1073 наст. изд.).

Роман «Вратарь республики» был создан Кассилем на основе его собственного сценария к фильму «Вратарь», вышедшему на экран в 1936 г. Отдельные главы печатались в 1937 г. в газете «Пионерская правда» и журнале «Пионер». После публикации романа на страницах «Красной нови» его издали отдельной книгой в 1939 г. По словам самого Кассиля, идея этого произведения вынашивалась им в течение многих лет, «закваской» стало увлечение футболом и дружеские отношения с людьми спорта: «Книга эта — большой кусок моей жизни, и по мыслям, и по фактам… <…> Люди, описанные во «Вратаре», за небольшим исключением, принадлежат к тем, с какими я дружу в жизни… <…> …Люди крепкой и доброй воли, мужественной дружбы, смелого и быстрого движения»(Кассиль Л.В ответ на письма //ДЛ.1938. № 6. С. 40).

В. Шкловский, ознакомившийся с несколькими главами романа по публикации в «Пионере», сделал вывод об отсутствии писательского роста Кассиля, который, по его мнению, продолжал оставаться в плену своих старых литературных пристрастий и предпочтений: «Кассиль способный писатель. Он вошел в литературу с книгой, которую при многих ее недостатках читают и любят дети. Но у Кассиля суженное поле зрения. Он болен ранним умением; все не может вырваться из пределов своей квартиры, своей семьи»(Шкловский В.Об удаче и ее качестве //ДЛ.1937. № 7. С. 19).

На роман откликнулись помимо «Литературного обозрения», где была помещена рецензия Платонова, «Вечерняя Москва», «Детская литература», «Резец» и «Молодая гвардия». Платоновская рецензия была одной из первых. Критики прежде всего обратили внимание на условность героев и событий, изображенных во «Вратаре республики». Только для одних правдоподобие имело принципиальное значение, а другим явная выдумка не портила хорошего впечатления от произведения. Б. Ивантер, популярный детский писатель того времени, чей отклик был первым, хотя и указал на обилие обобщений, но, тем не менее, прочитал роман с удовольствием: «Кассиль многое упрощает. Жизнь людей сложнее и глубже, чем он описывает. Роман напоминает фильм, который смотришь с интересом, несмотря на его кинематографическую условность»(Ивантер Б.«Вратарь республики». Роман Л. Кассиля //ВМ.1939. 13 февр. С. 4). Μ. Левидов считал роман Кассиля второстепенным произведением по причине его схематизма и ненужной дидактики: «…Лев Кассиль написал талантливый роман, броский, яркий и… очевидный. В этом основные достоинства, но и в этом же органическая слабость… из–за которой нельзя назвать эту несомненно талантливую вещь сколько–нибудь значительным в литературно–общественном плане произведением»(Левидов Мих.О спортивном романе — вообще и в частности (Л. Кассиль «Вратарь республики») //ДЛ.1939. № 5. С. 41). Резче остальных сказал о недостатках романа Е. Вермонт. На его взгляд, Кассиль не просто приукрашивает действительность, а «раскрашивает, как дешевую, неправдоподобную олеографию»: «Когда читаешь «Вратарь республики», не можешь отделаться от досадного ощущения, что перед тобой просто раздутый до размера романа газетный очерк с очень уж точным заданием и с заранее известным решением»(Вермонт Е.Евгений Кар и его окружение //МГ.1939. № 8. С. 172).

В один голос рецензенты признавали, что Кассиль бесспорно принадлежит к зачинателям советского спортивного романа, до него этой темой не интересовались серьезные писатели, а до революции ее отдавали на откуп дешевым беллетристам. Поэтому критики сравнивали «Вратаря республики» с произведениями западной литературы, где герой из мира спорта встречался довольно часто. Горячий спор разгорелся вокруг двух главных героев романа — вратаря Антона Кандидова и журналиста Евгения Карасика.

С. 228.…«познакомился в пивной со старым шарманщиком — видел скрытую интимную жизнь дворов»… —Цитируется глава «Евгений Кар» (№ 10. С. 50).

С. 229.«- К черту симпатичную согбенность», — говорит вдруг отчаянный Карасик. «-Я теперь нахальный интеллигент, ни в чем не кающийся». —Цитируется глава «Новоселье» (№ 10. С. 79).

Мужественный коллектив молодых, неразлучных бодряков… —Определение, данное Платоновым героям «Вратаря республики», отсылает к дискуссии, развернувшейся вокруг романа В. Курочкина «Мои товарищи» (1937). На вечере, посвященном обсуждению романа, выступавшие отмечали ограниченность и узость кругозора героев Курочкина: «Тов. С. Рейзин (зам. редактора «Знамени») соглашается с мнением, что деловитость героев Курочкина иногда… переходит в прямое делячество, а бодрость — в бодрячество. Тов. Н. Изгоев говорит об упрощенном мире персонажей романа и выражает сожаление по поводу того, что они «только спортсмены». Но тов. Изгоев находит извиняющее эту молодежь обстоятельство: эпоха разрешила за них все сложные вопросы, вот почему они принимают все окружающее как нечто само собой разумеющееся»(Эйдельман Я.«Мои товарищи» В. Курочкина //ЛГ.1937. 20 апр. С. 2). Критика окрестила поколение 1930–х гг., выведенное Курочкиным, «бодряками», которые «благодушно вкушают блага жизни, легко скользят по поверхности»; возмущалась отсутствием у этой молодежи «социальной биографии», т. е. герои всегда веселы, проявляют чудеса храбрости, увлекаются спортом, но не интересуются ни политикой, ни литературой, ни искусством, они не соответствуют образу молодого человека, воспитанного при социализме (см.:Котляр А.Благодушные спортсмены //ЛГ.1937. 15 апр. С. 4). О Курочкине см. примеч. к рецензии «Седьмой номер журнала «Знамя»», с. 812–813 наст. изд.

С. 230.Волжский крючник —наемный рабочий в России в XVIII — первой трети XX в., переносящий тяжести на спине с помощью особого железного крюка.

«Прежде он видел их лишь в газетах — тоже скрывается вождь или знаменитый писатель». —Цитируется глава «Выход в город» (№ 10. С. 81).

С. 231.«- Он немножко шпанистый, — говорит Лада про одного Димочку, — он босяк–джентльмен, я это обожаю. Он типичный эпикуриал». —Цитируется глава «Профессор Токарцев и другие» (№ 10. С. 95).

Вообще в романе есть ряд элементов, заимствованных автором у самого себя из прежних своих произведений, в том числе и то, что было плохого в языке в ранее изданных сочинениях Кассиля… —На это указывали и другие рецензенты. Л. Левин составил список присутствующих в романе персонажей из газетных очерков Кассиля: Настя Валежная напоминает героиню зарисовки «Бездна и лягушка», а дочка профессора Токарцева, Лада, своим обликом и манерами — героиню «Румбы» Жозю. Критик также указал на неудачное использование разного рода приемов, уместных в фельетоне, но неприемлемых в крупном и серьезном произведении: «Реминисценции, употребленные к месту, всегда расцвечивают фельетон, делают его более занимательным и острым. В романе же все это излишне, ибо придает ему чрезмерную цветистость, никак не способствующую его подлинному украшению»(Левин Л.Роман для болельщиков. Л. Кассиль «Вратарь республики» // Резец. 1939. № 6. С. 20). Были приведены стилистические ошибки Кассиля, присущие его манере в целом; высмеивалась его погоня за броскими сравнениями: «В другом месте романа Кандидов заходит в парикмахерскую и опускается в кресло. Вакханалия сравнений возобновляется. «Мастер взмахнул ножницами, как смычком», «мастер распечатал кисть с треском, как колоду карт», «парикмахер порхает и вьется над вами, как мотылек над цветком». Так на одной странице парикмахер по очереди превращается в скрипача, в карточного игрока и в насекомое» (там же). См. также примеч. к пародии «Осознавшая Жозя», с. 1067–1068 наст. изд.

Гидраэровцы за истекшее время хорошо натренировались, а главное, они усвоили чисто коллективную технику игры… —Относительно техники игры в футбол, описанной Кассилем, критики рассуждали по–разному, исходя из своих знаний и опыта болельщиков. Левидов доказывал, что Кассиль, стремясь преодолеть западноевропейский канон спортивного романа путем «советизации» и «подведения идеологической базы», оказывается у него в плену; непонятно, почему Кассиль представил метод команды гидраэровцев как новаторский и приведший их к победе. Критик изобличает автора романа в намеренном искажении истины и доказывает, что на самом деле не существует особых методов игры в футбол: «…коллективный дух и коллективное действие команды — это основа футбола, это необходимое предварительное условие, как в шахматах знакомство с элементарными дебютами… Разве не знает об этом сам Кассиль?» и т. д.(Левидов Мих.О спортивном романе — вообще и в частности (Л. Кассиль «Вратарь республики») //ДЛ.1939. № 5. С. 43). Остальные критики, в особенности И. Рахтанов, увидели в романе прекрасную работу спортивного очеркиста, им понравилось, как изображено в романе молодое поколение, воплощенное в образе Кандидова и его друзей гидраэровцев: «Это наша новая советская молодежь — молодежь, духовный облик которой изменился наравне с физическим» и т. п.(Рахтанов И.Привходящие обстоятельства //МГ.1939. № 8. С. 171).

Относительно хороши описания футбольных матчей, сделанные со всею страстью любителя футбола и болельщика. —Самый пространный разбор всего, что касается непосредственно футбольной темы в романе, содержится в рецензии Левидова, см.: «Кассиль — мастер своего дела. Ибо прекрасным художественным пониманием он понимает «рабочую психологию» не только вратаря и хавбека, судьи на поле и зрителя на трибуне, но и как бы самого футбольного мяча, который на страницах романа Кассиля — живое существо не в меньшей, а иногда и в большей мере, чем тот или другой герой романа… Но Кассиль не только понимает. Он умеет рассказать так, что мы видим»(Девидов Мих.О спортивном романе — вообще и в частности (Л. Кассиль «Вратарь республики») //ДЛ.1939. № 5. С. 42–43). Рахтанов также особо отметил, насколько правдиво передана в романе атмосфера спортивного зрелища: «…две главы, называющиеся в романе подчеркнуто–профессионально «Первый тайм» и «Второй тайм», показывают высокое умение автора. <…> Мяч летает по ним, как по полю. Он почти физически ощутим. Толпа, заполнившая трибуны стадиона, дядя Кеша, болельщик, профессор Токарцев, переполненные трамваи, идущие на стадион, — все это взято непосредственно из повседневности, увидено зорким и ясным глазом»(Рахтанов И.Привходящие обстоятельства //МГ.1939. № 8. С. 171).

В ПОРЯДКЕ ОВОЩЕЙ («Разбег», сборник произведений авторов Сталинградской области)(с. 233). —ЛО.1939. № 12. С. 21–23. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Разбег». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 26. Л. 98–105).

Машинопись с авторской и редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 26. Л. 92–97, 106–107).

Литературное обозрение. 1939. № 12. С. 21–23.

Датируется апрелем 1939 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 9 мая 1939 г.).

Печатается по автографу с учетом авторской правки в машинописи.

Рецензируемое издание:

Разбег. Сборник произведений авторов Сталинградской области. Сталинград: Областное книгоиздательство, 1938. 208 с. Тираж 4500. Цена 5 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

В автографе Платонов сначала хотел закончить рецензию предложением: «Литература, где бы она ни создавалась, должна иметь всеобщее, всемирное значение, или приближаться к этому значению»; затем он зачеркнул подпись «Ф. Человеков» и дописал финал: «В одном отношении литература может походить на овощ — для любого заинтересованного человека» (наст. изд., с. 235). Сделанная с автографа машинопись содержит подпись Ф. Левина, помету Платонова о вставке, небольшую карандашную авторскую правку, затем обведенную чернилами; редакторские исправления и пометы. Авторское заглавие в машинописи зачеркнуто, исправлено редактором на «Разбег». Изначально рецензия получилась совсем короткой: из более двадцати авторов, принявших участие в сборнике «Разбег», в ней упоминались лишь двое. В машинописи Платонов дополнил текст рукописной вставкой (л. 106–107) с более развернутым суждением о стихотворении Μ. Луконина «Гуси, летите!» и абзацем, посвященным рассказу А. Шейнина «Самолет»: «Попытаемся это доказать на кратком примере — мы тоже, дескать, если не инженеры, то хоть десятники человеческих душ» (наст. изд., с. 234–235). С автографа вставки была сделана новая машинописная страница. Во всех источниках текста есть указание на рецензируемое издание.

Сохранилась записка Платонова, адресованная Г. Виноградову, с вопросом о выплате гонорара за эту рецензию: «Жорж! Устрой мне, пожалуйста, чтобы я завтра, если это технически возможно, получил бы деньги за рецензию о Сталинградском сборнике. Может, управишься послать талон Анаиде Ервандовне? Привет. Поклон. Твой А. Платонов. 22/IV 39 г.»(ГЛМ.Ф. 333. Оп. 1. Ед. хр. 189. Л. 1;Письма.С. 459).

В сборнике «Разбег» три раздела. В первом напечатан «Казачий хутор» Н. Сухова (первая часть романа); во втором разделе («Рассказы и новеллы») — другие прозаические произведения: «Последний выстрел», «В конце ночи» В. Матушкина; «Вишня цветет» Г. Боровикова; «Роспись», «Ночью на островах» и «Песня о родине» Вл. Струга; «Полковник Макаров», «Вторая встреча» К. Семерникова; «Сын партизана» В. Орешкова; «Воспоминания» Μ. Плуталова; «Самолет» А. Шейнина; «На границе» П. Дарманяна; «Баня» И. Окунева. Последний раздел составили стихи, песни и поэмы: «Левый глаз», «Ночь в наборном цехе», «Смерть Сергея Лазо» К. Новоспасского; «Симфония», «Город», «Гуси, летите!» Μ. Луконина; «За правду голосует человек!», «Торжество», «Мы в фотографии», «Первенец» Н. Отрады; «Песня пограничников», «Дождь», «Пятое декабря», «Товарищу» Н. Белова; «Победа (стихи о Красной Армии)» В. Балабина; «Сыну» В. Михайлова; «Испания тверда», «У Черного моря», «Песнь о трех», «Счастье» С. Голованова; «Красный Царицын (рассказ партизана)» А. Шагурина; «Народы слушали его…», «Лина Одена» И. Израилева; «Молоды наши сердца (песня)», «Ровная дорога (казачья песня)» Б. Рубанского; «Другу — летчику» Μ. Юдковской.

Главными темами сборника стали Гражданская война и доблесть Красной армии, счастливая жизнь советской молодежи, радость заводского труда и достижения отечественной авиации. В книгу вошли произведения молодых сталинградских писателей, большинство из которых начали свой творческий путь в литературных кружках при сталинградских заводах (Тракторном, «Красный Октябрь», «Баррикады» и др.), печатались в районных и областных газетах; совсем юными некоторые из них приняли участие в сборниках «Голоса молодых» (1935) и «Стихи счастливых» (1936).

Вместе с тем работа с молодыми писательскими кадрами Сталинградской области вызывала критику — в 1937 г. со страниц местной печати прозвучали обвинения в адрес сталинградского правления Союза писателей и областного издательства в том, что они никак не способствуют развитию массового литературного движения области: «…необходима коренная перестройка работы областного правления союза. Нужно будет решительно улучшить руководство творческими литературными кружками и вообще всю работу с начинающими писателями. Нужно, наконец, создать «производственную базу» в виде регулярно издаваемых сборников и альманахов, вокруг которых можно было бы сгруппировать весь творческий актив и систематически работать с ним. Обком партии вместе с правлением Союза советских писателей должны будут дать указания областному правлению, как развертывать работу. <…> Молодые и начинающие писатели Сталинграда настойчиво требуют усиления внимания к себе и творческой помощи в работе и учебе» (О литературной жизни Сталинграда //Сталингр. пр.1937. 8 апр. С. 3. Подпись:Начинающие писатели: Рубанский, Бурлаков, Матушкин).Прежнее руководство сталинградского правления ССП было отстранено, но работа с молодыми творческими силами не улучшалась.

«Для оказания творческой помощи писателям области» секретариат правления СП СССР весной 1938 г. командировал в Сталинград А. Ситковского. В отчете поэт так охарактеризовал обстановку, которую он застал: «…отделения Союза писателей в области не было, какой–либо другой формы объединения писателей также не существовало. Писатели Сталинграда почти год не собирались для совместного обсуждения своих новых произведений. Отсутствие творческой среды, отрыв от общественно–политической жизни задерживали рост молодых писателей Сталинграда, среди которых имеется ряд несомненно одаренных, способных обогатить советскую литературу новыми интересными произведениями»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 119. Л. 71). При участии Ситковского был проведен ряд мероприятий — создана литературная группа при редакции «Сталинградской правды», организованы выступления авторов, а также большой вечер молодых писателей Сталинграда (см.: Вечер молодых писателей //Сталингр. пр.1938. 15 июля. С. 4). Творческую помощь, по словам Ситковского, «получили все выявившие себя молодые писатели», «в результате этой работы значительно улучшено качество книг, подготовлявшихся к печати…»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 119. Л. 71). На готовящийся сборник «Разбег» Ситковский написал рецензию, указав на необходимость его доработки (см.:РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 209. Л. 21–25).

В 1938–1939 гг. несколько начинающих поэтов были приняты на учебу в Литературный институт им. А. М. Горького. В 1939 г. контакты сталинградских и московских литераторов продолжились: в Сталинграде прошли творческие семинары, а в Москве состоялась встреча авторов «Разбега» К. Семерникова, И. Израилева, Н. Белова, В. Балабина, Н. Отрады с писателями А. Караваевой, Μ. Светловым, А. Безыменским и др. (см.: Встреча сталинградских писателей с московскими // Молодой ленинец. 1939. 24 июня. С. 4).

Во второй половине 1938 г. в областном издательстве выходят сразу несколько сборников художественных произведений сталинградских писателей: «Содружество», «На имя комсомола», «Победители», «Разбег». Сборник «Разбег» подписан к печати 25 сентября 1938 г., его появление анонсировала областная газета: «На днях Сталинградское областное книгоиздательство выпускает в свет сборник произведений писателей нашей области — «Разбег»» (Новые книги сталинградских писателей //Сталингр. пр.1938. 18 окт. С. 3; см. также в списке новых книг:ЛО.1939. № 3. С. 78; сдан в производство 8 января 1939 г.). Часть произведений, опубликованных в сборнике, сначала появилась на страницах «Сталинградской правды» и комсомольской газеты «Молодой ленинец». Таков был установленный порядок в издательстве — «пропускать произведения, предназначенные для сборника, через сито печати»(Орлов Г.Помогать творческому росту писателей //Сталингр. пр.1937. 26 апр. С. 3).

Сталинградская критика оставила «Разбег» без внимания, отметив выход других сборников (см. рецензии:Филиппов А.«Содружество» //Сталингр. пр.1938. 3 сент. С. 4; «На имя комсомола» // Молодой ленинец. 1938. 24 окт. С. 4. Подпись:А. М.).Астраханская газета «Коммунист» поместила резко отрицательный отзыв на «Разбег», назвав его «плохим сборником» (см.: Коммунист. 1939. 10 февр.). Молодые авторы прислали свою книгу в Союз писателей — подробный разбор их произведений был дан в доброжелательной по форме, но критической по содержанию рецензии за подписью Μ. Колосова и Г. Томашевской (см.:РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 150. Л. 1–10).

С. 233.Каждая область, каждая провинция может и должна иметь свои овощи, свой картофель, свои фрукты, выращенные на местной почве, вблизи своих городов. Это можно сделать наверняка и обязательно. —Отсылка к одному из пунктов Третьего пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР: «Создать вокруг Москвы… и всех других крупных городовкартофельно–овощные и животноводческие базы,обеспечивающие полностью снабжение этих центров овощами, картофелем и, в значительной степени, молоком и мясом» (Резолюция XVIII съезда ВКП(б) по докладу тов. Молотова // Правда. 1939. 21 марта. С. 2). В основе этого тезиса — директива Сталина, прозвучавшая в 1934 г. в отчетном докладе XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б): «…каждая область должна завести у себя свою сельскохозяйственную базу, чтобы иметь свои овощи, свою картошку, свое масло, свое молоко… Вы знаете, что это дело вполне осуществимо и оно уже делается теперь» (Правда. 1934. 28 янв. С. 3).

Но гораздо труднее создать на территории данной области художественную литературу — без всякой скидки на свое провинциальное происхождение. — Не следует стремиться к созданию литературы второго сорта… —Эта же мысль высказана в рецензии на книгу С. Белякова «Орел. Рассказ о нашем городе»: «В провинции надо понять одну элементарную вещь: самой провинции, в смысле отсталости, убогости, второсортности, не должно более существовать, — она, провинция, должна стремиться по качеству своей работы ничем не отличаться от центров и столиц Советского Союза» (наст. изд., с. 238). Похожим суждением завершалась рецензия на сборник «Разбег» Μ. Колосова и Г. Томашевской: «У нас нет и не может быть областной литературы как литературы второсортной»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 150. Л. 10).

Сборник называется «Разбег» (в краях и областях альманахи и сборники почти всегда называются какими–нибудь подобными словами — «Разбег», «Удар», «Упор», «Пламя», «Половодье», «Взрыв» u m. п., в чем нет особого вкуса). —Альманах «Удар» выходил в 1927–1930 гг. в Москве, под редакцией А. Безыменского, «Пламя» — псковский литературно–художественный иллюстрированный альманах (1929), «Половодье» — московско–ленинградский литературный альманах (1926). Под названием «Разбег» выходили сборники в Ленинграде (1929), Ижевске (1933), Хабаровске (1937). См. также другие альманахи и сборники с похожими названиями: «Взлет» (Владимир, 1930), «Взмах» (Кинешма, 1929), «Порыв» (Иваново, 1936; сведения приводятся по справочнику: Литературно–художественные альманахи и сборники: библиографический указатель. Т. 4. Μ., 1959).

В издательском предисловии книги сказано, что авторы сборника — «в своем большинстве это молодежь», то есть начинающие писатели. —Цитируется предисловие «От издательства»: «В своем большинстве это молодежь: рабочие и служащие завода СТЗ, учащиеся Сталинградского пединститута, работники редакций районных и областных газет, красноармейцы и командиры РККА. Многие из них состоят в литературных кружках… и в литературной группе при областном книгоиздательстве» (с. 3–4). Цель сборника так сформулирована в предисловии: «…ознакомить читателя с литературно–художественными произведениями авторов Сталинградской области и дать возможность молодым литературным кадрам выступить перед советской общественностью, чтобы получить объективную оценку и полезные указания для дальнейшей творческой работы» (с. 8).

…было бы желательно, чтобы хотя предисловие к сборнику написал кто–нибудь «постарше». Тогда фразы предисловия, подобные нижеизложенным, встречались бы не столь часто. —Автор предисловия «От издательства» не указан. О непрофессионализме редакторов отдела художественной литературы при Сталинградском областном книгоиздательстве регулярно писали местные газеты (см., например:Барков Г. Оработе с молодыми литераторами и невежественных редакторах //Сталингр. пр.1938. 15 дек. С. 4). На редакционном совещании издательства критику признали справедливой и обязали редакторов «иметь постоянный кадр опытных консультантов и рецензентов из числа специалистов областных учреждений и организаций»(Сталингр. пр.1939. 10 янв. С. 4). Претензии к редактору «Разбега» Μ. Лобачеву вскоре после публикации рецензии Платонова высказал один из авторов сборника: «За его подписью книгоиздательство выпустило несколько книг и сборников. И почти в каждой книжке лежат следы невежества, малограмотности. <…> В сборнике «Разбег» напечатано предисловие, которое принижает сборник убогостью мысли и скудностью языка. <…> Как могут люди редактировать литературно–художественные произведения, у которых знания в области литературы ограничены едва–едва минимумом произведений для учащихся десятилеток. <…> Так почему же невеждам из Сталинградского книгоиздательства доверяют редактировать книги, когда они не имеют элементарных знаний в области художественной литературы? Чем же могут помочь молодому автору редактора подобные Лобачеву?»(Белов Н.Невежды из областного книгоиздательства // Молодой ленинец. 1939. 22 авг. С. 2).

«…Уже в первой части романа ясно обозначилась линия показа эволюции отношения», или — «Автор недостаточно полно показал Абанкина во всей его наготе» — u m. п. —Цитируются фрагменты предисловия «От издательства», посвященные роману Н. Сухова «Казачий хутор» (с. 5, 6).

Книга открывается романом «Казачий хутор» Н. Сухова (напечатана первая часть). — СуховНиколай Васильевич (1904–1993) — писатель, участник Великой Отечественной войны. Родился в хуторе Завязка Царицынского уезда. Работал на сталинградских заводах; с 1928 г. учился в Московском редакционно–издательском институте, в 1932 г. был направлен на редакционную работу в краевое издательство Свердловска, в 1933 г. переехал в Сталинград. Печатался в журнале «Поволжье» (1934), альманахах «Литературное Поволжье» (1934, 1935), «Литературный Сталинград» (1939, 1941), сборнике «Победители» (1938). Первая книга «Донская повесть» (о Гражданской войне) вышла в 1935 г., в 1937 г. опубликован сборник рассказов «Дружба». В это время началась работа над романом «Казачий хутор». Отрывок из романа был прочитан автором на вечере молодых писателей Сталинграда 13 июля 1938 г. (Вечер молодых писателей //Сталингр. пр.1938. 15 июля. С. 4). Вторая часть романа («Казачка») опубликована в альманахе «Литературный Сталинград» (1939; см. рецензию Платонова, с. 334–338 наст. изд.), а третья часть — в следующей книге альманаха (Литературный Сталинград, 1941). В 1940 г. первые две части романа вышли отдельной книгой; работа над произведением завершилась после Великой Отечественной войны, первая публикация полного текста состоялась в 1955 г. В Союз советских писателей Сухов принят в 1948 г.

С. 234.…«Общий недостаток обрисовки этих героев (два героя романа) тот, что они недостаточно наделены волевыми качествами», «Автор недостаточно полно…», «Все это указывает не только на то, что… но и на достаточно зрелый…» —Цитируются фрагменты предисловия «От издательства» (с. 6). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Из чтения романа ясно, что в нем запечатлелось влияние Μ. Шолохова. — Художник всегда строитель новых дорог, а не путешественник по проторенным, комфортабельным путям. —Сходная оценка прозвучала в рецензии Μ. Колосова и Г. Томашевской: «Влияние «Тихого Дона» чувствуется очень сильно в романе. И если судить по первой части, ничего нового по сравнению с «Тихим Доном» автор нам не рассказал»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 150. Л. 2). Иначе, возможно, не без скрытой полемики с Платоновым, степень оригинальности романа Сухова определил позднее С. Бондарин в рецензии на альманах «Литературный Сталинград» (1939), в котором опубликована вторая часть произведения, см.: «Трудно избежать сопоставления «Казачки» с творчеством Шолохова, ибо родственны не только мотивы обоих авторов, но Сухов во многом повторяет сюжетные связи шолоховских книг. Следует, однако, напомнить, что самостоятельность художественного произведения определяется не столько выбором материала, сколько субъективным отношением к нему. Роман Сухова в этом смысле свободен от упреков в прямом заимствовании…»(Бондарин С.«Литературный Сталинград» //ЛГ.1940. 26 апр. С. 3).

Это изобразительничество означает на практике вот что: «В буераке вспухли глухие шорохи»… —Цитируется роман «Казачий хутор» (с. 11). В первом издании романа это предложение было исправлено: «В буераке послышались глухие шорохи»(Сухов Н.Казачка. Сталинград, 1940. С. 3).

…«Ущербленный, на исходе месяц выглянул из–под тучи — раина, что богатая под венцом невеста, блеснула нарядом». —Цитируется роман «Казачий хутор» (с. 18); в источнике: «Ущербный, на исходе месяц…»

…в стихотворении Михаила Луконина «Гуси, летите!» самое хорошее и поэтическое — это название стихотворения. — ЛуконинМихаил Кузьмич (1918–1976) — поэт, журналист, участник Великой Отечественной войны. Работал на Сталинградском тракторном заводе, был членом литературной группы при заводе, в 1937 г. окончил Сталинградский педагогический институт, в 1938–1941 гг. учился в Литературном институте им. А. М. Горького. В 1940 г. ушел добровольцем на Финский фронт. Позднее так оценивал свой путь: «Как и большинство поэтов, я начал писать со школьной скамьи, но только стихи, написанные на зимней войне 1939–1940 годов и опубликованные по возвращении, считаю началом, отправной точкой своего пути. Тогда только я почувствовал поэзию в ее непосредственном взаимоотношении с жизнью»(Луконин Μ.К читателю //Луконин Μ.Избранные произведения: в 2 т. Μ., 1973. С. 5). Печатался в сборниках произведений сталинградских писателей: «Голоса молодых» (1935), «Стихи счастливых» (1936), «Содружество» (1938), «На имя комсомола» (1938), «Победители» (1938), в альманахе «Литературное Поволжье» (1935), в газетах «Молодой ленинец» и «Сталинградская правда». Стихотворение «Гуси, летите!» опубликовано и в сборнике «Содружество» (1938).

С. 234–235.…Анка! — Радости нет конца! —Цитируется стихотворение «Гуси, летите!» (с. 182–183).

С. 235.В рассказе А. Шейнина «Самолет» уже в который раз излагается тема, успевшая обветшать в советской литературе, — о том, как — из города присылают аэроплан и увозят раненого. — ШейнинАлександр Михайлович (1913–1987) — писатель, драматург, сценарист. Родился в г. Кременчуг, с 1932 г. жил в Сталинграде, работал на Сталинградском тракторном заводе, потом в газете «Молодой ленинец» — корреспондентом, позднее заведующим отделом. Писал рассказы и очерки; принимал участие в сборнике сталинградских писателей «Воспитанные комсомолом: очерки о молодежи, строящей социализм» (Сталинград, 1936), публиковался в «Сталинградской правде».

Сюжет спасения человека с помощью самолета использован в рассказе К. Паустовского «Доблесть» (1934; о нем см. в рецензии Платонова, с. 355–356 наст. изд.). Популярности этой темы в литературе способствовало развитие санитарной авиации. Так, в Сталинграде «воздушная скорая помощь» появилась в 1936 г. — газеты регулярно сообщали о том, как «благодаря экстренной помощи врачей, прибывших на самолетах, спасены сотни жизней»(Косокин П.Сотни спасенных жизней. Работа воздушной скорой помощи //Сталингр. пр.1937. 24 дек. С. 4). По мнению авторов другой рецензии на сборник «Разбег», «Самолет» Шейнина так и остался «газетной заметкой — рассказа не получилось»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 150. Л. 5).

…мы тоже, дескать, если не инженеры, то хоть десятники человеческих душ. —Отсылка к известному определению писателей как «инженеров человеческих душ», ставшему популярным благодаря И. Сталину, см., например: «Нам нужны инженеры, которые строят домны, нужны инженеры, которые строят автомобили, тракторы. Но нам не меньше нужны инженеры, которые строят человеческие души; вы, писатели, инженеры, строящие человеческие души»(ЛГ.1934. 17 авг. С. 1). Подробнее см. примеч. к статье «Образ будущего человека», с. 664 наст. изд.

«ОРЕЛ» — РАССКАЗ О НАШЕМ ГОРОДЕ СЕРГЕЯ БЕЛЯКОВА(с. 236). —ЛО.1939. № 13. С. 15–17. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Орел». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 98–106).

Машинопись с редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 83–88).

Литературное обозрение. 1939. № 13. С. 15–17.

Датируется началом мая 1939 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 21 мая 1939 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Беляков С.Орел. Рассказ о нашем городе. Орел: Издательство Обкома ВКП(б) и Оргкомитета Президиума Верховного совета РСФСР, 1939. 128 с. Тираж 7125. Цена 2 руб. 50 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

В автографе после заглавия указаны краткие выходные данные рецензируемого издания. На первой странице машинописи стоит подпись Ф. Левина, в нескольких местах сделаны пометы красным карандашом, синими чернилами внесена редакторская правка. Текст машинописи напечатан с учетом правил оформления рецензий в журнале — все цитаты приводятся с абзаца. Некоторые слова машинистка пропустила или заменила. Так, в предложении «Подробно и достаточно конкретно излагает автор историю — когда под стенами города решалась — судьба пролетарской революции» (наст. изд., с. 237) вместо «под стенами города» напечатано «под стенами Орла»; в предложении «Новый Орел — (в этом он — тоже похож на другие крупные русские города)» (наст. изд., с. 238) пропущено слово «русские». Редактор внес незначительную правку: кое–где изменил пунктуацию, исправил ошибку в фамилии автора — в предложении «Большая часть книги…» (наст. изд., с. 237) у Платонова было «С. Беляева» вместо «С. Белякова»; в предложении «Особенно хороша глава книги, посвященная металлисту Медведеву — который был одним из первых и храбрейших красноармейских полковников» (там же) зачеркнул слово «полковников» и вписал «командиров» и др. Эти исправления учтены в журнальной публикации. И машинопись, и текст в «Литературном обозрении» содержат библиографические сведения о рецензируемой книге.

Сергей Лукич Беляков (1908–1945) — журналист, писатель. Родился в Орле, работал в газете «Орловская правда», первые его публикации появились в конце 1920–х гг. В начале 1930–х гг. живет в Архангельске. Здесь выходят книги очерков — «Лес идет…» (1931), «Лесная хозрасчетная» (1932), ««Святой Фока» и «Челюскин». Рассказ о трагедии и триумфе» (1934). В 1934 г. переезжает в Курск, работает в областной комсомольской газете «Молодая гвардия». В первом выпуске курского литературного альманаха «Утро» (1935) печатается рассказ Белякова «Сын», во втором (1936) — рассказ «Музыкант». Некоторое время живет в Ярославле. В 1938 г. работает в Орле в комитете по делам искусств при Оргкомитете ВЦИК по Орловской области. В 1939 г. занимает должность технического редактора в областном книжном издательстве, при его участии готовится «Литературный альманах» орловской областной литературной группы (Орел, 1939). В 1941 г. — военный корреспондент. В 1943 г. награжден медалью «За боевые заслуги». Погиб весной 1945 г. (Сведения о жизни и творчестве С. Л. Белякова см. в статьях краеведов и воспоминаниях журналистов: В редакцию не вернулся… Μ., 1964. Кн. 1. С. 413–415;Афонин Л.Рассказы литературоведа. Тула, 1979. С. 242–243;Катанов В.Вечерние беседы. Тула, 1984. С. 79–83; Летописцы. Рассказы, воспоминания, письма, исследования орловских журналистов. Орел, 1997. С. 73–74, 93–95;Еремин В. П.Орловские краеведы // Краеведческие записки. Вып. 4. Орел, 2005. С. 71;Кондратенко А.В живом потоке времени. Статьи и очерки о краеведах. Орел, 2019. С. 96–111).

Книга «Орел. Рассказ о нашем городе» стала одной из книг серии «Города Орловской области». Эта серия была включена в план областного издательства вскоре после образования Орловской области (1937). В 1938 г. вышли книги о Брянске, Клинцах, Дятькове, Ельце, Орджоникидзеграде (Бежицы). Издание книг приветствовал К. Г. Паустовский на страницах газеты «Правда» статьей «Патриоты своего города»: «Хороший почин сделан в Орле. Выпущен ряд небольших книжек, посвященных городам Орловской области. Уже давно в писательских кругах шли разговоры о «биографиях городов», о создании серии увлекательных монографий, посвященных городам Советского Союза, их прошлому, их росту и нынешнему расцвету, их людям и нравам. Однако писатели дальше слов не пошли, а местные работники осуществили на практике прекрасный замысел» (Правда. 1938. 23 окт. С. 4). Поддержав идею подобных изданий («Почин орловцев должен послужить началом ряда работ об отдельных уголках нашей родины»), Паустовский отметил и ряд недостатков рецензируемых книг: «Факты по большей части выражены языком цифр. Это придает описанию городов характер ведомственных отчетов. <…> Авторы очень робко борются с напором общих мест. Эти общие места пришиваются белыми нитками ко многим живым абзацам. Шаблонная фраза «за двадцать лет революции город стал неузнаваем» проходит через все книги. Портреты стахановцев, лучших людей города, очень монотонны и похожи на сухие анкеты, чуть сдобренные литературной водицей» (там же).

В начале 1939 г. областное издательство сообщило о готовящихся новинках: «Следующие выпуски этой серии о городах Орел, Людиново, Севск, Мценск покажут дальнейший качественный рост нашей продукции»(Федько И.Что даст читателю издательство в новом году //Орл. пр.1939. 1 янв. С. 3). В конце марта вышла книга «Орел. Рассказ о нашем городе» (подписана к печати 14 марта 1939 г.; см. сообщение об издании:Орл. пр.1939. 29 марта. С. 4). «Орловская правда» писала: «Книга об Орле была задумана давно, еще вместе с другими книгами о городах. Она прошла через руки двух авторов. Последнему автору пришлось поработать над ней много»(Бежин И.Книга об Орле //Орл. пр.1939. 8 апр. С. 3). Взявшись за книгу, Беляков обратился «к печатнику типографии Ф. Я. Студенникову. Тот представил в распоряжение журналиста труды краеведов Г. М. Пясецкого, А. Н. Шульгина, П. С. Ткачевского и И. И. Лебедева»(Катанов В.Вечерние беседы. Тула, 1984. С. 80). Беляков использовал материалы предшественников (см. об этом ниже), хотя и не указал эти источники, сопроводив текст ссылками на краткий курс «Истории Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)», на статью в газете «Правда», Собрание сочинений В. И. Ленина, книгу «1905 год в Орловском крае» (Орел, 1926) и др.

Отзыв на книгу опубликовала «Орловская правда». Рецензент признал усилия автора сделать рассказ доступным и популярным («Целый ряд мест написан художественно, свежо и полноценно»), оценил «центральную» часть книги как наиболее удачную и подробно остановился на недостатках текста, указав на упрощение исторических фактов, протокольное изложение и плохую осведомленность автора о жизни современного Орла(Бежин И.Книга об Орле //Орл. пр.1939. 8 апр. С. 3). О книге написала и «Литературная газета». Сетуя на отсутствие внимания к писательским кадрам Орловской области («Никакой помощи в творческой работе они не имеют»), критик отметил и достоинства книги (страницы, посвященные Ф. Э. Дзержинскому и И. Ф. Дубровинскому, названы самыми сильными), и ее слабые стороны: «Эта книга сделана явно торопливо, особенно во второй половине, состоящей из записей о современном городе Орле»(Карцев А.«Белое пятно» //ЛГ.1939. 15 ноября. С. 4). Обзор серии с упоминанием книги Белякова дал журнал рекомендательной библиографии «Что читать»(Калерская Л.Книги о наших городах // Что читать. 1940. № 2–3. С. 108).

С. 236.…«Через густые заросли и бурелом — Вот он выбрался, наконец, на едва приметную лосевую тропу»… —Цитируется глава 1 «На берегу древней реки» (с. 3).

…«Много дней назад Вятко увел свой род с Ляха — Вятко же решил осесть с родом своим на верхней Оке. И вот он здесь — воздает хвалу солнцу за оконченный путь». —Цитируется глава «На берегу древней реки» (с. 4). В машинописи рецензии в названии топонима «верхняя Ока» редактор исправил букву на заглавную: «на Верхней Оке», но в публикации эта правка учтена не была, так как она не соответствовала цитируемому тексту.

История излагается автором таким образом, что некий Вятко, вождь племени вятичей, явился на верхнюю Оку и стал обживать дикое, но обильное дарами природы место… —В беллетризованной форме Беляков излагает описанный в «Повести временных лет» эпизод, связанный с легендарным родоначальником восточного славянского племени вятичей, см. в «Повести…»: «Были ведь два брата у ляхов — Радим, а другой — Вятко; и пришли и сели: Радим на Соже, и от него прозвались радимичи, а Вятко сел с родом своим по Оке, от него получили свое название вятичи» (здесь и далее цит. по: Повесть временных лет / подгот. текста, перевод, ст. и коммент. Д. С. Лихачева; под ред. В. П. Адриановой–Перетц; доп. М. Б. Свердлова. 2–е изд., испр. и доп. СПб., 1996. С. 146). Обращение Белякова к образу Вятко, «несуществующей личности», вызвало резкую критику рецензента «Орловской правды»: «Так, по методу наивной «наглядности», рисует автор «Орла» несуществующую личность Вятко, производя это имя от названия племени вятичей. Мы не против художественного воспроизведения исторических событий и образов… но против включения этих художественных вымыслов в достоверно исторические произведения, каким является и обязана являться книга об Орле»(Бежин И.Книга об Орле //Орл. пр.1939. 8 апр. С. 3).

Город, собственно, начат постройкой гораздо позже: «Произошло это в октябре 1564 года. — Позднее солнце взошло над лесом и предрассветные тени поспешно отступили в самую глубокую его чащу». —Цитируется глава «На берегу древней реки» (с. 6).

Излагать историю тем способом, каким здесь пользуется автор, нельзя. — беллетристические конкретности не ощущаются как художественная проза. —Некоторые «беллетристические конкретности» в главах, посвященных далекому прошлому, автор книги об Орле мог позаимствовать у дореволюционных краеведов. Ср., например, фрагменты из книги Белякова и исторических очерков Г. М. Пясецкого: «Под огромным дубом, что стоял у самого берега, где Орел сливался с Окой, собралась в этот утренний час большая толпа. Здесь были и служивые люди, и казаки с окрестных городов, и люди сошные из соседних селений. У многих в руках были заступы, ломы, за поясами торчали топоры» (с. 6); «Но вот 28 октября 1564 года… на правом берегу Орлика, близ самого впадения его в р. Оку. собралось много разного народа; тут были и служилые люди — дети боярские и казаки с окрестных городов, и люди сошные с уезда; у последних были за поясом топоры»(Пясецкий Г. М.Исторические очерки города Орла. Орел, 1874. С. 26).

С. 236–237.Едва ли у Вятко было понимание монголов как варваров. — сам–то Вятко ведь не был столь культурной, утонченной личностью, чтобы, по сравнению с ним, монголы являлись варварами. —Платонов ошибочно назвал монголами тех, от кого спасались вятичи, так как монголы начали свои завоевания значительно позже расселения племен, уже в XIII в. О нравах вятичей см.: «…радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как и все звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах, и браков у них не бывало…» («Повесть временных лет». С. 147); «В ряду других славянских племен Вятичи отличались особенною дикостию, грубостию и воинственностию. <…> В образе домашней жизни они не отличались чистотою и опрятностию…»(Пясецкий Г. М.Исторические очерки города Орла. Орел, 1874. С. 9).

С. 237.Описывая достоверное сражение Пожарского с польской бандой Лисовского… — ПожарскийДмитрий Михайлович (1578–1642) — князь, глава Второго народного ополчения, освободившего Москву от польско–литовских захватчиков. В 1615 г. направлен с войском на борьбу с отрядами польского полковникаЛисовскогоАлександра Юзефа (1580–1616), осадившего Брянск и захватившего Карачев. О решающем сражении в книге Белякова рассказывается: «Невдалеке от развалин Орла… Пожарский настиг, наконец, удиравшего врага. <…> У Пожарского было не больше 600 человек. Трехтысячный отряд Лисовского окружил его со всех сторон и завязалась ожесточенная кровавая битва»; «…наутро Лисовский не возобновил боя. Он позорно бежал с остатком своей банды восвояси. Так, у развалин древнего Орла, русский народ еще раз показал свою великую любовь к родине…» (глава 3 «Битва у развалин», с. 20, 22).

Он начинает соответствующую главу своей книги… —Глава называется «Битва у развалин».

…«Первые звезды слабо замерцали на бледном вечернем небе. Надвигалась ночь». —Цитируется глава «Битва у развалин» (с. 21).

Не в том дело, что трудно доказать, было ли в ту ночь чистое небо или оно было покрыто наволочью, а в том, что трудно автору удержаться от пошлых и пустых фраз… —Рассказ об исторических событиях Беляков нередко начинает с пейзажных зарисовок, например: «Последние дни мая 1896 года были уже по–летнему ярки и знойны. В городском саду буйно цвели каштаны и сирень» (глава 5 «Борьба двух миров», с. 26); «Южные ветры блуждали по улицам города. Они швыряли в равнодушное осеннее солнце пики пыльных смерчей, срывали с деревьев хрупкие золотые листья, сталкивались грудь с грудью с беснующимся пламенем пожаров. Они властвовали в городе, в котором жизнь была тревожна и напряженка» (глава 7 «Война отечественная», с. 61); «Поезд шел с юга. Бурные урожайные нивы бескрайними полотнами простирались от него на запад и восток» (глава 8 «В городе новой эры», с. 73) и др.

Большая часть книги С. Белякова посвящена нашему времени или близкому к нашему —Восемь из двенадцати глав книги посвящены событиям и реалиям XX в.: революции 1905 г. (глава 5 «Борьба двух миров»); Орловскому каторжному централу (глава 6 «В застенках мертвого дома»); Гражданской войне (глава 7 «Война отечественная»); благоустройству Орла за 20 советских лет (глава 8 «В городе новой эры»); развитию здравоохранения, культуры и просвещения (глава 9 «Великое право»); организации детского досуга (глава 10 «Дети»); поддержке народных талантов и героев социалистического труда (глава 11 «Золотой фонд»); планам по дальнейшему развитию города (глава 12 «У порога будущего»).

Хорошо, но слишком скупо и сжато изложена история жизни знаменитых орловцев — большевика Иосифа Дубровинского… — ДубровинскийИосиф Федорович (1877–1913) — революционер (партийный псевдоним Иннокентий). Родился в с. Покровско–Липовцы Орловской губернии, учился сначала в Курском, потом в Орловском реальных училищах, участвовал в народовольческих кружках. Подвергался арестам и ссылкам, последняя — в Туруханский край, где погиб в 1913 г., утонув в Енисее. В рассказе о Дубровинском Беляков дает обширную цитату из статьи газеты «Правда», ставшей, по всей видимости, основным источником этого фрагмента книги(Зеликсон–Бобровская Ц.Иосиф Федорович Дубровинский // Правда. 1937. 9 мая. С. 2).

…и геолога–исследователя Владимира Русанова, погибшего в Арктике. — РусановВладимир Александрович (1875–1912) — ученый–геолог, исследователь Арктики. Родился в Орле, окончил Орловскую семинарию. За участие в революционном движении неоднократно подвергался аресту, был выслан в Вологодскую губернию, где работал статистиком в земской управе, изучал быт зырян (коми) и природу края. В 1903 г. уехал в Париж, поступил на геологическое отделение Сорбоннского университета, печатался в научных журналах. Участник нескольких экспедиций на Новую Землю, результатом которых стали важные для изучения и освоения полярных областей открытия. Погиб в 1912 г. во время очередной экспедиции на парусно–моторном судне «Геркулес». Автор очерка о Русанове, опубликованного в единственном номере журнала «Орловский край», с грустью отмечал, что имя исследователя больше известно во Франции, чем в России, и призывал: «Постараемся же, чтобы имяРусановастало известно широким массам, особенно массам учащихся, которым есть чему поучиться…»(Горбачев С. Н.Памяти геолога Владимира Александровича Русанова // Орловский край. 1929. С. 71). В 1938 г. в серии «Жизнь замечательных полярников» вышла книга Б. Г. Островского «Владимир Русанов» (Архангельск, 1938).

…относительно сильнейшая глава в книге — шестая: «В застенках мертвого дома», где описывается «опорный», «образцовый» орловский каторжный централ. — Орловский централ —одна из крупнейших каторжных тюрем в дореволюционной России. Орловский централ построен в 1908 г.; отличался особо жестокими условиями содержания и высокой смертностью среди заключенных: «Среди российских каторжных тюрем Орловская занимала особое место. Она считалась самым страшным застенком царского правительства, куда направлялись непокорные заключенные со всех каторжных тюрем. В этой страшной тюрьме в течение десятков лет томились сотни и тысячи политзаключенных…»(Гендлин Е. И.Из мира заживо погребенных // Орловский каторжный централ. Μ., 1929. С. 48). Тюрьма использовалась и после революции.

В этом централе томился некогда Ф. Э. Дзержинский. — ДзержинскийФеликс Эдмундович (1877–1926) — революционер, партийный деятель. В 1897–1917 гг. подвергался арестам, в общей сложности провел в тюрьмах, на каторге и в ссылке 11 лет. Был переведен в Орловскую губернскую тюрьму в июле 1914 г., короткое время находился в Мценской тюрьме, а затем вновь был возвращен в Орловскую, в апреле 1915 г. оказался в Орловском каторжном централе, в котором пробыл до 1916 г. (см.:Гернет М. Н.История царской тюрьмы. Т. 5. М., 1963. С. 304–319).

Автор цитирует письма Дзержинского, и хотя эти письма уже известны читателю по другим публикациям, их глубина, скорбь и сила действуют на читателя неизменно, и повторное чтение их волнует не меньше, а больше первого чтения. —Письма Дзержинского из тюрьмы и ссылки были опубликованы в журнале «Молодая гвардия» в 1937 г. (№ 10–11. С. 255–270). Беляков приводит текст письма Ф. Э. Дзержинского от марта 1915 г., в котором рассказывается о невыносимых условиях пребывания в тюрьме.

«В тюрьме созрел я — в муках, одиночестве и тоске за миром и жизнью, — писал Ф. Э. Дзержинский. — Однако сомнение о «деле» никогда не заглянуло мне в глаза». —Цитируется глава 6 «В застенках мертвого дома» (с. 57).

Подробно и достаточно конкретно излагает автор историю города во время гражданской войны… —Описанию сражений за Орел Беляков посвятил седьмую главу, которую назвал «Война отечественная». Отмеченная Платоновым разработанность этой темы связана с тем, что в это же время Беляков готовил подробный очерк о событиях для сборника «Разгром белых под Орлом» (Орел, 1939. С. 147–163), вышедшего в том же издательстве к 20–й годовщине освобождения города.

…когда под стенами города решалась во многом судьба пролетарской революции. —Взятие Орла Корниловской дивизией (13 октября 1919 г.) открывало путь армии А. И. Деникина к Москве. «Никогда не было еще таких кровопролитных, ожесточенных боев, как под Орлом, где неприятель бросает самые лучшие полки… где треть состоит из офицеров наиболее контрреволюционных, наиболее обученных, самых бешеных в своей ненависти к рабочим и крестьянам»(Ленин В. И.Полн. собр. соч. Т. 39. С. 245). После возвращения Красной армии в Орел (20 октября 1919 г.) началось постепенное отступление Добровольческой армии на юг.

Особенно хороша глара книги, посвященная металлисту Медведеву, организовавшему в Орле первый рабочий полк, рабочему человеку, который был одним из первых и храбрейших красноармейских полковников. —О «рабочем–металлисте» Медведеве рассказывается в главе 7 «Война отечественная» (с. 62–64).МедведевМихаил Георгиевич (1887–1919) — революционер, командир Первого Орловского коммунистического рабочего полка, созданного для защиты города от Добровольческой армии. В полк вошли рабочие–коммунисты орловских заводов и железнодорожники. 12 и 13 октября 1919 г. рабочий полк принял участие в сражении на левом берегу реки Цон под Орлом. Ночью Медведев попал в окружение и «в короткой неравной схватке… погиб» (с. 63). Именем командира рабочего полка в 1922 г. был назван старинный завод г. Орла.

Вторая половина книги излагает уже новейшую историю города, города новой социалистической эры. —Глава 8 книги Белякова носит название «В городе новой эры».

С. 237–238.Орел, в этом отношении, похож на другие крупные русские города, например — на Воронеж, на Саратов — Почти каждый из старорусских городов начинал свою промышленную историю с двух видов предприятий — придорожных кузниц и колокольных заводов. — еще лет тридцать — сорок тому назад важнейшими продуктами орловского производства являлись церковные колокола и лошадиные подковы… — Одореволюционной промышленности в книге Белякова сообщается кратко: «До революции всю промышленность Орла представляли два полукустарных механических заводика Хрущева и братьев Кале, пенькотрепальное заведение да несколько слесарен и кузниц» (глава 8 «В городе новой эры», с. 77). Колокололитейных заводов в Орле не было, в то время как в Воронеже и Саратове было по два колокольных производства (см.:Орлов П. А.Указатель фабрик и заводов Европейской России. СПб., 1894. С. 417–418; Указатель фабрик и заводов Южного края, С. — Петербурга и Варшавы. Вильна, 1896. С. 17, 81). Кузницы, имевшие распространение по всему Черноземью, в Орловской губернии сохранялись и после революции: «Кузницы встречаются во всех волостях губернии и равномерно по всей территории»; «Кузницы… заняты обыкновенно ковкою лошадей и ремонтом сельскохозяйственного инвентаря» (Материалы по статистике. Вып. 1. Мелкая и кустарно–ремесленная промышленность Орловской губернии в 1924–1925 гг. Орел, 1926. С. 19).

С. 238.…то теперь в Орле производятся — машины для текстильной промышленности, приборы точной механики, обувь, мебель, стройматериалы, швейные и трикотажные изделия и многое другое. —Платонов использует сведения из книги, см.: «Орел стал промышленным городом. <…> Сложнейшие машины для текстильных предприятий, приборы точной механики, оборудование для спиртоводочной промышленности, технические масла, шпагат, обувь, мебель, строительные материалы, швейные и трикотажные изделия и самые разнообразные товары и продукты…» (глава 8 «В городе новой эры», с. 77).

…сам город становится все более культурным, в нем живут тысячи высокообразованных интеллигентов… —Тема советской интеллигенции приобрела особую актуальность после решения ЦК партии «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском «Краткого курса истории ВКП(б)»» (от 14 ноября 1938 г.). Этому вопросу весной 1939 г. уделил внимание И. В. Сталин в отчетном докладе на XVIII съезде ВКП(б): «…мы имеем теперь многочисленную, новую, народную, социалистическую интеллигенцию, в корне отличающуюся от старой, буржуазной интеллигенции как по своему составу, так и по своему социально–политическому облику» (Правда. 1939. 11 марта. С. 6).

…книга об Орле издана по–провинциальному невзрачно… —Несмотря на «невзрачность», книга Белякова выгодно выделялась на фоне других изданий серии «Города Орловской области» — и большим объемом, и лучшим оформлением (в книгах, изданных до «Орла», почти не было иллюстраций): в ней 25 черно–белых изображений и рисунок–карикатура «Ушедший Орел» художника–графика А. И. Мищенко (впоследствии заслуженный работник культуры РСФСР). В отличие от Платонова, местная печать положительно оценила качество подготовки издания: «Это одна из солидных книг серии, вмещающая 8 печатных листов, неплохо оформлена»(Бежин И.Книга об Орле //Орл. пр.1939. 8 апр. С. 3).

…и автор написал ее во многих отношениях по–провинциальному: затейливо, поверхностно, общими словами, а зачастую слишком бегло. —Беглость и поверхностность изложения не ушла от внимания и орловского рецензента: «Говоря об Орле — «городе новой эры», — автор ограничился сухим перечислением отдельных достижений, протокольным изложением фактов, из которых мы почти не видим подлинного, живого облика своего города. <…> Сколько ярких картин, образов, красок можно найти в повседневной жизни нового Орла. Но как бледно и скупо, как протокольно и сухо отражена эта новая красочная действительность нашего города в книге Белякова»(Бежин И.Книга об Орле //Орл. пр.1939. 8 апр. С. 3). Кроме того, местный критик нашел в книге и ряд недостоверных фактов: «В девятой главе книги мы, например, читаем о том, что «Город имеет сейчас 40 начальных, 8 неполных средних, 13 средних школ… художественное училище, индустриальный техникум»… А на самом деле в Орле имеется 7 начальных, 5 неполных средних и 12 средних школ. Индустриальный техникум несколько месяцев тому назад, т. е. до сдачи книги об Орле в печать, был переименован в машиностроительный техникум, а художественного училища в Орле нет вовсе» (там же).

В провинции надо понять одну элементарную вещь: самой провинции, в смысле отсталости, убогости, второсортности, не должно более существовать, — она, провинция, должна стремиться по качеству своей работы ничем не отличаться от центров и столиц Советского Союза. —Похожая мысль высказана Платоновым в другой рецензии на областное издание этого времени: «…социализм работает не только на то, чтобы уничтожить разницу между городом и деревней, но и на то, чтобы устроить жизнь в провинции, ничем не отличающуюся по своему материальному и духовному уровню от жизни в столице или в крупном центре. Не следует стремиться к созданию литературы второго сорта, хотя бы потому, что мы тогда предполагаем в читателе человека второго сорта, то есть оскорбляем его» («В порядке овощей («Разбег», сборник произведений авторов Сталинградской области)»; наст. изд., с. 233).

«ИРИНА ГОДУНОВА» А. МИТРОФАНОВА(с. 239). —ЛГ.1939. 30 мая. С. 3. Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

А —автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 425. Л. 1–11. Под заглавием ««Ирина Годунова» — повесть А. Митрофанова»).

Μ —фрагмент машинописи с рукописной вставкой к ней(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 426. Л. 1–3).

Литературная газета. 1939. 30 мая. С. 3.

Датируется маем 1939 г. на основании публикации в газете. Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Митрофанов А.Ирина Годунова //Кр. новь.1939. № 1. С. 26–77. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

От машинописи, напечатанной с автографа в редакции «Литературной газеты», сохранились только фрагменты страниц 5 и 6. Фрагмент страницы 5 — с правкой Платонова: карандашом зачеркнуто одно предложение и вписана вставка (она вошла в опубликованный текст).

Автограф рецензии и публикация ее в «Литературной газете» имеют некоторые существенные различия. В автографе можно увидеть, как в начале своего отзыва Платонов дважды упрекает Митрофанова за «эксплуатацию роскоши действительности». В публикации эти оценочные слова были удалены; ср.: «Ясно, что превращение сверловщика или токаря в музыканта или в художника–живописца — явление простое и обычное. Однако не следует писателю излишне эксплуатировать роскошь действительности; не нужно благородство человека изображать «благородными» же, возвышенными средствами…»(А.Л. 3) — «Ясно, что превращение сверловщика или токаря в музыканта или в художника–живописца — явление простое и обычное, и не нужно благородство человека изображать «благородными» же, возвышенными средствами…»(ЛГ;наст. изд., с. 239); «В повести, к сожалению, есть и еще несколько дефектных деталей — конечно, не играющих большой роли для решения основной темы, — и эти детали дефектны оттого, что автор позволяет себе повторно эксплуатировать роскошь действительности. Например…»(А.Л. 4) — «В повести, к сожалению, есть и еще несколько дефектных деталей, не играющих, конечно, большой роли для решения основной темы. Например…»(ЛГ;наст. изд., с. 239).

Любопытные изменения претерпел также фрагмент, касающийся отрицательного персонажа повести, инженера Ордынца. Первый вариант — «Может, в человечестве есть какой–то, хотя небольшой процент безнадежного брака, и он не поддается никакой утилизации, несмотря на все усилия со стороны общества обратить их лицом и сердцем к себе»(А.Л. 7) — зачеркнут и вписан новый: «Есть люди «необратимые», почти органически неспособные стать советскими людьми, несмотря на все усилия со стороны общества обратить их лицом и сердцем к себе» (там же). В публикации — новый вариант, лишенный деталей: «Есть люди почти органически неспособные стать советскими людьми»(ЛГ;наст. изд., с. 240). Специально для публикации было существенно расширено заключение статьи, написанное на отдельном листе с пометой «вставка к стр. 5» и отмеченное открытой полемикой с рецензией А. Рагозина, которая непосредственно предшествовала отзыву Платонова: «Поэтическое дарование т. Митрофанова имеет свои особенности. <…> …Чтобы субъективное мировоззрение и убеждения читателя были очень близки к убеждениям автора…» (наст. изд., с. 242). Данная вставка заменила собой вариант автографа и машинописи (сохранившийся фрагмент с. 5): «В заключение еще раз укажем на поэтическую силу автора. Эта поэтическая сила автора питается, по нашему мнению, огромной честностью, энергичной искренностью и преданностью социализму тов. Митрофанова»(А.Л. 10–11).

Александр Георгиевич Митрофанов (1899–1951) — прозаик, издательский редактор. Из московской рабочей семьи. Окончил городское начальное училище. Сменил ряд профессий — от посудомойщика в трактире до брошюровщика в типографии. Член ВКП(б) с 1922 г. Член МАПП, входил в группу «Напостовская смена». Первое произведение — повесть «Июнь — июль» (1931) — активно обсуждалось критиками, некоторые приняли повесть с большим восторгом. Их поразило то, что Митрофанов разбил сложившееся представление о типичном рапповце как о человеке, пришедшем в литературу из рабочей среды: он написал «повесть в высшей степени переутонченную, со всякими там стилевыми рафинированностями и психологическими оттенками»(Зелинский К.Как творится новый человек? О повести А. Митрофанова «Июнь–июль» // ЛГ 1931. 7 окт. С. 2). Критик хвалил повесть Митрофанова за «художественно–формальные достоинства», «свежесть», «эмоциональную насыщенность», но и отмечал ее провалы в плане идеологии, создании искаженного образа нового человека. Зелинский считал, что повесть порочна в своей основе из–за присущих ей стилевых особенностей: «Недейственная интонация созерцателя, который каждое явление или впечатление жизни оценивает и переоценивает, смакует, любуется им или презрительно, со скукой от него отвращается…» (там же). В «Правде» о повести вышла очень резкая статья, в которой писатель обвинялся в пособничестве троцкизму, потому что предатели не были развенчаны им до конца, и даже в антисемитизме. Завершалась статья упреками в адрес руководства ВАПП и МАПП, поддержавшего «вредное» произведение и не проявившего по отношению к нему бдительности: «Митрофанов выпустил явно неудачную, политически гнилую повесть, и задача критики сказать это своевременно»(Красина Н.Кривое зеркало («Июнь — июль», повесть А. Митрофанова) // Правда. 1932. 18 марта. С. 4). Последующие сочинения Митрофанова также вызывали неоднозначную оценку критики. Роман «Северянка» (1935) определили как «сложную» неудачу: одаренный автор создал плохую книгу, которая, тем не менее, «несет в себе обещания его дальнейшего роста…»(Хохлов Герман.Северянка //ЛГ.1935. 5 мая. С. 3).

Дискуссию о повести «Ирина Годунова» открыла рецензия А. Рагозина в «Литературной газете». Критик (автор «Литературного критика» и «Литературного обозрения») назвал эту литературную новинку очередной неудачей писателя. На его взгляд, Митрофанов копирует польского писателя–модерниста Ст. Пшибышевского, особо популярного в России в начале XX в. Повесть начинается с вычурной сцены, и все дальнейшее повествование, считает критик, лишено чувства меры: «Истерическая сцена, начинающая собой повесть, служит ключом к тональности всего произведения. С первой же страницы читатель вступает в нездоровую атмосферу, одинаково окружающую и отрицательных, и положительных персонажей повести»(Рагозин А.«Ирина Годунова» //ЛГ.1939. 10 апр. С. 4). Образ врага, играющий важную роль в повести, разочаровал Рагозина своей нетипичностью и простым желанием автора избежать банальности. Этот образ, по его мнению, не выполняет должной функции, не учит ненависти к врагу: «Ордынец слишком парадоксальная фигура, читатель не научится политической бдительности, познакомившись с поведением этого персонажа, настолько он нетипичный. А повесть задумывалась как сочинение поучительное, но учиться на нем сложно» (там же).

У Митрофанова, согласно Рагозину, не получилось создать произведение на актуальную политическую тему. Вопреки стараниям писателя, любовная линия выходит на первый план, и отрицательный герой совершает преступление скорее из ревности, чем по иным, более важным мотивам. Эпизод классовой борьбы, по наблюдению критика, приобрел черты обычного уголовного преступления, писатель увлекся тонкостями интимных переживаний героев и т. п. Похвалы Рагозина заслужили только публицистические отступления, но и они, считал критик, лишь «механический привесок», «чужеродное тело» для общего содержания повести: «Общеизвестные истины и лозунги писатель сумел развернуть здесь в яркой и свежей форме. Страстность обращения подсказала ему и новые слова, и выразительные образы. Но при всей поэтичности публицистических отступлений автора само включение их в сравнительно небольшую повесть свидетельствует о том, что писатель не смог свои мысли и чувства выразить до конца на языке художественных образов» (там же).

Через несколько дней после выступления «Литературной газеты», 13 апреля, состоялось обсуждение «Ирины Годуновой» в Московском клубе писателей. Собравшиеся горячо спорили о необычной манере Митрофанова. Послужившая поводом к дискуссии рецензия Рагозина была воспринята в основном как несправедливая. Первый из выступавших Н. Атаров, возмущаясь ее жестким тоном, оценил повесть Митрофанова как талантливое произведение с определенными достоинствами: «…конденсирована сила чувства, отточен стиль и глубоко продумана композиция»; «Неоднократно и экономно повторяемые детали придают повести музыкальность…»; «Вторгающийся в повествование голос автора гармонически сливается со всей повестью» («Ирина Годунова» //ЛГ.1939. 20 апр. С. 6). Среди немногочисленных изъянов он выделил главный — недостаточную связь с действительностью. Е. Усиевич не согласилась с Агаровым в последнем пункте, как и в том, что отзыв Рагозина слишком резкий. Она критиковала повесть за излишний экспрессионизм и, как следствие, расплывчатость положительных образов. Но недостатки повести, по ее словам, оправдывают лиричность произведения и лирический герой, проявляющий себя в отступлении, «полном свежести и необычной силы чувства» (там же). Авторские отступления как самое запоминающееся и яркое место в повести хвалили все без исключения участники обсуждения. В. Ермилов назвал их «лирической публицистикой» и победой, одержанной Митрофановым: «…поэтическая логика сочетается с реалистическими мотивировками и с таким материалом действительности, который хорошо освоен автором…» (там же). Исполнявший обязанности председателя собрания В. Катаев признал, что повесть, несомненно, создана поэтом, но Митрофанову мешает лирическая условность и ему необходимо раздвинуть узкие рамки повествования: «…он обязан узнавать то, чего он не видел, расширять диапазон зрения художника и, описывая ту или иную картину, явственно видеть ее во всех подробностях…» (там же).

Повесть Митрофанова не раз вспоминали на заседании президиума ССП (5 мая 1939 г.), посвященном вопросам критики: суждения о повести, опубликованной в журнале «Красная новь», вписывались в развернувшуюся в критике борьбу между руководством ССП и «Литературным критиком» (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 578–585). Ермилов упрекнул Рагозина за нежелание увидеть новое в «Ирине Годуновой». А. Фадеев призывал сотрудников «Литературного критика» «помогать рождению многообразия форм социалистического реализма», поддерживать индивидуальность в каждом писателе и осудил неправильную оценку повести Митрофанова: «…непонятно, как т. Рагозин пишет хвалебную статью о повести Козачинского «Зеленый фургон» и в то же время считает плохой вещью «Ирину Годунову» Митрофанова. Повесть Козачинского «Зеленый фургон», написанная вполне грамотно и литературно, напоминает, однако, десятки других повестей о том, что происходило с некоторыми хорошими гимназистами после того, как случилась Октябрьская революция. А в повести Митрофанова чувствуется творческая индивидуальность, свой подход к вещам, свой глаз. В «Ирине Годуновой» есть своеобразная поэтическая лирическая сила. Вряд ли человек, чувствующий искусство, пройдет мимо замечательного, такого внезапного в поэтической ткани, остро публицистического отступления, окрашенного ярким чувством»(ЛГ.1939. 6 мая. С. 6).

Рецензия Платонова вписывается в майский контекст дискуссии о повести Митрофанова. В дальнейшем обсуждении «Ирины Годуновой» будет учтено и мнение Платонова. В авторитетной статье «Литературного обозрения», написанной редактором журнала, прозвучали упреки критикам за их невнимание к талантливым произведениям и был обобщен предыдущий опыт прочтения повести «Ирина Годунова». Ф. Левин напомнил о положительной и отрицательной оценке прозы Митрофанова. Несмотря на преобладание тех, кто приветствовал повесть, критик присоединился к сомневающимся в ее достоинствах. Свое общее впечатление от повести Левин выразил не так резко, как Рагозин, кратко сказав о достоинствах «Ирины Годуновой»: «Если подвести итог, то окажется, что в талантливой повести Митрофанова есть, конечно, настоящие достоинства. Образ врага, написанный им, возбуждает острое отвращение к делам врага и к его подлой натуре. Повесть проникнута в то же время поэтическим ощущением нашей жизни, которое особенно проявилось в ее публицистических страницах. Ее стоит прочесть, стоит над ней подумать»(Левин Ф.«Ирина Годунова» //ЛО.1939. № 13. С. 9). Тем не менее промахи Митрофанова оказались для Левина слишком очевидными и серьезными. Была и другая позиция. Некоторые считали своим долгом при случае обвинить Рагозина и защитить Митрофанова и его право на индивидуальность и разрушение канонов (см.:Атаров Н.Обыкновенные этюды //ЛГ.1939. 15 июля. С. 4). Споры вокруг «Ирины Годуновой», затронувшие важную тему о границах реалистического в советском искусстве, имели продолжение в 1940 г. Так, журнал «Литературный современник» напечатал статью А. Кучерова, который включил повесть Митрофанова в определенную литературную традицию. Согласно Кучерову, Митрофанов унаследовал приемы романтиков, их тяготение к орнаментальной прозе, стремление выставлять на первый план лирическое «я» и показывать мир через призму своего авторского к нему отношения. Самыми близкими по времени предшественниками Митрофанова были названы «Серапионовы братья», проводившие опыты в области языка, со средствами изображения и композицией. В целом же критик повторил все отрицательные высказывания о повести своих собратьев по цеху; произведение советской литературы должно соответствовать «честным» законам реализма, которые Митрофанов, на его взгляд, не соблюдает: «Гипноз отдельной фразы, очарование мелочей, деталей, орнаментализм завели Митрофанова в тупик» и т. д.(Кучеров А.О повести «Ирина Годунова» //Лит. современник.1940. № 2. С. 139).

С. 239.…и не нужно благородство человека изображать «благородными» же, возвышенными средствами, например — его музыкальным творчеством. Ведь сверлильный или долбежный станок благороден не менее фортепьяно… —Одно из основных писательских заблуждений Митрофанова, негативно отразившееся на его повести, было отмечено В. Катаевым: «…он недооценивает возможности сделать любую очень простую вещь поэтичной» («Ирина Годунова» //ЛГ.1939. 20 апр. С. 6).

С. 240.Нищий «сидел, опустив глаза. Смотришь — и разбередишь кому–нибудь сердце, и комсомолка бросит в картуз три гривенника, припасенные на метро, и пойдет домой пешком, морщась, словно ее грязно оскорбил и». —Цитируется глава 3 (с. 40).

…«Чувствовать себя на середине огромного пути — чувствовать, как зависит от тебя будущее…» —Цитируются слова одного из главных героев повести, инженера Александра Годунова, которого убивает выстрелом из браунинга «вредитель» Леонид Ордынец по приказу директора химического завода по прозвищу «Валечка» (с. 61–62).

«Ведь Годунов идет по своей земле — Будто над тобой грохочут». —Цитируются слова директора завода Валечки (с. 66).

С. 241.«Люди предлагали ему (Ордынцу) дружбу — когда его могли заработать все, или почти все». —Цитируется глава 5 (с. 47–48). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Образ Ордынца, созданный тов. Митрофановым, требует специального и подробного исследования — Ордынец дает большой материал для такого критического и психологического исследования. —На образ инженера Ордынца обращали внимание многие критики, писавшие о повести Митрофанова, но особый интерес к нему, вслед за Платоновым, проявил Ф. Левин. Согласно ему, отрицательный герой в «Ирине Годуновой» не похож на ходульных злодеев, которыми изобилует советская литература. Он похвалил Митрофанова за умение «выворотить наружу мерзостную натуру врага, показать почву, на которой он вырос, вскрыть да конца его отвратительную психологию и движущие стимулы»(Левин Ф.«Ирина Годунова» //ЛО.1939. № 13. С. 4).

Но «музыку не расскажешь», как говорится в повести по поводу Ирины. —Фразой «музыку не расскажешь» открывается глава 6 (с. 49).

С. 242.…автор иногда ведет повествование от первого лица, излагает автобиографические факты, исполняется негодованием по поводу действий Валечки или Ордынца (чего уж тут объективничатъ!). И все же и эти страницы повести, публицистические по материалу, написаны с такой простотой и душевной искренностью, что они не нарушают общей поэтической мелодии повести, а делают эту мелодию более страстной и напряженной. —Речь идет о главе 11, в которой лирическое описание июньского вечера чередуется с пламенными обличениями тех, кто хочет разрушить советский строй и вернуться к дореволюционному прошлому: «Высоко–высоко в небе серебристое лунное облачко, а еще выше — воздух взорван пропеллером. Еще выше — стратосфера. <…> Волга пробирается во тьме к Москва–реке, и люди закрепляют ее медленное, но неуклонное продвижение — громоздят гранит на гранит, прорывают новое русло, сковывают берега бетоном. <…> Берегись, трудящийся, будь зорче! Если бы это было в их власти, они заставили бы асфальтщика всю жизнь ползать на коленях, разравнивая горячую асфальтную массу. Запах машинного масла стал бы для тебя опять проклятым запахом рабства. Они постарались бы заставить тебя забыть о тех временах, когда вся страна принадлежала тебе и твоими были заводы, реки, университеты — и даже стратосфера, и даже безграничные пространства у полюса» (с. 70–71). Также в этой главе Митрофанов делится с читателем некоторыми эпизодами из своей биографии: рассказывает, как еще подростком работал в 1912 г. в кондитерской на Арбате и сломал нож, отрезая пастилу для покупателей, за эту провинность хозяйка магазина жестоко его избила.

С мнением Платонова об «Ирине Годуновой» как о необычной и талантливой прозе согласился известный критик В. Перцов, с восторгом отозвавшийся именно об одиннадцатой главе повести: «В хоре разных оценок потонули отдельные возражения против нее — очень уж они оказались топорными, и в общем вещь оказалась похваленной.Я тожеотношусь к ней сочувственно, хотя убежден, что дальше нужно работать по–другому. Сочувствие мое вызвано тем, как Митрофанов поломал беллетристический канон и, вырвавшись на авансцену произведения главным действующим лицом, потряс меня своим автобиографическим рассказом о старой жизни и своим проникновенным призывом беречь новое. И это не публицистика, а настоящая советская лирика, причем автобиографический образ мальчика, которого «учит» хозяйка магазина старуха Прохорова, сделан с горьковской силой. Но почему же это единственный реалистический образ в странной толпе лунатиков, сталкивающихся, как во сне, на страницах новой повести Митрофанова? И почему автор не разбудит их, сведя их осторожно с высоких карнизов своего миражного вымысла на почву реалистической советской действительности?»(Перцов В.Поиски нового //ЛГ.1939. 10 авг. С. 3).

КУРСКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ АЛЬМАНАХ(с. 243). —ЛО.1939. № 18. С. 26–30. В разделе «Советская литература». Под заглавием «Курский альманах». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 76–86).

Машинопись с авторской и редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 32. Л. 87–96).

Литературное обозрение. 1939. № 18. С. 26–30.

Датируется июлем 1939 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 9 августа 1939 г.).

Печатается по автографу с учетом авторской правки в машинописи.

Рецензируемое издание:

Литературный альманах. Курск: Курское областное издательство, 1939. 184 с. Тираж 5175. Цена 4 руб. 25 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

В автографе после заглавия указаны краткие выходные данные рецензируемого издания. На первой странице машинописи стоит подпись Ф. Левина; в тексте появилось дополнительное деление на абзацы, одно предложение в цитате («Юродивая охнула, поджимая ноги, осела»; наст. изд., с. 246) машинистка пропустила, в нескольких местах сделала опечатки. Платонов машинопись вычитал, карандашом внес исправления в пунктуацию, исправил часть опечаток, внес небольшие уточнения: так, в предложении «Тогда не будет тех «щелей» в рукописи…» (наст. изд., с. 245) исправил «куда влезают ошибки — описки» на «куда влезают демоны ошибок и описок». Кроме того, на этом этапе Платонов дописал большой фрагмент: в автографе и первоначально в машинописи после предложения «В следующем очередном альманахе надо улучшить этот краеведческий отдел, столь же важный для альманаха, как и художественная проза» (наст. изд., с. 247) следовал заключительный абзац: «Все слабые произведения, напечатанные в курском альманахе, целиком и с избытком искупаются романом В. Аристова» (л. 86). По всей видимости, в редакции журнала обратили внимание Платонова на то, что он ничего не написал о стихотворениях, вошедших в альманах. Поэтому в машинописи Платонов вычеркнул последний абзац, подпись «Ф. Человеков» и выходные данные альманаха и дописал фрагмент «Стихи, помещенные в альманахе — тогда его мысль станет поэзией, а слова — музыкой» (наст. изд., с. 247–248). Из трех листов рукописной вставки сохранились лишь два (л. 87–88); этот фрагмент был напечатан (л. 95, 96) и приложен к основной машинописи. Карандашную авторскую правку в машинописи затем кто–то в редакции обвел чернилами. В текст внес свою правку и редактор: вычеркнул или заменил отдельные слова. Правка была учтена при публикации в «Литературном обозрении».

В «Литературный альманах» вошли прозаические и стихотворные произведения курских писателей: отрывок из «Воспоминаний» П. А. Заломова; рассказы — В. Евсюковой «Обида», А. Лунина «Задушевная беседа», Н. Белых «По старым тропам», Μ. Горбовцева «Презенс», новеллы С. Аскинадзе «Долг подпоручика Того» и «Дети», отрывок «Осада» из романа В. Аристова «Смоленск», «Боевые эпизоды (Из воспоминаний командира)» П. Гиенко, очерк В. Самсонова «Старый Курск»; стихотворения Н. Корнеева «Шпион» (награжден второй премией на областном литературном конкурсе в 1938 г.), П. Николаева «Весна», «Красноармейская винтовочка (Песня)», П. Коренькова «Крылья», «Призыв», Л. Кузина «Отдых», А. Арсенова «Картины», а также сказка «Дедушка Ильич», записанная в с. Михайловка Белгородского района Курской области (печаталась также в «Курской правде» (1939. 21 янв.), в сборнике «Фольклор. Частушки, песни и сказки, записанные в Курской области. Курск, 1939» и др.).

Курский «Литературный альманах» вышел в начале апреля 1939 г. (см.: Новые книги //Кур. пр.1939. 6 апр. С. 4), попал в список книжных новинок журнала «Литературное обозрение» (1939. № 12. С. 78), получил несколько откликов в центральной и местной печати. Об альманахе написала «Курская правда». Самым удачным произведением был назван отрывок «Осада» из романа В. Аристова «Смоленск» — «художественная картина большого диапазона»(Пчелин В.Пестрая книга //Кур. пр.1939. 24 июня. С. 3). В отрывке из «Воспоминаний» П. Заломова рецензент увидел ряд политически вредных ошибок, допущенных по недосмотру редактора. Начинающие писатели подверглись критике за недостаточное владение «методом художественногопоказадействительности», вместо которого они «предпочитают беглорассказыватьо ней» (там же). Отсутствие курского материала (кроме очерка В. Самсонова и воспоминаний П. Гиенко), по словам рецензента «Курской правды», лишило альманах местного колорита. На альманах обратили внимание и в Москве. По мнению автора рецензии в журнале марксистско–ленинской критики и библиографии «Книга и пролетарская революция», появление сборника оправдано лишь произведениями Аристова и Заломова, которые «читаются с большим интересом»; любопытной представляется статья В. Самсонова «Старый Курск»(Хаит Д.Курский альманах // Книга и пролетарская революция. 1939. № 7–8. С. 176). В остальном же альманах обладает «недостатками, характерными для многих областных изданий», — отсутствие редакторской подготовительной работы, недостаточно критический отбор произведений, слабое художественное мастерство начинающих писателей: «Это — бесстрастная нивелированная литература» (там же). В рассказе В. Евсюковой «Обида» «не показаны внутренние мотивы» героев, рассказ А. Лунина «Задушевная беседа» «не отличается от… газетного сообщения», лишены своеобразия, считает критик, и стихотворения сборника: актуальность тем не спасает штампованные стихи с шаблонными образами.

Рецензия Платонова напечатана в № 18 «Литературного обозрения», в котором весь раздел «Советская литература» посвящен областным альманахам: смоленскому (автор рецензии — Е. Усиевич), саратовскому (А. Рагозин), ростовскому (Μ. Серебрянский), воронежскому (Ф. Левин), чкаловскому (Г. Виноградов), челябинскому (В. Александров). В статьях о периферийных изданиях много общих замечаний: плохая работа редколлегий, отсутствие местного материала, качественный перевес прозы над поэзией, эпигонство и литературное ремесленничество начинающих авторов — надуманность изображенных ситуаций, примитивность художественных приемов, злоупотребление штампами.

О том, что на местах внимательно прочитали этот номер «Литературного обозрения», свидетельствовало совещание при журнале, состоявшееся 10 декабря 1939 г.: «Встреча была посвящена обсуждению помещенных в ряде номеров «Литературного обозрения» статей о краевой и областной литературе» (Встреча с писателями периферии в редакции «Литературного обозрения» //ЛО.1940. № 3. С. 56. Подпись:Я. Р.).На заседании присутствовали члены редколлегии журнала, московские критики и писатели (Μ. Эгарт, Ф. Левин, И. Сац и др.) и областные авторы, приехавшие в Москву из Смоленска, Иркутска, Красноярска, Горького, Куйбышева на открывшиеся при Союзе советских писателей курсы–конференцию. Отметив более активное обращение журнала к областной литературе, стимулирующее рост читательского интереса к ней, участники встречи основное внимание уделили обсуждению критических статей «Литературного обозрения»: «Эти рецензии и статьи были встречены по–разному. Некоторые из них встретили общее одобрение, другие были приняты неодобрительно, некоторые вызвали споры», — отметил Ф. Левин(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 163. Л. 3). Рецензию Платонова выступавшие на встрече И. Сац, Μ. Эгарт и др. приводили в качестве примера уважительной к начинающему писателю критики, которая «научает авторов, двигает их и никого не обижает»: из статьи «писатель извлечет полезный урок и никакого урона ему не будет» (там же, л. 23 об.); «…даже человек, не имеющий отношения к литературе, прочитав эту статью, почувствует, какое сложное и серьезное дело — литература» (там же); Ф. Человеков «в очень коротких строках сумел дать для писателя очень многое» (там же, л. 31 об.); «Здесь много говорили о статье Человекова, которую я считаю прекрасной статьей. Эта статья показывает, что количество не определят качество» (там же, л. 36 об.).

С. 243.Альманах открывается «Воспоминаниями» П. А. Заломова. — ЗаломовПетр Андреевич (1877–1955) — участник революционных событий начала XX в. Родился в Сормове, в рабочей семье; рано потерял отца, в 15 лет был вынужден пойти работать на завод. Один из организаторов и участников Сормовской первомайской демонстрации 1902 г. Его речь на суде была напечатана в виде прокламации, а затем опубликована в «Искре» с предисловием Ленина (в 1920–1930–е гг. текст этой речи включался в сборники и журнальные публикации, посвященные революционным событиям). Бежал из ссылки, нелегально жил в Москве и Петербурге, затем был сослан в г. Суджу (Курская губерния) под надзор полиции. Член партии с 1925 г., организатор колхоза. В 1939 г. награжден орденами Ленина и Трудового Красного Знамени. В 1937 г. был снят документальный фильм «Семья Заломовых» (реж. Н. Беляев), одноименная книга также готовилась к 20–летию революции (вышла в 1948 г.).

Фрагменты «Воспоминаний» Заломова публиковались с 1935 г., см.:Заломов П. А.Знаменосец (Воспоминания). Курск, 1935;Заломов П. А.Воспоминания // Утро: литературно–художественный сборник. Вып. 1. Курск, 1935;Заломов П. А.О Сормовском заводе и демонстрации 1902 г. (Из воспоминаний) // Сормово на баррикадах 1905 г. К 30–летию декабрьского вооруженного восстания. Горький, 1935; Знаменосец. Из воспоминаний П. А. Заломова //Кур. пр.1935. 1 мая. С. 3. Полный текст «Воспоминаний» (пять глав) вышел отдельной книгой в октябре 1939 г. в Курском областном издательстве и получил положительные отклики в печати, см.:СигорскийА.Воспоминания П. А. Заломова//Горьковская область. 1940. № 1. С. 77;Коптелов А.Воспоминания П. А. Заломова //Сиб. огни.1940. № 1. С. 165–167; «Воспоминания» //ЛО.1940. № 4. С. 33. Подпись:Е. Ур.

В курском альманахе напечатана первая глава воспоминаний с подзаголовком «Первые шаги на революционном пути», в сноске сообщались краткие биографические сведения об авторе: «Автор «Воспоминаний» П. А. Заломов — старый революционер–подпольщик, живет в г. Судже, Курской обл. <…> Печатаемые «Воспоминания» представляют отрывок из книги П. А. Заломова, подготовляемой Курским областным издательством к печати» (с. 3). В этом отрывке Заломов рассказывает о том, как мать привела его на завод, как он впервые познакомился с революционными идеями, вступил в подпольную марксистскую рабочую организацию, читал нелегальную литературу. Сообщает об окружении, родственниках и единомышленниках, о матери, которая «стала на нашу сторону… после длительной упорной и непрерывной борьбы» (с. 32). Завершается опубликованный в альманахе фрагмент рассказом о маевке, после которой были арестованы и посажены в тюрьму товарищи Заломова.

Биография П. А. Заломова, как известно, послужила А. Μ. Горькому исходным материалом для создания образа Павла в повести «Мать». —В примечании к воспоминаниям в альманахе указывалось: «Биография тов. Заломова послужила А. М. Горькому материалом для создания образа Павла в повести «Мать»» (с. 3). Этот факт часто упоминался в печати, см., например: «Алексей Максимович набросал по моим рассказам записки, но их отобрала у него полиция при обыске, и свою повесть «Мать» он написал уже по памяти»(Заломов П.Мои встречи с Максимом Горьким //ЛГ.1937. 20 сент. С. 4).

…интерес «Воспоминаний» заключается в их искренности, конкретности, в их частном, индивидуальном значении. —См. откровенные, часто самокритичные признания автора в «Воспоминаниях»: «Я чувствовал, как крепнут мои мускулы, но в то же время я замечал, как тупеет мой мозг» (с. 8); «…быть может, здесь были виной мои плохие способности и слабая подготовка…» (с. 33); «И я негодовал на свою тупость, на свою ограниченность, на свое невежество…» (с. 50). Ценность «Воспоминаний» как «живого человеческого документа» отмечалась в рецензиях на книгу (см.:Сигорский А.Воспоминания П. А. Заломова // Горьковская область. 1940. № 1. С. 77).

Формально «Воспоминания» написаны очень просто и хорошо — несомненно, мы имеем здесь дело с благотворным влиянием А. М. Горького на стиль автора «Воспоминаний». —О роли Горького в появлении воспоминаний сам Заломов рассказывал: «В 1934 году, в день чествования челюскинцев, я повстречался с Максимом Горьким в его особняке. В беседе со мною Алексей Максимович сказал: «Ваша жизнь значительна, и вы должны описать ее всю, начиная с детства. Книга будет иметь большое воспитательное значение». Алексей Максимович обещал отредактировать мои воспоминания и издать их отдельной книгой. При жизни великого писателя Петр Заломов успел описать свое детство, поступление на завод, вступление в революционную рабочую организацию, сормовскую демонстрацию, суд и тюрьму. 113 страниц этой рукописи прочитал Алексей Максимович. — Вполне владеете пером, и перо у вас хорошее, — сказал Алексей Максимович тов. Заломову. — Продолжайте все писать так, как было»(Ануфриев И.Переписка Петра Заломова //Кур. пр.1938. 29 июня. С. 3).

Из рассказов, напечатанных в сборнике, упомянем «По старым тропам» Н. Белых. — БелыхНиколай Никифорович (1905–1997) — писатель, краевед, журналист, участник Великой Отечественной войны. В 1930–е гг. член курского литературного объединения; рассказы и очерки Белых печатались в курских, белгородских, старооскольских газетах. Рассказ «По старым тропам» позднее автор переработал и включил в текст автобиографического романа «Перекресток дорог» (книга 5, глава «По старым тропам»).

«На земляном полу валялись клочья одежды — умирал от ран партизан Михаил Локтев»; «Еще день шел Степан — И над всем тишина, наполненная запахом смолы». —Цитируется рассказ «По старым тропам» (с. 74).

С. 245.Свистели пули, «бессильно дырявя предрассветную тайгу». —Цитируется рассказ «По старым тропам» (с. 73).

В природе не может образоваться продырявленной тайги; читатель не может представить себе такого явления, и автор тоже. —Этот фрагмент рецензии Платонова цитировался на совещании при журнале «Литературное обозрение» как пример точной и полезной для автора критики. Н. Белых не присутствовал на встрече, узнал о статье позже и с признательностью воспринял критику Платонова, даже рассчитывал на его помощь в дальнейшем, о чем свидетельствует его письмо в редакцию «Литературного обозрения»: «В № 18 «Литературного обозр<ения>” за 1939 г. я совсем недавно прочитал (прочитал случайно, т. к. редакция Курского альманаха почему–то скрыла от меня критику «Литерат<урного> обозрения», хотя и получила этот журнал давно) статью Ф. Человекова по поводу Курского альманаха.Явполне согласен с т. Человековым в оценке Курского альманаха, т. к. Ф. Человеков подошел к нему с точки зрения объективной оценки и задачей оказать помощь курским авторам. Поэтому я прошу вас связать меня с т. Человековым, т. к. я намерен послать на его суд одно из моих произведений. <…> Мой адрес: Курская область, г. Старый Оскол, Комсомольская, 35, Белых Николаю Никифоровичу. 13/XI–1940 г.»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 128. Л. 20). При переработке текста рассказа для романа «Перекресток дорог» все замечания Платонова Белых учел.

У последнего «волчий жесткий взгляд и волчий оскал». —Цитируется рассказ «По старым тропам» (с. 75).

К сожалению, не у всех шпионов–диверсантов такие наглядные вывески на лице — враг, если его пишет художник, нуждается в точном, объективном, реалистическом изображении, а не в раздраженной, беглой отписке, не скрывающей ненависти художника, но скрывающей главное — действительный, реальный образ врага. —Неубедительность образа врага, ходульность приемов его описания отмечались критикой как распространенные недостатки произведений о диверсантах и шпионах. См., например, в статье, посвященной творчеству областных писателей (среди которых Н. Белых): «Почти во всех рассказах враг или совершенно не изображен, или дан таким ничтожным, глупым, рассеянным, каким он бывает в жизни очень и очень редко. …В пограничных и других рассказах, где задерживаются шпионы и диверсанты, их внешнее описание совершенно отсутствует или даются одна–две ходульные детали: «перекошенное от злобы лицо», «налитые кровью глаза»…»(Платошкин Μ.Важная тема // Литературная учеба. 1939. № 7. С. 89).

…(«Обида», рассказ В. Евсюкова). —Правильно: Евсюковой. Рассказ «Обида» В. Евсюковой был прислан на литературный конкурс на оборонную тему, объявленный Курским областным издательством: «Как лучший из поступивших на конкурс рассказов жюри отметило рассказ «Обида», присланный под девизом «За родину». Жюри постановило для премирования автора выделить дополнительную поощрительную премию. Автор рассказа «Обида» тов. Евсюкова В. (гор. Короча)» (Итоги литературного конкурса //Кур. пр.1938. 11 окт. С. 4). Очерки и рассказы В. Евсюковой печатались на страницах «Курской правды» в 1939 г.

Факт, изложенный в рассказе В. Евсюкова, верен. (Родители обиделись, что их сыну дали отсрочку на призыве в Красную Армию.) —О фактах, подобных тому, что лег в основу рассказа «Обида», действительно регулярно сообщалось на страницах газет. См., например, одну из многочисленных заметок «Курской правды» о просьбе семьи молодого патриота, имеющего льготу, зачислить его в ряды Красной армии: «И вот долгожданный день настал. …Взволнованная старушка–мать провожала своего сына на призывной пункт. Домой сын возвратился опечаленный и рассказал матери, что ему, как единственному трудоспособному члену семьи, предоставлена льгота и поэтому в Красную Армию его не зачислили. <…> Призывная комиссия удовлетворила просьбу матери и зачислила ее сына курсантом в авиашколу Красного военно–воздушного флота» (По просьбе матери //Кур. пр.1938. 8 сент. С. 4).

«Будешь опять работать на тракторе, а потом… —Цитируется рассказ «Обида» (с. 64).

Лучшее и самое ценное произведение альманаха — «Осада» В. Аристова, отрывок из романа. — АристовВладимир Павлович (1898–1941?) — писатель, журналист, автор исторических произведений. Начал печататься в смоленском журнале «Наступление» в 1927 г. С конца 1930–х гг. жил в Курске, работал литературным консультантом при Курском областном издательстве, под его редакцией вышли сборники «Стихи молодых поэтов» (1938), «Фольклор. Частушки, песни и сказки, записанные в Курской области» (1939), «Прошлое Курской области» (1940). Участник двух выпусков курского литературного альманаха — в первом опубликован фрагмент «Осада» из романа «Смоленск», во втором (1940) — фрагмент романа «Скоморохи».

Роман Аристова «Смоленск» состоит из четырех частей. Первые три («Мастер Конь», «Черные люди», «Конец мастера Коня») посвящены Федору Савельевичу Коню (ок. 1540 — после 1606), знаменитому древнерусскому зодчему, строителю Смоленской крепостной стены. В последней, четвертой части романа — «Осада» — события происходят после гибели главного героя. Местом действия становится построенная им Смоленская крепость, в течение двадцати месяцев выдерживавшая осаду войск польского короля Сигизмунда III.

Отрывки из романа печатались во многих изданиях: помимо курского альманаха, в альманахе «Родина» (Смоленск, 1938), в сборнике «Смоленская оборона. 1609–1611 гг.» (Смоленск, 1939), в газете «Курская правда» (1939. 18 апр. С. 3). Отдельное издание романа появилось в 1939 г. в Смоленске, а под заглавием «Ключ–город Смоленск» в 1940 г. — в Курске. Выход романа совпал с крупной исторической датой: 1 октября 1939 г. отмечалась «330–летняя годовщина начала обороны Смоленска от армии польско–литовских интервентов» (Смоленская оборона. 1609–1611 гг. Смоленск, 1939. С. 3).

«Смоленск» привлек внимание критики, вызвал оживленную дискуссию в Союзе писателей и множество откликов в газетах и журналах. В начале 1939 г. роман обсуждался в Московском клубе писателей (среди участников — А. Караваева, А. Дроздов, Г. Ленобль, Μ. Эгарт) и получил в целом положительную оценку: «По единодушному мнению товарищей… «Смоленск» В. Аристова — интересное, талантливое произведение»(Прат Μ.Обсуждение романа «Смоленск» //ЛГ.1939. 15 февр. С. 6). «Осада», по мнению многих критиков, стала наиболее сильной частью книги: «Осада Смоленска дает В. Аристову возможность развернуть ряд эпизодов народного героизма, беззаветной любви к отчизне, ради которой люди идут на смерть. Эпизоды эти зачастую сделаны очень ярко»(Дроздов А.Повесть о Федоре Коне //ЛГ.1939. 30 июня. С. 3). В 1939 г. Аристов был принят в члены Союза советских писателей (Новые члены Союза писателей //ЛГ.1939. 31 дек. С. 6).

В предисловии сказано, что в данном отрывке изображен «один из эпизодов борьбы русского народа с польскими интервентами — героическая защита Смоленска, почти на два года приковавшего к своим стенам польскую армию». —Печатаемому в курском альманахе отрывку из романа предпослано авторское предисловие, кратко сообщающее читателям исторические события, положенные в основу сюжета (с. 92).

С. 246.Автор превосходно знает старорусский язык, но пользуется им, как истинный художник, скромно и экономно, и заставляет работать в пользу художественности самые архаизмы нашего языка. —Язык произведения высоко оценили многие критики, см. например: «Автор уберегся от соблазна разузорить свою речь пышными старорусскими речениями. <…> …Дух архаической лексики передан самым строем его речи. <…> В этом виден хороший вкус автора и правильность его литературной стратегии»(Никитин Μ.«Смоленск» //ЛО.1939. № 8. С. 20); «Язык романа передает колорит эпохи. Диалоги героев не загромождены славянизмами, как это иногда встречается в псевдоисторических романах. В отрывке звучит живая речь того времени»(Хаит Д.Курский альманах // Книга и пролетарская революция. 1939. № 7–8. С. 176).

Смоленск, как и вообще русскую землю, защищали «мужики», ремесленники и кое–кто из худородных бояр (воевода Михаил Шеин). —См. социальную характеристику защитников Смоленска в одном из исследований: «Артиллерией, или, как она называлась в то время, нарядом управляли пушкари. Среди пушкарей встречались ремесленники следующих специальностей: портные, мясники, скорняки, седельники, пирожники, хлебники, серебряники, масленники, булавочники, сапожники, кузнецы и прасолы. Особенно много было среди пушкарей портных»(Хозеров И.Город Смоленск в начале XVII века // Смоленская оборона. 1609–1611 гг. Смоленск, 1939. С. 251).ШеинМихаил Борисович (1570–е гг. — 1634) — русский полководец, военный и государственный деятель, первый воевода Смоленска (1607–1611). По происхождению принадлежал к одному из древнейших московских боярских родов. В романе Аристова бояре и дворяне, настроенные против Шеина, именуют его «худородным», так как «боярство при Бориске Годунове получил» (с. 122).

Наиболее же богатые и знатные бояре (как и теперь крупные империалисты) родины не чувствовали, не защищали и не имели ее. Наоборот, они и в родине видели некий «товар» или меновую ценность. То есть, по существу, эти люди были просто изменниками. —Многие персонажи романа — московские и смоленские бояре и дворяне — выражают готовность покориться польскому королю Сигизмунду, рассчитывая получить выгоду от его власти: «Успеть бы королевичу прежде других крест целовать. Сядет на московский престол, пожалует за верную службу — кого поместьем, кого вотчиной» (с. 103); «В королевские таборы из Москвы наехали дворяне, били королю челом, — пожаловать кого поместьем, кого денежным жалованьем» (с. 137).

В этом смысле хорошо изображен в романе князь Морткин. — Морткины —княжеский род, Рюриковичи.МорткинВасилий Федорович — князь, московский дворянин и воевода. В романе изображен жестоким к холопам, жадным и расчетливым, не желающим воевать против поляков: «Короля не оружьем встречать надо, а с крестом да хлебом солью» (с. 122).

«Когда приехал в вотчину подьячий… и объявил воеводский указ («худородного» Шеина) — князь Морткин стал отнекиваться: — Я ни к полю, ни к осадному сиденью не гож. Телом слаб и в голове шум великий». —Цитируется фрагмент романа (с. 122). В источнике: «Когда приехал в вотчину подьячий с тремя стрельцами объявил воеводский указ…» Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Затем Морткин оказался, конечно, изменником, перебежчиком к полякам. —Во время осады Смоленска князь Василий Морткин, «скинувшись со стены, бежал в королевские таборы» (с. 134).

…Михайло Лисица, показал превосходные качества как человек технического творчества. Он был сотрудником и учеником у знаменитого архитектора и строителя Смоленской крепости — у Федора Савельича Коня. — Михайло Лисица —один из героев романа, ученик зодчего Федора Коня, центральная фигура последней части «Осада». Этот образ многие критики назвали творческой находкой Аристова: «Большая удача автора — образ Лисицы. Простой крестьянин, молодой, жизнерадостный, талантливый…»(Прат Μ.Обсуждение романа «Смоленск» //ЛГ.1939. 15 февр. С. 6); «Особенно запоминается Михайло Лисица, в облике которого умело переданы ум и сметка русского человека, его свободолюбие, доблесть в борьбе с врагами отчизны»(Пчелин В.Пестрая книга //Кур. пр.1939. 24 июня. С. 3); «Михайла Лисица — лучшая в романе фигура…»(Дроздов А.Повесть о Федоре Коне //ЛГ.1939. 30 июня. С. 3).

Михайло Лисица назвался рыть подкопы (контрмины) против польских подкопов, которыми руководил французский инженер Шембек. — Контрмина —подземный ход из крепости в сторону неприятеля (мина — подземный ход, искусственно созданный для скрытного подступа к укрепленным позициям). Инженер Шембек, участвовавший в осаде Смоленска и руководивший подкопами под крепостной стеной, упоминается в историческом документе «Поход его королевского величества в Москву [Россию] 1609 года». В романе Аристова «королевский инженер француз Шембек, большой мастер минного дела» (с. 116), уверенный в техническом невежестве русских, рассчитывает на скорое падение Смоленска: «Как извещают наши шпионы, людей, знающих военное дело, в городе мало» (с. 117), «Осажденным русским варварам неизвестно минное искусство и они не могут противопоставить контр–мин, что только и может воспрепятствовать нашему успеху» (с. 124). Однако планы Шембека были нарушены: «…Михайло точно чутьем угадывал хитрости француза, поспевал везде. То пустит на воздух уже совсем готовую галерею, то, нос к носу встретившись под землею с королевскими минерами, затеет бой или забросает вражеский подкоп горящими глиняными горшками…» (с. 126).

После удачных операций Лисицы Шембек сказал в досаде: «Не ожидал, чтобы у русских в крепости оказались столь искусные инженеры, безусловно иностранцы». А Михайло Лисица был всего беглый холоп князя Морткина. —Цитируется фрагмент романа (с. 126). Позже Шембек понял, насколько недооценил неприятеля: «От перебежавших в королевский стан Сущова и князя Морткина Шембек узнал, что подкопным делом в городе ведает не иноземный инженер, но простой холоп прозвищем Лисица. Холоп пустил на воздух не одну минную галерею, искусно выведенную королевским инженером. От обиды Шембек совсем осунулся…» (с. 145).

И сколь разительна — и в романе она убедительно изображена — судьба этих двух людей: князя и его холопа. Холоп защищает родину–мачеху, а князь изменил родине–кормилице и предал ее. —Противопоставление двух героев — холопа Лисицы и князя Морткина — в их отношении к родине подчеркнуто и в другой рецензии на альманах: «…этому «черному мужику», много раз поротому своим хозяином Морткиным, честь родины дороже, чем изменнику–князю, продавшемуся польской шляхте»(Хаит Д.Курский альманах // Книга и пролетарская революция. 1939. № 7–8. С. 176).

Узнав, что это «его» Михайло так искусно орудует в крепости, «князь Морткин только вздохнул: «Во двор Михалку не воротить, десять годов как сшел»». —Цитируется фрагмент романа (с. 126).

«Шеин (воевода) стоял у Авраамиевской башни… Людей на (крепостной) стене мало. — Подумал (воевода) — Подскочили стенные мужики… подняли убитую, понесли в башню». —Цитируется фрагмент романа (с. 143). Пояснения в скобках принадлежат Платонову.Авраамиевская башня —одна из башен Смоленской крепостной стены; получила сильные повреждения во время осады крепости поляками в 1609–1611 гг.

С. 247.Прост и глубок конец опубликованной части романа. — «Над головами мужиков в соборе топали и кричали поляки и немцы, должно быть делили добычу. — Прощевай, Ондрон». —Цитируется финальный фрагмент романа (с. 149), названный «эпизодом большой силы» в рецензии «Курской правды»(Пчелин В.Пестрая книга //Кур. пр.1939. 24 июня. С. 3).

Очерк В. Самсонова «Старый Курск» дает некоторое представление о богатом историческом прошлом Курска и Курского края. — СамсоновВладимир Иванович (1886–1964) — краевед, музейный работник. Его первые краеведческие исследования, подготовленные в 1920–е гг., были посвящены городу, в котором он родился, — Севастополю. После переезда в Курск, с 1931 г. работал в Курском областном краеведческом музее, заведовал отделом дореволюционного прошлого, участвовал в археологических раскопках, читал лекции по истории Курска. «В 1930–1970–х гг. Самсонов стал основным автором экспозиции соответствующих залов музея и сценариев экскурсий по ним…»(Стародубцев Г. Ю., Щавелев С. П.Историки Курского края. Курск, 1998. С. 83). Его статьи, посвященные прошлому Курска, печатались на страницах областной газеты (см., например: Осада поляками Курска //Кур. пр.1938. 27 янв. С. 4; Древний Курск //Кур. пр.1938. 11 февр. С. 4; Курск — аванпост борьбы с половцами //Кур. пр.1939. 22 июня. С. 4; Об уважении к памятникам старины //Кур. пр.1939. 12 авг. С. 3, и др.). Очерк «Старый Курск», опубликованный в альманахе, имеет подзаголовок «Очерк истории города до середины XIX в.», проиллюстрирован черно–белыми фотографиями и рисунками, изображающими старинные здания и предметы быта, найденные при раскопках.

Но мы считаем, что этот отдел (краеведческий) наших провинциальных альманахов следует вести более квалифицированно и более, так сказать, предметно–исторически, более живописно… —О недостатках краеведческой литературы см. также в рецензии на историко–краеведческую книгу С. Белякова «Орел. Рассказ о нашем городе» (1939) (с. 236 наст. изд.). За недостаточное внимание к «курскому колориту» альманах подвергся критике в областной газете: «…почему не видно в рассказах и стихах местных писателейкурскихдеревень, пейзажей, нравов, быта, взятых во всем их своеобразии? <…> Одно из средств разностороннего отображения местной действительности — художественный очерк. В областном альманахе ему должно принадлежать… одно из почетных мест»(Пчелин В.Пестрая книга //Кур. пр.1939. 24 июня. С. 3).

Не требуется ложного социологизирования… —В рассказе о событиях далекого прошлого Самсонов часто использует марксистскую терминологию, см., например: «Эксплуатация чужого труда и классовое расслоение к тому времени достаточно определились. У матери Феодосия были подневольные слуги, работавшие на ее полях» (с. 157); «Спасаясь от угнетателей, смерды и ремесленники покидали насиженные места и уходили подальше — начался отлив трудового, производящего населения от центра на окраины» (с. 158); «Все сохранившиеся от XVII века здания сооружены представителями господствующих феодальных слоев» (с. 171).

…«Здание выдержано в стиле Людовика XV, стиле феодального французского дворянства, доживавшего в XVIII веке последние десятилетия своего господства. — Все это создавало приятное, легкое настроение…» —Цитируется очерк Самсонова (с. 177). Другие архитектурные стили также получили в очерке «классовую» оценку, см. например: «На смену описанному стилю во второй половине XVIII века явился новый — классицизм. <…> Это стиль французской буржуазии, шедшей к власти и желавшей заменить стиль ненавистного ей феодального дворянства своим новым. Она нашла его в классической древности. Она стремилась отблеском ее гражданского величия замаскировать свою собственную узкоклассовую сущность» (с. 178).

Рецензию Платонова, по всей видимости, Самсонов читал и в своей более поздней публикации замечания учел. В его очерке «Прошлое старых городов Курской области» отмеченные Платоновым фрагменты были отредактированы. Ср.: «Здание выдержано в стиле Людовика XV. На смену этому стилю во второй половине XVIII века явился новый — классицизм. Его представитель — Михайловская церковь на нынешней ул. К. Либкнехта» (Прошлое Курской области. Курск, 1940. С. 32).

В следующем очередном альманахе надо улучшить этот краеведческий отдел, столь же важный для альманаха, как и художественная проза. —Во втором выпуске курского альманаха (1940) напечатан археологический отчет В. Самсонова «Раскопки на Гочевском городище».

Почти все стихи альманаха — напоминают другие стихи, написанные прежде другими поэтами. —См. в другой рецензии на альманах: «В стихах… нет своеобразия. Они кажутся очень знакомыми, прочитанными давно в другом месте, под другими фамилиями»(Хаит Д.Курский альманах // Книга и пролетарская революция. 1939. № 7–8. С. 177).

Стихотворение «Отдых» Л. Кузина… — Кузин Л. —сведения об авторе не выявлены.

…До завтра снял / Рабочую спецовку. — Мой парк розоволицый. —Цитируется стихотворение «Отдых» (с. 59).

С. 248.…И я пою, / Чтоб завтра лучшим утром / Прийти в завод / На редкость молодым. —Цитируется стихотворение «Отдых» (с. 60).

Это напоминает стихи поэтов из ветхой «Кузницы». — «Кузница» —литературная группа, существовавшая в 1920–1932 гг.; в разное время в нее входили поэты В. Александровский, Μ. Герасимов, В. Казин, С. Обрадович, В. Кириллов, прозаики Μ. Волков, Н. Ляшко, А. Неверов и др. Платонов не входил в группу «Кузница», но общался с ее представителями, печатался в одноименном журнале; о вторичности эстетической платформы «Кузницы» высказался в рецензии 1924 г. (см.:Сочинения, 1(2).С. 267, 457, 460). Творчество поэтов «Кузницы» в «Литературной энциклопедии» (1931) характеризовалось как «яркое выражение пролетарского поэтического стиля военного коммунизма, с его пафосом крушения старого мира, с его повышенным чувством интернационализма и коллективизма, с его культом труда и индустрии, с его революционной романтикой, символичностью и абстрактностью»(ЛЭ,5).

Или прочтем песню П. Николаева «Красноармейская винтовочка»… — Николаев П. —один из молодых курских литераторов. В выпущенной Курским областным издательством брошюре «Комсомольцы», посвященной 20–летию ВЛКСМ, был и очерк П. Николаева (в соавторстве с В. Климовым) «Дни армейского комсомола» (Новые книги //Кур. пр.1938. 26 окт. С. 4; см. также рецензию на это издание:Масленников С.«Комсомольцы» //Кур. пр.1938. 22 ноября. С. 4).

…Боевая подготовочка — Нет тебя ценней. —Цитируется стихотворение «Красноармейская винтовочка (Песня)» (с. 56).

Стихотворение П. Коренькова «Крылья»… —Возможно, стихотворение принадлежит Петру Коренькову, молодому филологу, в 1939 г. окончившему Курский педагогический институт (см.:Кореньков П.Мысли о профессии //Кур. пр.1939. 1 мая. С. 3).

…Лети, / Сверкай под солнцем, эскадрилья! / Гори рубином каждая звезда! —Цитируется стихотворение «Крылья» (с. 57).

…Страны моей / Прославленные крылья, / Кто свяжет вас? / Никто / И никогда! —Цитируется стихотворение «Крылья» (с. 58).

«ЧЕКИСТЫ» — ПЬЕСА МИХ. КОЗАКОВА(с. 249). — Русская литература. 1990. № 3. С 187–189. Публикация Н. Корниенко.

Датируется первой половиной 1939 г.

Печатается по автографу(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 16. Л. 32–34, 133–144. Подпись:Ф. Человеков).

Рецензируемое издание:

Козаков Μ.Чекисты: пьеса в 4 актах, 8 картинах. Μ.: изд. и стеклогр. изд–ва «Искусство», 1939. 124 с. Тираж 1000+75. Цена 4 руб. 75 коп. (Ссылки в примечаниях частично даются по этому изданию.)

По ходу написания в текст автографа вносились уточнения, некоторые сокращения Платонова коснулись собственных язвительных характеристик (см. ниже примеч.). Три «вставки» чернилами, возможно, сделаны к несохранившейся машинописи. Они внесены в публикуемый в настоящем издании текст, исходя из имеющихся к ним пометам и содержания рецензии (об истории текста см.:Корниенко Н. В.«Заметки» Андрея Платонова (Комментарий к истории невышедших книг А. Платонова 1939 года) // Русская литература. 1990. № 3. С. 187–191). На каком–то этапе подготовки рецензии журнал отказался от ее публикации, что скорее всего связано с ее однозначно отрицательной оценкой пьесы Козакова.

В 1939 г. «Чекисты» выходили дважды: сначала пьеса была отпечатана на множительном аппарате (стеклограф) с машинописи, а затем появилась в виде полноценной книги(Козаков Μ.Чекисты: пьеса в 4 актах, 8 картинах. Л.; Μ.: Искусство, 1939. 104 с.); тексты в обоих изданиях практически совпадают. Вошедший в эти издания текст — это ранний сокращенный вариант пьесы, переработанный автором после заключения Главреперткома от 24 июня 1938 г. (см.:РГАЛИ.Ф. 656. Оп. 3. Ед. хр. 1269. Л. 1–4). В автографе Платонова нет описания выходных данных пьесы Козакова; пьеса не упоминается в «Библиографическом справочнике» журнала «Литературное обозрение», где приводился список вышедших книг. Судя по приводимым в рецензии цитатам из «Чекистов», Платонов был знаком с ранней редакцией пьесы.

Михаил Эммануилович Козаков (1897–1954) — прозаик, драматург, активный участник литературной жизни Петрограда–Ленинграда 1920–1930–х гг.: член редколлегии журналов «Ленинград» (1930–1932), «Литературный современник» (1933–1941). Платонов в 1932 и 1933 гг. обращался к Козакову как члену редколлегии ленинградских журналов с просьбой о публикации рассказа «Русский воин» и пьесы «Высокое напряжение». Журналы анонсировали произведения Платонова: «Ленинград» — в № 9 и 10/11 за 1932 г., «Литературный современник» — в № 1–10 за 1933 г., однако публикации не состоялись; ответные письма Козакова не выявлены (см.:Письма.С. 331–333, 337–339).

Пьеса «Чекисты» создавалась на фоне политических процессов 1936–1938 гг. и в воссоздании событий 1918 г. максимально использовала современный идеологический язык. Предполагалось, что пьеса станет новинкой театрального сезона 1938–1939 гг. Еще в майском номере газеты «Смена» сообщалось: «Писатель Михаил Козаков закончил пьесу «Чекисты». Место и время действия пьесы — Петроград конца 1917 и начала 1918 гг., первый месяц боевого существования ВЧК. Автор использовал весьма интересный исторический материал. Пламенный и мужественный большевик Ф. Э. Дзержинский и его сподвижники по ВЧК являются главными героями пьесы. «Чекисты» — пьеса острой историко–революционной фазы, с показом ряда характеров, типичных для той эпохи. Тема «Чекистов» — защита социалистической Родины, борьба с врагами советского народа» (Пьеса о чекистах // Смена. 1938. 12 мая. С. 4). Пьеса упоминалась в статье «Правды» о готовящихся к постановке пьесах как один из примеров положительного поворота театров к современным темам: «Это — пьеса о первых годах революции, об организации ВЧК, о заговоре эсеров против советской власти»; пьеса, показывающая настоящих «советских людей, их отношение к своей родине, к труду, их быт»(Моров А.Накануне театрального сезона // Правда. 1938. 24 авг. С. 6). Премьера пьесы была приурочена к ленинским дням: 22 января 1939 г. зрители увидели «Чекистов» на сцене Театра Ленсовета (см.: Образ Ленина//Сов. искусство.1939. 22 янв. С. 4). В Управлении по делам искусств при Моссовете этому событию придали особое значение: «Театр Ленсовета принял к постановке сложную и политически ответственную пьесу и закончил свою работу над ней в максимально короткие сроки. <…> Управление по делам искусств выражает благодарность руководителям театра, режиссерам и исполнителям главных ролей в спектакле «Чекисты»…» (В управлении по делам искусств при Моссовете // //Сов. искусство.1939. 10 февр. С. 4).

На постановку пьесы «Чекисты» на столичных и провинциальных сценах театральные критики откликались весь 1939 г. Но рецензий на пьесу как на собственно драматическое сочинение, кроме одной, принадлежащей Н. Жданову и И. Шнейдерману в журнале «Искусство и жизнь», не появлялось. Неизвестно, читал ли Платонов эту статью, но его точка зрения на произведение Козакова почти прямо противоположна высказанной в ней. Если Платонов считает, что Козаков взял на себя непосильную для него задачу изобразить вождей революции и ему не хватает исторических и политических знаний, то ленинградские критики Жданов и Шнейдерман уверены в способности драматурга: «Он сумел правильно воспроизвести расстановку классовых сил в стране, верно ориентировать зрителя в характере и ходе событий. И хотя не все в «Чекистах» удалось Козакову, не все положения оказались достаточно яркими, не все образы закончены и колоритны, тем не менее, пьеса в целом интересна и содержательна»(Жданов Н., Шнейдерман И.Пьеса о первых днях ВЧК // Искусство и жизнь. 1939. № 1. С. 23). С образом Дзержинского, по мнению ленинградских критиков, связана основная идея пьесы — «новый революционный гуманизм», а наиболее полно эта идея выражена в диалоге между Дзержинским и профессором Алексеевым, которому жалко арестованных. Наибольшую похвалу критиков заслужило то, как Козаков «передал колорит интеллигентско–мещанского быта эпохи» в описании артистического кабаре «Подвал поэтов». Критики указывают подлинное название заведения — «Привал комедиантов», не раскрывая, кого из реальных представителей петербургской литературной среды Козаков вывел под маской своих эпизодических персонажей. Только о поэте Корневе, персонаже, олицетворяющем у Козакова всю тогдашнюю петербургскую богему, Жданов и Шнейдерман сказали особо, намекнув, что за этим героем пьесы скрывается поэт Николай Клюев (арестован в 1934 г., сослан в Сибирь на поселение; вторично арестован в ссылке в 1937 г., приговорен к высшей мере, расстрелян в 1937 г.).

«Чекисты» были поставлены в Ленинграде Театром драмы им. А. С. Пушкина и в Москве — Театром Ленсовета; последняя постановка вызвала наибольшее количество откликов. Роль И. В. Сталина исполнил в этом спектакле актер С. Кудашев, сумевший подкупить театральную критику своей искренней игрой и удостоиться высокой оценки. На роль Дзержинского был избран К. Токаржевич. Критика отметила не столько достоинства и недостатки его игры, сколько сам образ Дзержинского, созданный Козаковым. Его признали слабым. Так, в «Правде» писали о богатом материале, собранном Козаковым для своего произведения («он отыскал некоторые забытые, но яркие факты, характеризующие те дни»), и в то же время упрекали драматурга за недостаточное владение пером: «Литературный материал пьесы не дал возможности исполнителю роли Дзержинского, артисту К. Токаржевичу, с достаточной силой и убедительностью показать славного организатора советской разведки, кристально честного, самоотверженного, доблестного и мужественного борца, рыцаря революции. Артист вязнет в слабом, еще явно недоработанном тексте» (Моров А.«Чекисты». Пьеса Μ. Козакова в Московском театре Ленсовета // Правда. 1939. 31 янв. С. 6). Похожими суждениями о неумелом воссоздании Козаковым образа Дзержинского поделился театральный критик, редактор журнала «Театр» И. Альтман: «Нельзя сказать, чтобы Козаков нарисовал бледный портрет Дзержинского. Но чувствуется ограниченность полотна и красок. Нет желанной глубины. Мала перспектива. <…> Идеи, мысли Дзержинского могли быть выражены драматургом глубже, проникновеннее. <…> Автор не хочет выйти за пределы книжного, уже опубликованного материала, боясь, как бы не нарушить точности» (Альтман И.Сценический образ Дзержинского. «Чекисты» в театре Ленсовета //Сов. искусство.1939. 6 февр. С. 3).

В апреле 1939 г. на заседании правления ССП, посвященном вопросам критики, А. Гурвич посвятил часть своей речи пьесе Козакова «Чекисты». На примере этого драматического сочинения критик показывал неправильное понимание гуманизма и поддержал уже сложившееся мнение о неудачном изображении Дзержинского. Согласно Гурвичу, ошибка Козакова состоит в том, что он попытался «очеловечить» личность главного чекиста «боковыми путями», оправдать новый революционный гуманизм при помощи «интимной лирики»: «В пьесе Козакова «Чекисты» Дзержинский у себя в кабинете подписывает ордера на арест врагов народа и на расстрел. Этот акт сейчас же смягчается по испытанному методу. Дзержинский выходит из своего кабинета, а его помощник прочитывает «случайно» оставленное Дзержинским на столе письмо. Это письмо к сыну в Швейцарию, где речь идет о воздушных детских шариках и проч.» (Из речи тов. А. Гурвича //ЛГ.1939. 26 апр. С. 3). Обвинения Гурвича в ложном гуманизме коснулись и творчества Платонова, об «ущербном» мировосприятии которого критик сказал после нелестной оценки пьесы Козакова.

С. 249.Действие пьесы происходит, как сказано у автора, в «Петербурге в конце 1917 и в начале 1918 гг. по старому стилю». —В автографе после этих слов следует сокращенный фрагмент: «Очевидно, автор не хочет тратить свою энергию на то, чтобы поработав с цифрой 13, пересчитать старый стиль на новый; возможно, что автор желал сохранить свою силу для непосредственных художественных задач, не затрачивая ее, силу таланта, на арифметику» (А.Л. 133). В первом издании пьесы, отпечатанном на стеклографе, дано указание на старый стиль, затем оно было снято.

…в пьесе — среди других действующих лиц — изображены И. В. Сталин и Ф. Э. Дзержинский. —Список действующих лиц пьесы состоит, помимо Сталина и Дзержинского, которые находятся на первом месте, из следующих персонажей:«АлексеевИван Сергеевич — профессор.Серафима Павловна —его жена.Людмила, Анна —их дочери.СеребровВикентий Константинович — муж Людмилы, член ЦК правых эсеров.Никита Денисов —большевик–чекист.Кузин —старший следователь ВЧК.Галкин —рабочий, чекист.Трофимов —большевик, член Коллегии ВЧК.Андреевич —левый эсер, член Трибунала.Вера —большевичка, сотрудница ВЧК.Солдат Семенов. Капля —поручик.Осьминин. Эркварт. Васютин —полковник.Гусаков —военный чиновник.Корнев —известный поэт.Рынин —директор литературно–художественного кабаре «Подвал поэтов».Поэтессаиз кадетской газеты.Поэты,первый, второй, третий, четвертый.Шпитовский. Федора.Рабочие, работницы, красногвардейцы, матросы, чекисты, вестовой, девушка, крестьяне, казаки».

У нас в последнее время появилось несколько драматургических и прозаических произведений, в которых осуществлена попытка изобразить руководителей пролетариата. —К годовщине революции регулярно проводились конкурсы на новые пьесы. Весной 1936 г. по инициативе Всесоюзного комитета по делам искусств был организован конкурс на лучшую пьесу или сценарий к XX годовщине Октября: ставилась задача показать роль В. И. Ленина в революционных событиях 1917 г. (см.:Власть и художественная интеллигенция.С. 295–296, 308). Череду пьес и сценариев, в той или иной мере воплощавших образ Ленина, открывала пьеса Н. Погодина «Человек с ружьем» (1937). Критики хвалили драматурга за стремление показать Ленина в обычной житейской обстановке, но считали, что образ вождя получился однобоким: «Пьеса не показывает гигантского размаха революционной деятельности Ленина и не дает ощущения масштабов, в которых работал великий вождь революции»(Калиновский Г.«Человек с ружьем». Новая пьеса Н. Погодина //Сов. искусство.1937. 23 авг. С. 4). К 20–летию Октябрьской революции московские театры подготовили юбилейный репертуар, в который вошли три пьесы о Ленине: Театр им. Вахтангова поставил «Человека с ружьем», Театр Революции — «Правду» А. Корнейчука, Малый театр — «На берегу Невы» К. Тренева. В 1937 г. режиссер Μ. Ромм снял фильм «Ленин в Октябре» по сценарию А. Каплера. В начале 1939 г. публиковались отрывки из киносценария А. Каплера и Т. Златогоровой «Ленин», по которому Μ. Ромм снимал очередной фильм о вожде «Ленин в 1918 году» (вышел на экран в апреле 1939 г.). Н. Погодин рассказывал о своей новой пьесе «Кремлевские куранты», темой которой стал ленинский план электрификации страны (см.:Погодин Н.Кремлевские куранты //Сов. искусство.1939. 22 янв. С. 3). Критика отметила также появление еще двух фильмов, в которых воплощен не только образ Ленина, но и Сталина, — «Великое зарево» (1938) Μ. Чиаурели и Г. Цагарели и «Выборгская сторона» (1938) Г. Козинцева и Л. Трауберга. Подводя итоги проделанной драматургами и сценаристами работе, «Советское искусство» писало: «…стало ясно, что кончается монополия скульптуры и живописи в создании образов великих вождей народа, что театр отныне властно заявляет свои права на эту тему»(Варшавский Я.Сценический образ великого Ленина //Сов. искусство.1939. 22 янв. С. 2).

С. 250.…«Секретарь… Да, как видите, женщина… Ну, не видите, так слышите! Ничего странного… Совершенно верно: революция тоже женского рода… Да… Алло!» —Платонов цитирует здесь раннюю редакцию пьесы; см.:РГАЛИ.Ф. 656. Оп. 3. Ед. хр. 1269. Л. 23. В изданиях пьесы эти слова отсутствуют.

Глубокий художник отличается от поверхностного писателя тем, что ему… —Далее в автографе следует зачеркнутый фрагмент: «…не приходится вовремя кончать с болтовней своих героев, он ее не начинает. Если же требуется написать болтовню, то болтать должны лишь персонажи произведения и обязательно для пользы дела, то есть для развития главной идеи»(А.Л. 136).

Один матрос пришел с сообщением, что «В гвардейском флотском экипаже анархия развелась. Винные погреба разбивают. Девок набрали». — Рабочий Галкин, только что явившийся с производства работать в ВЧК, развязно заявляет: «Выходит, что я уже при исполнении служебных обязанностей? Айда сюда, флотский!» —Платонов цитирует здесь раннюю редакцию пьесы; см.:РГАЛИ.Ф. 656. Оп. 3. Ед. хр. 1269. Л. 24. В изданиях пьесы эти слова отсутствуют.

…«Ведь это же апперцепция исторического процесса! В общем, суммарно… Нельзя подражать чужой истории. Да, да, да! Если кто–либо предполагает, что из него выйдет русский Фукье–Тенвилль…» —Платонов цитирует здесь раннюю редакцию пьесы; см.:РГАЛИ.Ф. 656. Оп. 3. Ед. хр. 1269. Л. 29. В издании пьесы (первый акт, картина первая) другой вариант; ср.: «Вы сводите к мелочам, а я говорю об общем, суммарно. Какая–то апперцепция исторического процесса! Нельзя подражать чужим революциям, чужой истории… хотя бы и якобинской!» (с. 8).

Дело в том, что Бухарин обладал непросто бессмысленным идиотическим лексиконом; его псевдонаучная, идиотическая фразеология была как бы шифром контрреволюции и служила целям контрреволюции. Так что сам–то Шпитовский–Бухарин в плане контрреволюции был вполне осмыслен, вменяем и словесным идиотизмом он болел мнимо. —Образ Шпитовского создан на основе публикуемых в центральных газетах материалов судебного процесса 1938 г. над участниками «право–троцкистского блока», главной фигурой которого был видный деятель партии Н. И. Бухарин (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 569). Советские писатели приняли самое активное участие в освещении судебного политического процесса; образный язык писательских обобщений и высказываний в адрес Бухарина нашел воплощение в созданном Козаковым образе Шпитовского и в данном высказывании Платонова–критика; см.: «Тщедушная фигурка прижимает к груди тетрадку с заметками. Да, это Бухарин. Это он, растекаясь мыслью, утопая в многословии, упиваясь аплодисментами олухов, жонглировал цитатами на трибуне съезда писателей… Это он не мог выразить ни одной мысли, не устремившись от точки в бесконечность, не затемнив смысла гимназической латынью, ссылками на древних философов, и Гегеля, и Спинозу. Это он юродствовал, кривлялся, выламывался, как провинциальный тенор. В сущности, Бухарин почти не изменился на скамье подсудимых. Облик инока Мисаила из «Бориса Годунова» — трясущаяся бородка, дребезжащий тенорок. Даже на скамье подсудимых Бухарин не может прямо и коротко ответить на вопрос государственного обвинителя. Он отвечает в витиевато–выспренном стиле: «У меня в сознании такого факта нет, но, возможно, он был…» <…> Только на мгновение он оказался без маски, а затем опять пошел изворачиваться, щеголять цитатами, вилять хвостом…»(Никулин Л.Иуды //ЛГ.1938. 12 марта. С. 5).

С. 251.«В общем, суммарно… антиципация, сецессионисты, — гневно передразнивает Дзержинский. — Постараюсь, чтобы ЦК освободил его от общения с нами». —В издании пьесы (первый акт, картина первая): «В общем, суммарно… сецессионисты… Я постараюсь, чтобы ЦК освободил его от общения с нами» (с. 12).

«Попик с перевернутым языком!»… —Цитируются слова Дзержинского из первого акта, картины первой (с. 13).

Очень хорошо удалась автору сцена посещения Дзержинского известным поэтом Корневым. Этот поэт имеет, конечно, за собой реальный прообраз. —За образом Корнева легко угадывается известный поэт Н. А. Клюев (1884–1937), которого Козаков изобразил предельно узнаваемым, передав его своеобразную манеру говорить и одеваться. Для узнаваемости прототипа этого персонажа драматург приводит еще и несколько строк из клюевского стихотворения «Я надену черную рубаху…» (1909). По сюжету «Чекистов» Корнев является идейным вдохновителем заговора против новой власти. Возможно, до Козакова доходили слухи о расстреле Клюева в 1937 г. за якобы участие в «Союзе спасения России», монархо–кадетской организации, готовившей свержение советского строя (см.:Азадовский КНиколай Клюев: путь поэта. Л., 1990. С. 319).

«Слава тебе, господи, — говорит Корнев елейным, подобострастным голосом — Не погнушусь и к плечу приложиться». «Дзержинский (гневно): — Выйдите! Слышите? Выйдите!., и вернитесь сюда человеком!» —Цитируется первый акт, картина первая (с. 14).

…общеизвестные опубликованные выдержки из дневников Дзержинского, написанных в тюрьмах до революции, извлечения из его речей, произнесенных совершенно по другому поводу, чем у автора пьесы, тов. Козаков искусственно разбил на отдельные реплики и монологи и искусственно же вложил их в уста Дзержинскому. —Критики по–разному оценивали этот прием Козакова; см.: «Большую часть словесного материала роли Дзержинского автор извлек из его дневников, политических выступлений, газетных статей и других материалов. Но он не оказался во власти этих материалов, не ограничился сухим цитированием, а постарался найти живую драматургическую форму для их выражения. Вот почему в большинстве эпизодов Дзержинский естественен, прост, человечен, лишен нарочитой позы, внешней картинности»(Жданов Н., Шнейдерман И.Пьеса о первых днях ВЧК // Искусство и жизнь. 1939. № 1. С. 23–24). С 1936 г., когда широко отмечалось десятилетие со дня смерти Дзержинского, в центральных газетах начали регулярно публиковать выдержки из тюремных дневников, писем Дзержинского и другие материалы биографии «рыцаря революции»; Партиздат ЦК ВКП(б) выпустил книгу Ф. Кона «Феликс Эдмундович Дзержинский» (1936). В 1937 г. к юбилею со дня рождения первого главы ВЧК в «Правде» поместили очередную статью жены Дзержинского с выдержками из его писем (см.:Дзержинская С.Вера в жизнь, вера в массы // Правда. 1937. 11 сент. С. 3) и другие документальные свидетельства о нем, в частности, речи, сказанные им по разному поводу. В статье о жизненном пути Дзержинского сообщались некоторые яркие подробности о периоде его руководства ВЧК: «В 1919 году в Ленинграде красноармеец, проходивший по Невскому, заметил девушку, уронившую сверток. Поведение девушки показалось красноармейцу странным. Он задержал ее и отвел в ЧК. В свертке были военные чертежи и секретные карты. Так был раскрыт крупный заговор, направленный к тому, чтобы открыть Юденичу ворота красного Питера»(Кружков Н.Железный Феликс//Правда. 1937. 11 сент. С. 3). Этот факт Козаков использовал в своей пьесе, сделав его началом развития сюжета о контрреволюционном заговоре (см.: С. 27–28). В 1939 г. в переводе Кона печатался тюремный дневник Дзержинского (см.:Дзержинский Ф.Из дневника. Μ.: Молодая гвардия, 1939).

С. 252.…«У самых дверей толпа прижала меня к нему (к Ленину)… — «Товарищ, вы, вероятно, пришли охранять меня, — и можете из–за неосторожности причинить много бед здесь кому–нибудь из народа»». —Цитируется четвертый акт, картина седьмая (с. 94). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Из других образов пьесы очень хорошим мог бы быть образ профессора–медика Алексеева, если бы у него не было близкого литературного родителя — профессора Полежаева. —Жданов и Шнейдерман в своей статье о пьесе Козакова указывали, что один из главных персонажей «Чекистов» профессор Алексеев напоминает профессора Горностаева из «Любови Яровой» (1936, вторая редакция) К. Тренева и профессора Полежаева из «Беспокойной старости» (1937) Л. Рахманова.

ДВА РАССКАЗА(с. 253). —ДЛ.1939. № 10–11. С. 3–5. Подпись:Ф. Человеков.

Датируется сентябрем 1939 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 4 октября 1939 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Дружные ребята. 1939. № 7–8. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись рецензии не выявлены. На первой странице публикации указаны библиографические сведения о рецензируемых рассказах: «В. Боков.Дорога.В. Осеева.Бабка.Журн. «Дружные ребята». № 7–8. — Μ., 1939».

Журнал с особо отмеченными Платоновым рассказами молодых писателей Виктора Федоровича Бокова (1914–2009; см. о нем также примеч. к статье «Джамбул», с. 721 наст. изд.) и Валентины Александровны Осеевой (1902–1969) вышел во второй половине лета (подписан к печати 15 июля 1939 г.), тиражом 100 000 экземпляров. С первым из авторов Платонов был знаком лично уже несколько лет. По воспоминаниям Бокова, впервые он встретился с Платоновым в 1936 г., придя к нему домой с просьбой предоставить рассказ для журнала «Колхозные ребята»(Боков В.Высокое слово //Воспоминания.С. 79). Итогом этого визита стала публикация переделанного для детского издания рассказа Платонова «Бессмертие» — под заглавием «Красный Лиман» (см. об этом примеч. к рассказу «Бессмертие»:Сочинения, 6(1)).Доверительное общение с Боковым продолжалось практически до самой смерти Платонова.

К 1939 г. Боков завершил учебу в Литературном институте, работал во Всесоюзном доме народного творчества им. Н. К. Крупской, где занимался изучением такого устно–поэтического жанра, как частушка. Осеева, педагог и детский воспитатель по основному месту работы (детский отдел милиции при Даниловском приемнике), посещала литературный кружок под руководством писательницы А. Чумаченко при Детиздате; одновременно с этим Осеева, под руководством А. Барто, пробовала себя в качестве автора стихов для детей (У детских писателей //ЛГ.1939. 20 мая. С. 6). Рассказ «Бабка» был впервые прочитан начинающей писательницей на декаднике детской секции 10 мая 1939 г. и сразу получил рекомендацию к печатанию (там же). Также рассказ был включен в коллективный сборник рассказов и стихов «Снежки» (Μ.; Л., 1939; сдан в производство 25 сентября 1939 г., тираж 15 000).

Поскольку публикация платоновской рецензии задерживалась (номерДЛподписан к печати 11 января 1940 г.), первенство развернутого высказывания об этом произведении Осеевой досталось С. Гехту, который также не поскупился на похвалы: «В этом рассказе почти все хорошо… Этот рассказ заставит многих мальчиков и девочек задуматься… Редакции надо и в будущем более старательно искать таких авторов, которые подходили бы к жизни с той вдохновенной озабоченностью, с какой подошла никому не известная В. Осеева» (Заметки о журнале «Дружные ребята» //ЛГ.1939. 15 ноября. С. 4).

Весной 1940 г. рассказ «Бабка» вошел также в сборник из трех рассказов Осеевой «Рыжий кот» (Μ.: Молодая гвардия; серия «Библиотечка пионервожатого», тираж 20 000), а в начале 1941 г. был выпущен отдельным изданием (Μ.; Л.: Детиздат; тираж 150 000). Литературная судьба Осеевой и далее развивалась довольно успешно: в 1944 г. ее сборник «Волшебное слово» был премирован на конкурсе Детгиза(Таратута Е.О словах волшебных и неволшебных //ЛГ.1945. 27 янв. С. 3); в послевоенное время писательница удостоилась Сталинской премии 3–й степени (1952 г.) за 1–ю и 2–ю части повести «Васек Трубачев и его товарищи».

С. 253.Небольшой рассказ Μ. Горького «Страсти–мордасти» или Чехова «Черный монах» есть великие произведения. —Более развернуто о рассказе Горького «Страсти–мордасти» Платонов высказался в статье «Пушкин и Горький» (см. о последствиях этого высказывания в примеч. к ней, с. 641–642 наст. изд.). Какие–либо отзывы писателя о повести Чехова «Черный монах» (1893) неизвестны.

…небольшому (по размеру текста) журналу, которым руководит молодежь… —Объем сдвоенного номера «Дружных ребят» с публикациями Бокова и Осеевой составлял 6 авторских листов. Редактором журнала в это время являлась Азарнова Берта Давыдовна (1909 или 1910–2000; в замужестве Бухалёва), заместителем редактора — Елагин Владимир Дмитриевич (1915–1964), по образованию — преподаватель русского языка и литературы. Отношения, сложившиеся у Платонова с редакцией журнала, проявлявшей активную заинтересованность в публикации рассказов писателя, были достаточно теплыми, о чем свидетельствуют сохранившиеся письма Елагина к Платонову конца 1930–х — начала 1940–х гг.

С. 254.«Она смотрела на раскинувшиеся поля — первый раз в жизни она поняла, что счастье человека заключено в работе». —Цитируется рассказ Бокова «Дорога» (с. 27).

…….брат… во многом имел свое понятие». —Цитируется рассказ «Дорога» (с. 26).

…«говорили о работе, о городах, виденных ими, несмотря на молодые годы каждого». —Цитируется рассказ «Дорога» (с. 25).

С. 255.…«Дуся вспомнила, как в раннем детстве — ушла опять в сенцы и заснула последняя». —Цитируется рассказ «Дорога» (с. 27).

…он поймет, что быть поэтом в прозе для прозаика еще мало… —В последующем Боков полностью посвятил себя поэтическому творчеству; на его стихи написаны широко известные песни «Оренбургский пуховый платок», «На побывку едет молодой моряк», «На Мамаевом кургане тишина» и др.

С. 255–256.…«внуку моему Борюшке». — «к себе под подушку и — подумал: «Не придет утром бабка… ”» —Цитируется с элементами пересказа финал рассказа Осеевой «Бабка» (с. 39).

С. 256.«Приходил к Борьке товарищ. —Снашей бабушкой всегда здороваются и свои, и чужие, она у нас главная». —Цитируется рассказ «Бабка» (с. 37).

…«- Наша бабка лучше всех, а живет хуже всех — никто о ней не заботится…» —Цитируется рассказ «Бабка» (с. 38).

«ЗЕМЛЯ В ЯРМЕ» — ПОВЕСТЬ ВАНДЫ ВАСИЛЕВСКОЙ(с. 257). —ЛО.1939. № 22. С. 28–33. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

А —автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 83–95).

Μ —машинопись с авторской и редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 96–107).

Литературное обозрение. 1939. № 22. С. 28–33.

Датируется сентябрем 1939 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 15 октября 1939 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Василевская В.Земля в ярме / пер. с польск. Е. Гонзаго; предисл. Μ. Маркушевича. Μ.: Гослитиздат, 1939. 280 с. Тираж 25 000. Цена 1 руб. 75 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Между автографом и сделанной с него в редакции «Литературного обозрения» машинописью существуют незначительные разночтения, которые изначально были в невыявленном источнике; ср.: «Анна, будет борцом»(А) —«Анна, станет борцом»(Μ);«дело идет… к повороту вещей»(А) —«дело идет к перелому вещей»(Μ);«Но теперь мольба и отчаяние народа, изображенного Василевской…»(А) —«И мы знаем: мольба, отчаяние людей, изображенных Василевской…»(Μ).Машинопись содержит только одно авторское исправление, остальная правка принадлежит редактору. Платонов изменил выражение «вымирающая деревня времен фашизма» (наст. изд., с. 259): вместо «фашизма» он вписал «власти пилсудчиков». Эта замена вошла в публикацию. Вся редакторская работа над текстом — небольшие вычеркивания, новые знаки и абзацы, перестановка слов и выражений — также учтена в публикации. Смысловая правка редактора относится только к фрагменту «граф и его семейство уже заражены стремительным глубоким вырождением» (наст. изд., с. 257), где «вырождением» было заменено «недугом».

Ванда Львовна Василевская (1905–1964) — польская и советская писательница, поэт, драматург, сценарист и общественный деятель, лауреат трех Сталинских премий (1943, 1946, 1952). Член ВКП(б) с 1941 г. Депутат Верховного Совета в 1940 г. Будущая писательница родилась в семье известного этнографа, одного из руководителей Польской социалистической партии Леона Василевского, ставшего в 1918 г. министром иностранных дел в первом правительстве «возрожденной» Польши. Она получила прекрасное образование и еще в студенческие годы вступила в партию социалистов. Отец Василевской не питал симпатий ни к царской России, ни к Советскому Союзу. Дочь не разделяла его взглядов, решила уйти из семьи, работала учительницей. Свой писательский путь Василевская начала с увлечения «девичьей» интимной лирикой, затем перешла к публицистике, которой активно занялась с конца 1920–х гг. Серия очерков о городской рабочей бедноте составила ее первую книгу «Облик дня», изданную на русском языке в 1935 г. Следующая ее книга, «Родина», о тяжелой судьбе сельского батрака появилась в СССР годом позже. Василевская жила в это время в Варшаве и редактировала журнал «Пломык». После оккупации Польши фашистской Германией (1 сентября 1939 г.) она с мужем вместе с многочисленными беженцами отправилась к восточной границе. Путь по разоренной стране Василевская описала в одном из своих очерков: «Все превратилось в развалины, рухнуло, и обманутый народ идет по дорогам на восток. Рабочие в оборванной одежде, крестьяне с узлами в руках, трудящаяся интеллигенция с обмотками на ногах»(Василевская В.На Восток! // Правда. 1939. 27 окт. С. 2). 17 сентября 1939 г. на территорию Польши вступила Красная армия; писательница оказалась на землях Западной Белоруссии и Западной Украины, присоединенных к СССР. Она жила в Киеве, где редактировала газету «За советскую Украину». В годы Великой Отечественной войны стала военным корреспондентом и получила звание полковника. (Информация дается по:КЛЭ, 1; Усиевич Е.Ванда Василевская: критико–биографический очерк. Μ., 1953;Венгеров Л.Ванда Василевская: критико–биографический очерк. Μ., 1955.)

Повесть «Земля в ярме» сначала публиковалась в сокращении в журнале «Интернациональная литература» (1938. № 9); отдельной книгой — примерно год спустя. В начале 1939 г. вышло первое издание, на которое отозвался Платонов, а в декабре — второе со статьей Василевской «На Восток!». В предисловии подробно рассказывалось, на фоне каких исторических событий разворачиваются события в книге. Описанное Василевской обнищание крестьян произошло вследствие «парцелляции» — аграрной реформы, проведенной в Польше после народных волнений 1918–1920 гг. Крестьяне получали излишки помещичьей земли на невыгодных условиях: они должны были в течение сорока лет выплачивать проценты по банковской ссуде. В повести даны яркие образы этих новых землевладельцев, пытающихся вырастить жалкий урожай на совершенно истощенной почве. Лучшие земли остались во владении богачей. Μ. Маркушевич так характеризует эту ситуацию: «В фашистской Польше против народа направлена вся система государственной власти, довершающая разорение крестьян различными податями, многообразными поборами, непосильными налогами» (с. 5).

Первой откликнулась на выход повести Василевской газета «Правда», особо подчеркивая реалистичность воссозданных картин постепенного разорения крестьян, от безысходности теряющих человеческий облик: «Убогую жизнь польской деревни Ванда Василевская изображает, как подлинный художник–реалист. В книге нет прикрас, нет слащавого «народолюбия». Повседневная нищета, волчьи законы собственнического общества ожесточили крестьян. Из–за куска хлеба, из–за горсти зерна вспыхивают ссоры и драки»(Книпович Е.«Земля в ярме» // Правда. 1938. 26 ноября. С. 4). Несмотря на признание заслуг Василевской в том, что она изобразила в повести нарастание крестьянского движения, когда в финале доведенные до крайности люди поджигают усадьбу помещика, критики указали на существенный, по их мнению, недостаток произведения. Так, Маркушевич отметил политическую наивность героев книги, которые действуют против господ стихийно, без надежного руководства, т. е. без поддержки пролетариата: «Крестьяне деревни, которая показана в повести «Земля в ярме», отстали от уровня, достигнутого крестьянским движением в Польше в последние годы. В свое время печать сообщала о целом ряде массовых революционных выступлений польского крестьянства в 1933–1936 годах. <…> Крестьянство в Польше становится на путь сближения с рабочим классом, выдвигает требования, направленные не только непосредственно против помещиков, но и всей политики фашистского государства. Крестьянские выступления вызвали 25 августа 1937 года в ряде городов однодневную забастовку солидарности рабочих» (с. 9). Рецензент «Правды» также указывала на этот мировоззренческий просчет молодой писательницы: «Роман «Земля в ярме» правдиво изображает жизнь современной польской деревни. Но всей правды о польском крестьянине Ванда Василевская все же не увидела. <…> Разрозненные, неорганизованные выступления крестьян в Польше сменяются за последние годы массовой, организованной борьбой»(Книпович Е.«Земля в ярме» // Правда. 1938. 26 ноября. С. 4).

Эти суждения о книге Василевской были высказаны до того, как советские войска вступили на польскую территорию. Новая политическая ситуация повлияла и на восприятие «Земли в ярме». Критика заговорила об актуальности и своевременности повести, рекомендуя ознакомиться с ней каждому. Изложенные в повести факты издевательства властей над простым населением оказались для критиков важнее литературных образов. Книга приобрела значение актуального политического и идеологического документа. Именно политическая составляющая теперь определяет поток отзывов на повесть Василевской и их интонацию. «Литературная газета» печатает восторженный отзыв писателя и журналиста В. Финка: «Материя, из которой он [роман] создан, поражает, захватывает, волнует вне зависимости от литературной формы, найденной автором, от ее качеств и недостатков. <…> Польская деревня предстает в книге Василевской с самых разнообразных сторон; читателя буквально охватывает оторопь от сознания, что такая страшная жизнь развертывается не в крепостную эпоху, а в наши дни, и не среди племен Центральной Африки, а в Европе, в одном из так называемых культурных государств»(Финк В.«Земля в ярме» //ЛГ.1939. 26 сент. С. 2).Я.Эйдельман был поражен описанием неимоверных страданий, выпавших на долю героев книги Василевской: «Картины Дантова «Ада» не мрачнее той действительности, которую показывает книга, рисующая бесправие и нищету народных масс, унижение человеческого достоинства, подлое и циничное хозяйничание озверелых рабовладельцев»(Эйдельман Я.Освобожденная земля // Московский большевик. 1939. 22 сент. С. 2). Ф. Куликова эмоционально прокомментировала показанное в повести отсутствие перспектив для подрастающего поколения: «В книге Ванды Василевской мы находим яркие иллюстрации страшной нужды молодежи, жуткого состояния просвещения в Польше. Известно, что более 10 миллионов польского населения неграмотно. Сотни тысяч детей школьного возраста лишены возможности посещать школу»(Куликова Ф.«Земля в ярме» //К. пр.1939. 20 сент. С. 4). Г. Мирошниченко пришел к следующему заключению, далекому от дел литературных: «Книга Ванды Василевской раскрывает полную неустойчивость режима панской Польши. Она помогает понять причины ее распада, помогает понять, почему угнетенные народы с такой беспредельной радостью встретили приход доблестных частей нашей Красной Армии, принесшей им освобождение»(Мирошниченко Г.«Земля в ярме» //Лит. современник.1939. № 9. С. 148).

Большинство критиков, начиная с первой рецензии в «Правде», называли «Землю в ярме» романом, хотя в предисловии к отдельному изданию говорится о повести. Платонов так же, вслед за автором предисловия, использует это жанровое определение.

С. 257.«Граф осторожно… спустился вниз, стараясь не встретиться с Зузой. Невыносима была мысль, что пришлось бы увидеть ее плоское одутловатое лицо, водянистые глаза, глуповатую усмешку ее толстых губ». —Цитируется глава I (с. 17).

…граф не сознает потери чувства реальности в самом себе — и еще более страстно, уже сладострастно, ненавидит нищие деревни, существующие за чертою его обильных полей… —В рецензии Ф. Куликовой также говорится о мрачном образе графа Острженьского: «…в бессильной звериной злобе графа как бы воплотились обреченность, нежизнеспособность, банкротство правящих классов панской Польши»(Куликова Ф.«Земля в ярме» //К пр.1939. 20 сент. С. 4).

С. 257–258.Но — «из далекого мира, тонущего в голубом просторе, шла… в эту сторону, к Калинам (деревне), следовательно, приближалась к Острженю» некая Анна, молодая беременная крестьянка — Эта страница повести — одна из сильнейших в произведении… —Цитируется глава I (с. 19). Пояснение в скобках принадлежит Платонову. Многие критики выделяли сцену родов Анны. Так, Куликова приводит ее в начале своей рецензии в качестве иллюстрации тяжелой жизни польских крестьян (см.:Куликова Ф.«Земля в ярме» //К. пр.1939. 20 сент. С. 4).

С. 258.…«мальчики в рубашонках, в дырявых штанишках стояли уже в нескольких шагах и смотрели». «Маленький карапуз нагнулся, поднял камень — Камень вырвался из маленькой руки и попал в ногу. Анна вскрикнула. Вслед за этим последовал второй удар». —Цитируется глава I (с. 26).

А ныне — уже за пределами повести Василевской — Острженьский и другие имели полную возможность убедиться в правоте Анны, поддержанной Красной Армией. —Каждый из рецензентов «Земли в ярме» так или иначе напоминал об освобождении советскими войсками земель Западной Украины и Западной Белоруссии в сентябре 1939 г. Например, Куликова писала: «В эти большие дни, когда советский народ протянул руку братской помощи единородным украинцам и белорусам, томящимся в тяжелой неволе у польских панов, в эти дни, когда с восторгом и ликованием встречают наши братья своих освободителей — доблестную родную Красную Армию, книга Ванды Василевской «Земля в ярме» звучит особенно сильно»(Куликова Ф.«Земля в ярме» //К пр.1939. 20 сент. С. 4).

…«- Бесплодным песком проклял господь эту землю — Суму на плечи — и по миру!» —Цитируется глава XI (с. 266).

…«-Либо мы, либо он». «Изнеможенные, почернелые, изъеденные нищетой мужицкие лица дышали величием». —Цитируется глава XI (с. 273).

С. 258–259.…«забыла в эту минуту обо всем: о камнях, что швыряли в нее ребятишки на дороге — Впервые стояла она в толпе баб, как равная среди равных, как своя»… —Цитируется глава XI (с. 268).

С. 259.«Она лежала на самом верху нагруженного воза, лицом кверху. — Черные сгустки крови облепили волосы». —Цитируется глава XI (с. 277–278).

…«в пленительной лазури утопали дни — роились мушки, жучки, оводы»; «прибужские земли, зеленые, золотые, лазурные земли нищеты и голода». —Цитируется глава II (с. 38).

…почти весь видимый мир занял граф Острженьский — у него лучшая, изобильная земля, у него вода, у него леса, но в его лесах нельзя сорвать ни гриба, ни ягоды, ни былинки, хотя это добро все едино пропадает прахом. —В повести описаны жестокие эпизоды наказания крестьян за посягательство на панскую собственность. Один из них, наиболее яркий, приводит в своей статьеЯ.Эйдельман: «Особенно жестока была расправа с крестьянами, которые имели смелость охотиться в господском лесу. Помещик поймал на месте «преступления» крестьянина Радзюка, расставлявшего в зарослях капканы для зайцев. «Радзюк шел бледный, как мертвец, а по графу Острженьскому ничего не было видно. Он спокойно считал капканы. А потом — так и так. Выбирай, брат: суд или наказание на месте». Дома у крестьянина было четверо ребят и больная жена. На справедливость панского суда рассчитывать не приходилось. И Радзюк выбрал наказание на месте. «Четыре ореховые гибкие лозы обломал лесник Станик. Двести ударов получил распростертый на снегу Радзюк. Потом граф Острженьский ушел с лесником. А Радзюк долго лежал, уткнувшись лицом в снег, и, наконец, со стоном пополз на четвереньках домой. Кровь падала на снег и тотчас же замерзала»»(Эйдельман Я.Освобожденная земля // Московский большевик. 1939. 22 сент. С. 2).

Он ограблен, истощен, обескровлен, все стихии природы выпущены против него, но он находит в себе силу сопротивления бедствиям в виде взаимопомощи бедняков. —Платонов обращает здесь внимание на эпизод, когда жители деревень, некогда принадлежавших графам Острженьским, помогают погорельцам, собирают целый воз продуктов и одежды. В предисловии Маркушевича также отмечается этот акт крестьянского милосердия: «Но тем более ярко выделяются на этом фоне совсем другие явления крестьянского быта. Крестьянки деревни Калины по очереди помогают друг другу полоть лен. Когда случился пожар в деревне Бржеги, крестьяне всей округи дружно помогают погорельцам, отдают им последние крохи своего добра. Они делают это не только из желания помочь впавшим в нужду соседям, но чтобы показать помещику, что крестьяне могут обойтись без него, если они поддерживают друг друга» (с. 7).

С. 260.Повесть Василевской и с литературной точки зрения имеет энциклопедическое строение: автор стремится изобразить все стороны крестьянской жизни, поэтому в повести нет сюжета в обычном смысле… —В повести прослеживаются судьбы нескольких крестьянских семей, каждую из которых преследуют свои беды. Все повествование объединено общим сюжетом — это противостояние графа с его обширной усадьбой и роскошным дворцом и жителей нескольких нищающих деревень. Василевская детально воспроизводит различные события из крестьянской жизни: ловлю рыбы, занятия в сельской школе, воскресный день в костеле, сбор ракушек для корма свиньям и т. д.

Некоторым скрепляющим средством — для правильного, фиксированного развития действия — является образ сельского учителя Винцента — он, дескать, приобретает способность двигаться вперед с народом лишь в силу мировых катаклизмов, когда и камни двигаются и почти приобретают сознание. —В предисловии Маркушевича подчеркивается особое значение, какое отведено в повести фигурам двух сельских учителей — Винценту и Сташке. На взгляд критика, они нашли бы применение своим силам в едином антифашистском фронте: «Винцент, вначале пассивный наблюдатель деревенской жизни, под влиянием своего коллеги — деятельной, тесно связанной с крестьянами учительницы Сташки — все больше проникается сочувствием к крестьянству. Хотя учитель Винцент все еще остается непоследовательным, не знает порой, примкнуть ли к крестьянам или встать на сторону властей, но логика событий заставляет его признать справедливость крестьянских требований» (с. 10).

…«- С какой стати? Я не тронулась бы отсюда ни за какие сокровища в мире. — я здесь уже каку себя дома…» —Цитируется глава VI (с. 156).

С. 261.…назовем еще старого Мыдляржа, молодого Зелинского (убитого холуями Острженьского и затем растерзанного собаками), старого Плыцяка… —Перечисляя героев повести, Платонов ошибся: подстарым Мыдляржемон имел в виду старика Матуса. Жизнь Матуса описана в повести как типичная судьба старика в польской крестьянской семье: он находится на положении приживальщика в избе сына, невестка попрекает его куском хлеба и в конце концов выгоняет из дому побираться по дорогам. Этот запоминающийся образ отметили и другие критики.Старый Плыцякпоявляется в эпизоде политической сходки, на которой деревенская молодежь читает книгу Шимона Конарского (1808–1839) «Речи о том, как сделать свою родину счастливой», ведет беседы о свободе и всеобщем равенстве и т. п. Критику Книпович этот эпизод показался идеологически неправильным: «Крестьяне, тайно собирающиеся по вечерам у старого Плыцяка, читают наивные брошюры почти столетней давности. Но разве эти брошюры научили польское крестьянство тем методам борьбы, к которым оно пришло сегодня?»(Книпович Е.«Земля в ярме» // Правда. 1938. 26 ноября. С. 4).

НЕ УГАШАЙТЕ ДУХА! (По поводу рассказов В. Козина)(с. 262). —ЛК.1940. № 2. С. 106–116. В разделе «Критика». Под заглавием «О рассказах В. Козина». Подпись:А. Фирсов.

Источники текста:

Автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 431. Л. 1–40. Подпись:Ф. Человеков).

Литературный критик. 1940. № 2. С. 106–116.

Датируется ноябрем 1939 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 28 января 1940 г.).

Печатается по автографу с учетом некоторых исправлений вЛК.

В автографе статьи в нескольких местах без знака вставки или замены над строкой вписаны новые варианты слов, к которым Платонов, скорее всего, вернулся в не дошедшей до нас машинописи. Например, в предложении «Добровольное вступление в Красную Армию для Кулагина не событие…» (наст. изд., с. 265) словосочетание «сытную пищу» вписано над фразой «с расчетом на добрые харчи и прочие, более острые удовольствия» (л. 11). При публикации в журнале этот фрагмент был исправлен с учетом варианта в автографе: «…с расчетом на сытную пищу, теплый ночлег и на прочие, более острые удовольствия»(ЛК.С. 109). В предложении «Источник происхождения этического…» (наст. изд., с. 270) без зачеркивания первоначального варианта в автографе проведена правка: «эти избыточные силы возбуждают в нем две внешние причины» на «эти избыточные силы производятся двумя внешними причинами» (л. 25) — в тексте «Литературного критика» стало: «эти избыточные силы производятся, возбуждаются в нем двумя внешними причинами»(ЛК.С. 113). Большой фрагмент, посвященный статье Козина: «Интересно одно публицистическое высказывание В. Козина — чтобы заблуждение не было столь откровенно обнажено» (наст. изд., с. 272–273), был написан позже, при работе Платонова над машинописью, от которой сохранилась рукописная вставка с пометой: «Вставка (I–III) к стр. 18» (л. 38). Кроме того, перед публикацией в текст была внесена правка, часть которой, очевидно, принадлежит Платонову. Перед абзацем «Источник происхождения этического, общественно–полезного качества в натуре Кулагина совершенно очевиден — едва ли бы задержался там надолго, он ушел бы немедленно» (наст. изд., с. 270) в журнале появился новый фрагмент, авторство которого не вызывает сомнения: «Такая деятельность Кулагина, соединенная с его духовным развитием, сама по себе могла бы быть темой для рассказа, но автор этот материал использовал лишь как подсобную обстановку, как «вспомогательное оборудование» для другой темы — для изображения сексуальной натуры Кулагина. Автор прошел мимо действительно серьезной темы, отдав предпочтение своему заблуждению, что половое влечение — единственное и главное основание человеческого характера и важнейшая директива нашего поведения»(ЛК.С. 113). Подобная правка учитывается в подготовленном тексте.

При публикации статьи в «Литературном критике» отказались от авторского заглавия, отсылающего к Первому посланию к Фессалоникийцам святого апостола Павла («Духа не угашайте. Пророчества не уничижайте. Все испытывайте, хорошего держитесь»; 1 Фес. 5:19–21). Статью напечатали под заглавием «О рассказах В. Козина» и со многими сокращениями. Так, финальная часть, посвященная рассказу «Солдатский театр»: «Все написанное нами выше — Пусть принимают» (наст. изд., с. 274–275), в журнальный текст не вошла. Сокращены были и другие фрагменты: «…не в силах разгадать своей действительно маленькой головой — едва ли у матери Скутова были груди, как у Екатерины Великой» (наст. изд., с. 263); «Здесь для нас технически неясно — от механического износа снаружи?» (наст. изд., с. 265); «Автор здесь способен вызвать у читателя эмоциональную зависть к Кулагину — Плохо знают жизнь оба эти человека: и политрук, и тот, кто написал про него в рассказе» (наст. изд., с. 266); «Соблазн здесь действительно имеется — удачно занимается положительным строительством нового мира» (наст. изд., с. 269); «Искусство всегда «отмыкает» человека — наслаждения совсем другого качества, чем у Кулагина» (наст. изд., с. 273); «…хотя бы для того, чтобы заблуждение не было столь откровенно обнажено» (наст. изд., с. 273) и др. Предложение «Можно, конечно, если принять раннее развитие похоти за первоначальный источник будущего социального оптимизма, если затрудненную, пока что, половую необходимость считать серьезной литературной темой» (наст. изд., с. 263) в тексте «Литературного критика» изменилось: «Можно, конечно, если затрудненное пока что удовлетворение половой необходимости художник считает серьезной литературной темой»(ЛК.С. 107). Абзац «Не знаем. Но дело тут не в семье, а в Метелине — ради которого социалистический народ работает сейчас с таким напряжением» (наст. изд., с. 272) сократился до одного предложения: «Понятно, что эти мысли Метелина о коммунизме — мысли пошляка, вкладывающего в представление о будущем исключительно «постельный» смысл»(ЛК. С.115). В предложении «Интересно одно публицистическое высказывание…» (наст. изд., с. 272) развернутое рассуждение о статье Козина: «…доказывающее одно из двух следующих положений — потому что он не понимает современной действительности и назначения литературного искусства» стало короче: «…доказывающее, что автор не понимает современной действительности и назначения литературного искусства»(ЛК. С.115). Вместо «Искусство не наслажденческая, онанистическая самоцель — оно противоположно этим человеческим склонностям» (наст. изд., с. 272–273) появилось «Искусство не наслажденческая, единоличная самоцель — оно противоположно этому масштабу и не измеряется им»(ЛК. С.115).

Некоторая правка, возможно, вызвана желанием редактора нивелировать тему страдания: так, в предложении «Последнее, — что нельзя привыкнуть к голоду, — верно, но — ужас перед всяким, даже небольшим, страданием — неверные, вредные свойства человека» (наст. изд., с. 265) вместо «перед всяким, даже небольшим страданием» стало «перед всякими трудностями»(ЛК.С. 109); в предложении «Не в том дело, что нам нужен человек–страдалец, а в том, чтобы человек мог выносить страдания — чтобы человек приобрел себе способность преодолевать любую трудность или страдание…» (наст. изд., с. 265) выражение «преодолевать любую трудность или страдание» исправлено на «преодолевать любые трудности»(ЛК. С.109); в предложении «И эти социальные типы — враждебными новому типу коммунистического человека, которого со столь большим, жертвенным напряжением воспитывает советская действительность» (наст. изд., с. 268) прилагательное «жертвенным» заменено на «терпеливым»(ЛК.С. 111). В текст была внесена и другая, менее существенная правка, в том числе в пунктуацию и деление на абзацы.

Владимир Романович Козин (1898–1967) — писатель, прозаик; печатался также под псевдонимами Козиненко, В. К., Ром Вальдов и др. Родился в Ростове–на–Дону. В 1918 г. окончил Бакинскую гимназию, поступил на агрономический факультет Саратовского университета. В 1920–1922 гг. служил в Красной армии; в 1927 г. окончил сельскохозяйственный факультет Азербайджанского политехнического института. С 1927 по 1932 г. работал зоотехником в Азербайджане, на Северном Кавказе, в Туркменистане. С 1932 г. жил в Москве. О географии своих поездок Козин писал позднее: «В московские годы своей жизни я продолжал путешествовать по своей бесконечной стране. <…> Не раз я бывал на Волге и Дону, в Туркменистане, Казахстане, Чувашии, Грузии, Украине, Крыму, Кабарде, Киргизии, Азербайджане, Армении»(РГАЛИ.Ф. 2859. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 18).

Первая публикация состоялась в 1917 г., первая книга — сборник художественных очерков о Туркмении — «Солнце Лебаба» вышла в 1930 г. Автор послал ее Горькому и получил доброжелательный отзыв: «Книгу Вашу прочитал, — понравилась. Прежде всего: книгам такого типа я придаю серьезнейшее, социально–педагогическое значение, ибо нахожу, что они отлично служат делу познания нашей действительности и вообще познанию разношерстной, пестрой нашей страны»(Горький Μ.Полн. собр. соч. Письма: в 24 т. Т. 20. Μ., 2018. С. 223). Козин признавался: «Моя литературная родина — Туркмения, страна пустынь и знойных оазисов. <…> В Туркмении я созрел как будущий писатель и начал жадно, не торопясь, писать, покинув ее»(РГАЛИ.Ф. 2859. Оп. 1. Ед. хр. 92. Л. 20). Следом выходят книги «Цвет пустыни» (1932) — «правдивая, интересная и глубокая книга о советской пустыне» (Вокруг света. 1933. № 2. С. 24), «Взволнованная страна», «Вожак» (1933). Участники вечера туркменской культуры в Москве в октябре 1932 г. говорили о «высокой художественности рассказов Козина, их политической заостренности и насыщенности интернационализмом»(РГАЛИ.Ф. 2859. Оп. 1. Ед. хр. 394. Л. 1; опубл.:Роженцева Е. А.Туркмения в письмах и записных книжках А. Платонова и В. Козина // Текстологический временник. Кн. 3. Μ., 2018. С. 295). В немногочисленных откликах на книги рецензенты поддержали начинающего автора: похвалили за богатство фактического материала(Бороздин И.Без прикрас и лакировки //ЛГ.1933. 17 янв. С. 3), за теплоту и убедительность образов, выразительность и живость языка, новизну тематики: «…он впервые показал в художественной литературе, как туркмены борются за построение социализма»(Гольцев В.О Козине и проблемах краеведческого очерка //ЛК.1933. № 5. С. 133).

Платонова с Козиным связывали непростые отношения. Они вместе входили в состав бригады писателей, работавшей в Туркмении весной 1934 г., — Платонов упомянул о Козине в письме к жене и сыну из Ашхабада (см.:Письма.С. 361), а также в записной книжке этого периода: «Время героизма и время жулья, ловкачества, вранья, стихийного самопохваленья, авантюризма и т. д. Все эти Трабские, Тришины, Козины etc…»(Записные книжки.С. 143). Козин бывал в доме Платоновых, оказывал знаки внимания Марии Александровне, написал ей письмо из Ашхабада (см.:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 3. Ед. хр. 68. Л. 1–1 об.). В альманах «Айдинг–Гюнлер» (1934), выпущенный к десятилетию Туркменистана, вошли рассказ Платонова «Такыр» и «пьеса для чтения» Козина «Конская кровь».

Рассказы Козина, посвященные «людям советского Туркменистана»(ЛО.1939. № 18. С. 61) и составившие цикл «Рассказы о просторе», печатались в 1930–х гг. в газетах и журналах («Литературная газета», «Огонек», «Наши достижения», «Колхозник», «Молодая гвардия», «30 дней», «Красная новь»), частично вошли в сборники «Путешествие за стадом» (1938), «Солдатский театр» (1939) и «Повесть многих лет» (1940). Водной из автобиографий Козин писал: «Лишь к 1937 году я почувствовал, что умею писать более или менее кратко, точно, пластично, жизнерадостно — и начал печатать в журнале «Красная новь» свои «Рассказы о просторе». Они печатались из года в год — до 1942 года. В 1938 и в 1940 годах они частично вышли в свет, в издательстве «Советский писатель», двумя отдельными книгами «Путешествие за стадом» и «Повесть многих лет»»(РГАЛИ.Ф. 2859. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 17). Весной 1939 г. Козин был принят в Союз советских писателей (см.: В президиуме Союза советских писателей //ЛГ.1939. 5 апр. С. 6).

Ко времени написания статьи Платонова в печати появилось много откликов на «Рассказы о просторе». Отмечая ценность свежего и хорошо знакомого автору материала, рецензенты поднимали вопросы о литературных традициях, о жанре, языке, стиле произведений Козина, говорили о примитивизме его героев, спорили о значительности тем и глубине идей. По словам писателя, ««Рассказы о просторе» вызвали много воодушевленных отзывов; писали о моей наблюдательности, выразительности и своеобразии, поэтичности моей прозы, новом жанре и открытии нового солнечного мира, называли меня мастером новеллы и слова, мастером диалога и пейзажа, упрекали — и справедливо — в том, что я лишь слегка касаюсь больших общественных тем»(РГАЛИ.Ф. 2859. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 18). Активное участие в обсуждении творчества Козина приняли журналы «Литературный критик» и «Литературное обозрение».

Публикацию рассказов в журнале «Красная новь» приветствовала «Литературная газета» рецензией А. Макаренко, который тепло отозвался об их «суровой, лаконичной простоте», «сдержанной, благородной манере» талантливого автора, его умении заставить читателя полюбить пустыню(Макаренко А.Рассказы о простой жизни //ЛГ.1937. 20 авг. С. 2). Указав на небрежность писателя в некоторых эпизодах, Макаренко посоветовал Козину перейти «к темам более сложным и социально широким», поскольку при всей художественности описаний «это все–таки примитивная жизнь» (там же). Писатель и критик С. Гехт недостатки «Рассказов о просторе» объяснил их «гибридной» природой: это уже не очерки, но еще не полноценные художественные произведения. Искусны картины быта и пейзаж, но слишком холодно и безучастно рассказывает автор о своих героях, увлекается мелким и незначительным в ущерб глубине идеи, убедительности образов и стройности сюжета, в результате — «рассказа не получилось, это какие–то части рассказа, отдельные его элементы, целого не образующие…»(Гехт С.Очерки и рассказы Владимира Козина //ЛК.1938. № 6. С. 230, 231). «Бессюжетность», описательность, «отрывочность» «Рассказов о просторе», их близость к очеркам отмечены и в рецензии А. Эрлиха: такие рассказы, лишенные сюжета и «внутреннего движения», слабее воздействуют на читателя, зачастую оставляя его равнодушным. «Однотонными и односторонними» получились, по мнению рецензента, и многие персонажи, в том числе центральный герой цикла — Кулагин (см.:Эрлих А.«Рассказы о просторе» //ЛГ.1938. 30 июля. С. 5). А. Адалис, напротив, печатание «Рассказов о просторе» в «Красной нови» назвала редкой удачей журнала, давшего, по ее мнению, немного ценных произведений в 1937 г.(Адалис А.Об одном толстом журнале // Известия. 1938. 5 февр. С. 3).

После выхода сборника «Путешествие за стадом» критик «Литературного обозрения» признал сильное эмоциональное воздействие книги на читателя, теплоту и любовь автора к пустыне, при этом персонажей рассказов Козина А. Рагозин назвал людьми духовно ограниченными, малоинтересными и примитивными. Такую обедненность образов он объяснил «чрезмерной лаконичностью и скупостью изобразительных средств» автора, его «спокойной и холодной работой ума»: «Автор скользит над душевной жизнью своих героев… Порой кажется, что его герои просто не способны к настоящим глубоким чувствам…»; «Герои Козина полнее всего раскрываются перед читателем лишь тогда, когда они могут наесться, напиться и расстелить перины»(Рагозин А.«Путешествие за стадом» //ЛО.1939. № 8. С. 14, 15). Писатель Μ. Лоскутов, тоже бывавший в Туркмении и писавший о ней, наоборот, в простоте и будничности козинских описаний, в «фривольном сюжете», скупости изобразительных средств увидел «нечто большее и, быть может, даже «героическое», как героична жизнь людей, брошенных работой в бескрайние будни окраин»(Лоскутов Μ.Цвет пустыни //ЛГ.1939. 10 апр. С. 4). На статью Лоскутова, написанную «в трудном жанре импрессионистической критики», иронично отозвался «Литературный критик» (см.: Ласки на ходу //ЛК.1939. № 5–6. С. 290. Подпись:А. С.).

Выступая на заключительном заседании президиума и актива ССП, посвященном вопросам критики, А. Фадеев предложил с большим вниманием отнестись к оригинальному творчеству Козина: «До сих пор не получил должной оценки такой своеобразный писатель, как Козин с его «Рассказами о просторе», а ведь у автора — свое, неповторимое лицо, свое отношение к людям, вещам, свой язык» (Из речи тов. Фадеева //ЛГ.1939. 6 мая. С. 6). Этот призыв был подхвачен в печати: «Владимир Козин принадлежит к числу писателей, недостаточно оцененных нашей критикой»(Яковлев В.Рассказы о просторе //ВМ.1939. 20 июля. С. 3; см. также:Нагорный С.Значение героического //ЛГ.1939. 5 сент. С. 6). В поисках нового и оригинального в советской литературе к рассказам Козина обратился известный критик В. Перцов, вынесший неоднозначную оценку его творчеству: с одной стороны, краткость, лаконизм, «изобразительная экономия» в рассказе «Солдатский театр», с другой стороны, незавершенность, отсутствие цельности в других произведениях(Перцов В.Поиски нового //ЛГ.1939. 10 авг. С. 3). На статью Перцова полемически откликнулся В. Гоффеншефер: «Ведь это же не что иное, как профанация высокого понятия нового в советской литературе и советской действительности!»(Гоффеншефер В.О чувстве нового и о новых чувствах //ЛК.1940. № 3–4. С. 191; см. также примеч. к с. 273). Вопрос о новаторстве Козина положительно решил Μ. Левидов, по мнению которого, писатель создал «новый жанр в условиях социалистической культуры»(Левидов Мих.Отклики и впечатления // Знамя. 1939. № 10–11. С. 311).

Незадолго до публикации статьи Платонова, в разгар борьбы против журнала (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 578–584) «Литературный критик» резко отозвался о творчестве Козина в контексте общей дискуссии о критике: «Если вспомнить упреки, которые делали товарищи из руководства ССП по адресу критики в 1939 году, то окажется, что больше всего было обвинений в неумении ценить подлинное новаторство. «До сих пор, — писал, например, тов. Фадеев, — не получил должной оценки такой своеобразный писатель, как Козин с его «Рассказами о просторе», а ведь у автора — свое, неповторимое лицо, свое отношение к людям, вещам, свой язык». Можно подумать, что речь идет о действительно незаурядном литературном явлении, а не о претенциозных по стилю, идейно пошлых по содержанию рассказах Козина, возрождающего в нашей литературе арцыбашевщину» (Дневник критика //ЛК.1940. № 1. С. 162).

После выхода номера журнала со статьей Платонова в записной книжке Козина появилась запись: «Москва. Тверской бульвар. 25. Лит. Критик. Розенталь. Народу нравятся цитаты статьи Фирсова, цитат много, статья хорошая, веселая, сердечный привет автору. Влад. Козин»(РГАЛИ.Ф. 2859. Оп. 1. Ед. хр. 150. Л. 94).

И. Гринберг, ранее сочувственно написавший о творчестве Козина в «Литературном современнике» (см.: По страницам рассказов //Лит. современник.1939. № 12. С. 205), теперь, после статьи Платонова и выхода новой книги Козина, дал в «Литературном обозрении» иную оценку его рассказам, увидев неразрешенное противоречие между человечностью и «патологической животностью его героев»(Гринберг И.«Повесть многих лет» (книга В. Козина) //ЛО.1940. № 22. С. 23): «…любовь героев Козина на деле оказывается вовсе не таким чистым и глубоким чувством, как они пытаются нас уверить. Их страсть в действительности носит ясно выраженный животный характер»; «В реакциях персонажей Козина очень мало человеческого» (там же, с. 21, 23). Еще более жесткие формулировки прозвучали в «Правде». Для заглавия обличительной статьи ее автор, возможно, также знакомый с готовящимся к публикации текстом Платонова, использовал тезис Фадеева о «неповторимом лице В. Козина» — с тем, чтобы опровергнуть это утверждение, говоря о пошлых сюжетах, «болезненном пристрастии» автора «к описанию голых людей», о развратных, циничных, безнравственных героях, которые не могут служить примером для подражания(Геевский И.Неповторимое лицо В. Козина // Правда. 1940. 13 ноября. С. 4). Со страниц главной газеты страны прозвучало обвинение в адрес не только автора, но и редакций журнала «Красная новь» и издательства «Советский писатель», печатавших его произведения, а также «малотребовательных» критиков, до сих пор не давших «должной оценки» его творчеству.

Итоги дискуссии о творчестве Козина были подведены на вечере, состоявшемся 21 декабря 1940 г. в московском клубе советских писателей. Присутствовали сам автор, а также писатели и критики: А. Фадеев, Ф. Левин, С. Гехт, В. Кожевников, Μ. Левидов, А. Дерман и др. Платонова на встрече не было, но его статья, а также публикация в газете «Правда» во многом определили ход полемики: «Здесь не суд и не адвокатура. Было несколько статей тов. Фирсова и Геевского, и тут люди высказывают свое мнение», — отметил С. Гехт(РГАЛИ.Ф. 2859. Оп. 1. Ед. хр. 398. С. 58. Далее стенограмма цитируется по этому источнику с указанием имени выступавшего и номера страницы). Многие участники выразили свое несогласие со статьей Платонова, некоторые особенно эмоционально: «…Федор Маркович, когда я прочитал в редактируемом вами журнале статью о Козине, которая, якобы, становится на стражу чистоты, защищает чистоту от грязи, то у меня было впечатление, что я вывалялся в зловонной грязи, и я думаю, что до конца дней своих не навертеть Козину в своих рассказах столько грязи, сколько было наворочено в этой одной статье. Насколько она несправедлива…»(Дерман А.С. 33). На близких к платоновским позициях стоял редактор журнала Ф. Левин, подтвердивший верность прозвучавших в статье Платонова оценок.

Главной темой диспута стал вопрос о героях Козина — считать ли их людьми интеллектуальными и духовно богатыми или ограниченными и примитивными: «Одни говорят, что Козин не уважает человека, что люди у него бледные, другие, наоборот, чувствуют глубокое уважение к человеку…»(Аджимян.С. 56). Критики, положительно оценивающие образы героев, говорили о чеховской традиции в рассказах Козина — за внешней простотой описаний и незначительностью слов персонажей в подтексте скрываются важные смыслы, для восприятия которых требуется особая чуткость читателя: «…интеллектуализм его героев не в разговорах»(Левидов Мих.С. 23); «Все время ощущается мной, что в его рассказах идет всегда второй подводный ход», и если читатель «не почувствует второго плана, то рассказы Козина покажутся плохими и неинтересными»(Фадеев А.С. 43, 48). Оппоненты возражали: «…действительный смысл слов его героев представляет их людьми чрезвычайно примитивными»(Левин Ф.С. 61, 62).

Ожесточенный спор вызвал «уклон в сексуальность» в рассказах Козина: «Это такая тонкая область, что малейшая измена вкусу становится отвратительной»(Гехт С.С. 10); «…о любви может писать только поэт… если нет поэтического отношения к любви, то получается скверная наигранность. И в этом можно упрекнуть Козина»(Левин Ф.С. 17); «…у него абсолютно здоровое, абсолютно яркое чувство»; «человеческая любовь — чудесная вещь, если она нормальная»; «Называть это уклоном в сексуальность — неправильно»(Левидов Мих.С. 26–27); «Тут изображен секс у настоящего советского человека, а не у паразита общества, не у разложившегося человека»(Дерман А.С. 33); «Он сам не имеет чувства меры, и редактора, и в том числе я, которые его печатали, эту мысль не додумали до конца. Его нужно было в некоторых моментах остановить. Он иногда впадает в чрезмерно грубые, примитивные характеристики…»(Фадеев А.С. 50).

С. 262.Владимир Козин опубликовал «Рассказы о просторе». —Под общим заглавием «Рассказы о просторе» произведения Козина печатались в журнале «Красная новь». Отдельные рассказы публиковались в других периодических изданиях без названия цикла. Рассказы входили в сборники «Путешествие за стадом» (Μ.: Советский писатель, 1938), «Солдатский театр» (Μ.: Правда, 1939), «Повесть многих лет» (Μ.: Советский писатель, 1940). По–видимому, в период написания статьи Платонова книга Козина «Рассказы о просторе» готовилась в Гослитиздате — см. анонс в сентябрьском номере журнала «Литературное обозрение»: «Гослитиздат выпускает книгу Владимира Козина «Рассказы о просторе»» (Новости литературы и искусства //ЛО.1939. № 18. С. 61). Однако издание по каким–то причинам не состоялось. В это же время в издательстве «Советский писатель» шла работа над сборником Козина «Повесть многих лет», о подготовке которого также сообщалось в «Литературном обозрении»(ЛО.1939. № 19. С. 63; о выходе книги см.:ЛО.1940. № 15. С. 60). В статье Платонов обращается к рассказам, опубликованным в журналах: «Красная новь» (1938. № 12; 1939. № 1), «Молодая гвардия» (1939. № 8), «30 дней» (1939. № 8–9).

В одном из этих рассказов — в «Кораблекрушении»… —Рассказ «Кораблекрушение» был напечатан в журнале «Красная новь» (1939. № 1), вошел в сборник «Повесть многих лет» (1940).

…«- Я все на тебя смотрел, как ты ешь, — вилкой или ножом. — А свою не любишь?»; «- Что ее любить — Мамка всегда с животом ходит; живот большой, а голова все такая же маленькая, голова не растет». —Цитируется рассказ «Кораблекрушение»(Кр. новь.1939. № 1. С. 87).

С. 263.…«Половину прочитал, непонятно: все несчастные, так не бывает!» —Цитируется рассказ «Кораблекрушение»(Кр. новь.1939. № 1. С. 87).

…«- Я (говорит Скутов)… купеческую дочку грамоте обучаю. Дура такая, даже весело; шестнадцать лет, а груди, каку Екатерины Великой». —Цитируется рассказ «Кораблекрушение»(Кр. новь.1939. № 1. С. 88). Пояснение в скобках принадлежит Платонову. На эти фрагменты обращает внимание и автор статьи в «Правде»: «Персонажи Козина еще с детства оказываются циниками. Таковы рассуждения маленького Скутова о своих родителях и о купеческой дочке, которую он обучает грамоте»(Геевский И.Неповторимое лицо В. Козина // Правда. 1940. 13 ноября. С. 4).

В рассказе «Разные времена» отец Кулагина, показывая сыну–подростку Девичью Башню в Баку, объясняет мальчику: «Есть легенда, что с башни бросилась в море дочь хана, с которой хан хотел насладиться. — не верь легендам, верь башням, сынок!»… —Цитируется рассказ «Разные времена»(Кр. новь.1939. № 1. С. 89–90).Девичья Башня —памятник архитектуры г. Баку, «наиболее грандиозная и значительная по размерам» башня, находящаяся «на территории старого города»(Дадашев С., Усейнов Μ.Архитектурные памятники Баку. Μ., 1946. С. 35). Герой Козина рассказывает об известной народной легенде, связанной с Девичьей Башней, «с которой будто бы бросилась дочь хана, доведенная до отчаяния сластолюбием папаши»(Асеев Н.Саол Баку //ЛГ.1935. 31 дек. С. 5). Сюжет этого предания был положен в основу балета «Девичья башня» (см.:Глан Д.Первый азербайджанский балет//Сов. искусство.1940. 9 февр. С. 1).

С. 264.…«Город на богатствах был разноплеменный, разноречивый — центр часто бледнел от осторожных движений окраин». —Цитируется рассказ «Разные времена»(Кр. новь.1939. № 1. С. 90).

…Кулагин покидает город и вскоре становится «бродягой, не помнящим ни отца, ни матери». —Цитируется рассказ «Разные времена»(Кр. новь.1939. № 1. С. 91).

Мальчик становится бродягой из–за голода; он с легким сердцем покидает, быть может навсегда, своих голодающих родителей, не желая мучиться вместе с ними: натура юного авантюриста совершенно не выносит голода или прочего страдания, ей естественно свойственно лишь влечение к удовольствию и наслаждению, заглушающее все привязанности, все другие, кроме непосредственно физиологических, человеческие чувства. —Этот фрагмент статьи Платонова вызвал особо оживленную реакцию критиков, присутствующих на вечере Козина. Дерман цитирование статьи сопровождал насмешливыми комментариями: «(Сам он, можно подумать, сыт, а бросил голодных родителей.) <…> (Понимаете, какое воспитание, пятнадцатилетний мальчик не желает мучиться вместе с ними.)С места. —Какой подлец! «Натура юного авантюриста»(смех)«совсем не выносит голода»(смех).<…> Почему об этом нельзя говорить без возмущения? Потому что мы, критики, и я в том числе, мы за это страдаем, часть тех ударов, которые мы получаем, бывает за одного такого критика. Мы очень часто за них отвечаем, и нет тех гневных слов, которыми нужно было бы это заклеймить»(Дерман А.С. 34–35). Выступление Дермана поддержал и другой участник обсуждения: «15–летний парень, конечно, не хочет умирать и бежит от тех условий, в которых живут родители. К этому нельзя подойти с точки зрения воспитания современного ребенка. Такой рассудочный метод критики в нашей литературе имеется, и против этого следует выступать и говорить»(Аджимян.С. 55).

…«Самарские степи обильны, Кулагин в поисках сытного хлеба днем бродил от хутора к хутору — если последних новостей не хватало, он их выдумывал — за хлеб и ради удивления». —Цитируется рассказ «Разные времена»(Кр. новь.1939. №1. С. 91).

С. 265.«В начале осени Кулагин два раза покорно вымок под дождем, после третьего раза решил менять жизнь». —Цитируется рассказ «Разные времена»(Кр. новь.1939. № 1. С. 91).

«Он пришел на советский хутор — и попросил работенку: свиньям варить махан или быкам хвосты крутить». —Цитируется рассказ «Разные времена»(Кр. новь.1939. №1. С. 91).

«Войны Кулагин не боялся… он боялся голода, к нему привыкнуть нельзя». —Цитируется рассказ «Разные времена»(Кр. новь.1939. № 1: С. 92).

«Кулагин не знал, что он будет делать завтра — всегда найдутся в степи теплые ометы, сердечные бабы, любопытные мужики». —Цитируется рассказ «Разные времена»(Кр. новь.1939. № 1. С. 92).

«Когда отряд осенью перешел Днепр — шинель скрывала ловко удушенных кур, развешанных вокруг пояса». —Цитируется рассказ «Разные времена»(Кр. новь.1939. №1. С. 93).

…«Кулагин отъелся и начал заглядываться на лукавых молодух, таких грудастых, что их кофточки спереди были в заплатах». —Цитируется рассказ «Разные времена»(Кр. новь.1939. № 1. С. 93).

С. 266.…здесь тема из литературной области перешла в район интересов «мышиных жеребчиков». — «Мышиный жеребчик» —старый, сухой щеголь и волокита(Даль).См., например, в «Мертвых душах» Гоголя: «Он непринужденно и ловко разменялся с некоторыми из дам приятными словами, подходил к той и другой дробным, мелким шагом, или, как говорят, семенил ножками, как обыкновенно делают маленькие старички–щеголи на высоких каблуках, называемые мышиными жеребчиками…»(Гоголь Н. В.Собрание сочинений. Μ.: Гослитиздат, 1936. С. 529; имеется в библиотеке Платонова:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 218).

…«Однажды, на постое у чернобровой Ганьки, Кулагин ночью скрутил в клети шеи петуху и курочке»; «После такого кавалерского обеда Ганька разрумянилась, прилегла на постель и, смеясь, поманила к себе Кулагина…»; «Ганька была высокогруда и криклива». —Цитируются фрагменты рассказа «Разные времена»(Кр. новь.1939. № 1. С. 93).

«Он (политрук) был добрый человек, страшной силы — Он знал жизнь, как она есть…» —Цитируется рассказ «Разные времена»(Кр. новь.1939. № 1. С. 93). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

«Васька был молодой веселый мерин — Он был ленив и уважал жизнь без седла, чтобы не было на нем никаких обязанностей». —Цитируется рассказ «Разные времена»(Кр. новь.1939. № 1. С. 94).

…автор, несомненно знающий не только зоотехнику, но отчасти и военное дело… —И зоотехника, и военное дело — детали биографии Козина. См. об этом в автобиографиях и воспоминаниях писателя: «…в 1920 году поступил добровольно в Красную Армию, был в пехотных частях VI армии на юге Украины, участвовал в качестве рядового бойца в операциях под Никополем, в походе к Черному морю… В 1921 году, находясь на военной береговой службе, был агрономом Каспийского Военного Флота… В 1922 году был демобилизован, работал инструктором сельского хозяйства в Азербайджане — и в том же году поступил студентом на сельскохозяйственный факультет Азербайджанского политехнического института в г. Баку…»(РГАЛИ.Ф. 2859. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 3–3 об.). Козин писал, что по окончании института в 1928 г. он «публично защитил дипломную работу об однокопытных Азербайджана, получил звание ученого агронома и совершил полунаучное путешествие по конским заводам, зоотехническим станциям и племенным рассадникам Советской Страны: Аскания–Нова, Ленинград, Москва, Воронеж, Орловский и Хреновской конские заводы. После этого я стал работать зоотехником–овцеводом в Азербайджане, потом — на Северном Кавказе. Раннею весной 1929 года я уехал в Туркменистан специализироваться по каракулеводству, много ездил по туркменским пустыням и оазисам, печатал научные исследования о бурдалыкском каракуле…»(РГАЛИ.Ф. 2859. Оп. 1. Ед. хр. 23. Л. 15–16). Вопросам животноводства посвящены статьи Козина, печатавшиеся в 1920–х гг. в журналах «Экономический вестник Азербайджана», «Народное хозяйство Закавказья», «Вестник животноводства». О своей «первой» профессии писатель рассказывал на страницах журнала «Наши достижения» (см.:Козин В.Мое седло //Наши дост.1933. № 1. С. 87).

Этот профессиональный и жизненный опыт писателя критики признавали ценным: «Владимир Козин пришел в литературу из зоотехников и знал, каков цвет пустыни. Писательский путь В. Козина — лишнее подтверждение полезности внелитературной, вернее, долитературной профессии для писателя. Она дала ему точку зрения, крепкое и самостоятельное отношение к жизни и к литературе»(Лоскутов Μ.Цвет пустыни //ЛГ.1939. 10 апр. С. 4); «…в нашей литературе этого не было, не было писателя, который бы взял уверенно тему зоотехники и агрономии и систематически об этом пишет. В этом смысле Козин очень интересный»(Левидов Мих. С. 27).

…нигде — в этом боевом эпизоде — не показывает для ошеломления читателя излишка своих знаний. Например, он только один раз употребил выражение «на рысях», тогда как другой автор не преминул бы здесь упомянуть и «фронтальный удар», и «охват», и где–нибудь поместил бы еще вдобавок «наморси». —Выражение «на рысях» используется в рассказе «Разные времена» при описании отступления красноармейцев, теснимых врангелевской конницей: «Все понеслось по широкой дороге над Днепром, штабные подводы перемешались с кавалерией, артиллерия на рысях обгоняла пехоту по обочине дороги…»(Кр. новь.1939. № 1. С. 95).Фронтальный удар —удар, наносимый по фронту боевого расположения противника.Охват —форма маневра с целью выхода во фланг группировке противника.Наморси —начальник морских сил. В другом рассказе, «В серой гимнастерке», Козин использует это наименование и в краткой, и в полной форме: «Штаб начальника морских сил помещался в особняке…»; «Арцедопуло занимал квартиру в чистом переулке, недалеко от штаба наморси»(Кр. новь.1939. № 1. С. 99).

С. 267.«После трех тифов, перенесенных на соломе, в бараке»… —Цитируется рассказ «В серой гимнастерке»(Кр. новь.1939. № 1. С. 95). Рассказ вошел также в сборник «Повесть многих лет» (1940).

«Бывший комбриг сказал: — Счастливого пути, Андрюша. — и уехал на своем боевом иноходце в исполнительный комитет». —Цитируется рассказ «В серой гимнастерке»(Кр. новь.1939. № 1. С. 95).

«- Едете? — сказала жена командира — Поздно, Андрюша!» —Цитируется рассказ «В серой гимнастерке»(Кр. новь.1939. № 1. С. 95–96).

…«неграмотная была, рыбачка, читать ее научил… но здорова — тебе с ней, Андрюшка, не справиться». —Цитируется рассказ «В серой гимнастерке»(Кр. новь.1939. № 1. С. 97).

«Истопили баню — он остался с Марфушей вдвоем». —Цитируется рассказ «В серой гимнастерке»(Кр. новь.1939. № 1. С. 97).

«Кулагин вошел в родную подворотню, поднялся по грязной лестнице и постучал в дверь с любопытством, без особенных чувств». —Цитируется рассказ «В серой гимнастерке»(Кр. новь.1939. № ЕС. 98).

С. 268.…в этом вся работа писателя, если он инженер, то есть созидатель, человеческих душ, а не их разрушитель… —Отсылка к известному определению писателей как «инженеров человеческих душ», ставшему популярным благодаря И. В. Сталину.

…причем в наше время всякое низведение человека, всякая профанация его образа облегчает работу тем силам, которые стараются размолоть человечество в империалистической войне — ликвидировать все результаты исторической культуры. — Это все визы на право истребления людей. —Этой теме посвящена статья Платонова ««О ликвидации» человечества (По поводу романа Карела Чапека «Война с саламандрами»)» (1938); см. с. 154–174 наст. изд., а также примеч. к статье: с. 754–765 наст. изд.

С. 269.В рассказе «Помидоры». —Рассказ «Помидоры» опубликован в журнале «Молодая гвардия» (1939. № 8); вошел также в сборник «Повесть многих лет» (1940). Ранняя редакция рассказа под названием «Любовь к помидорам» была напечатана в журнале «Колхозник» (1935. № 10. С. 42–59).

…«У нее было большое легкое тело». —Цитируется рассказ «Помидоры»(МГ.1939. №8. С. 75).

…«расстегивал на спине Марины английскую булавку»… —Цитируется рассказ «Помидоры» (МГ.1939. № 8. С. 75).

«Он хотел простой девичьей ласки, которую не знал; его беспокоил избыток силы…» —Цитируется рассказ «Помидоры» (МГ.1939. № 8. С. 75).

…«Она стояла над быстрой водой, закинув руки за голову». —Цитируется рассказ «Помидоры» (МГ.1939. № 8. С. 77).

…он уже заметил «округлые локти и яркий рот» этой девушки. «Она стянула до пояса платье — Под старой яблоней лежал мерин. Спина у девушки блестела». —Цитируется рассказ «Помидоры» (МГ.1939. № 8. С. 77).

С. 269–270.А «под чинарой сидела Елена (та мывшаяся девушка) и улыбалась»… —Цитируется рассказ «Помидоры» (МГ.1939. № 8. С. 79). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 270.Взволнованный Кулагин «в тот день… один разрыхлил междурядья на всей площади, занятой помидорами, и вечером наколол столько дров»… —Цитируется рассказ «Помидоры» (МГ.1939. № 8. С. 79).

Ясно, что такая механическая, грубо животная этика не может служить непосредственным материалом для создания глубокого человеческого характера… —О примитивности козинских героев и физиологизме образов см. в выступлениях критиков: «…даже Метелин й зоотехник Кулагин не избежали признаков примитивности» (Макаренко А.Рассказы о простой жизни //ЛГ.1937. 20 авг. С. 2); «Туп и скотоподобен Кулагин в «Помидорах». <…> Но в «Помидорах» перед нами красивое, здоровое животное, не более. Легко, без переживаний и без сомнений, переходит он от женщины к женщине, и никакая мысль, никакое человеческое чувство не рождаются при этом в его мозгу, способном лишь на самые примитивные, самые элементарные реакции» (Гринберг И.«Повесть многих лет» //ЛО.1940. № 22. С. 21, 22); «Биология порой торжествует у Козина. Животное торжествует над человеком, нарушая, а иногда разрушая жажду простора душевного, жажду жить полными, цельными, глубокими чувствами» (Пакентрейгер С.Новелла настроений; см.:РГАЛИ.Ф. 2859. Оп. 1. Ед. хр. 409. Л. 15); «Это люди невероятно бедной жизни, примитивных эмоций, и любовь их страшно примитивна»(Левин Ф.С. 18).

…таких, к примеру, как Фальстаф, Яго, наш Иудушка Головлев… — Фальстаф —комический персонаж пьес У. Шекспира «Генрих IV» и «Виндзорские насмешницы»;Яго —главный отрицательный персонаж трагедии У. Шекспира «Отелло»;Иудушка Головлев —герой романа М. Е. Салтыкова–Щедрина «Господа Головлевы».

С. 271.«Ляля, — сказал (Елене) Кулагин, — не могу я все время ходить вокруг вас на носках, как в пороховом складе! — К вам нельзя и прикоснуться… — Прикасаться совсем не нужно. Любите так», — говорит Елена… —Цитируется рассказ «Помидоры» (МГ.1939. № 8. С. 90). Пояснение в скобках, принадлежащее Платонову, неверное: в рассказе две героини — Елена, жена агронома, и Ляля — племянница ученого–садовода. В цитируемом фрагменте речь идет о Ляле.

…«- Не смейте больше приходить». «- Пожалуйста», — соглашается Кулагин. —Цитируется рассказ «Помидоры» (МГ.1939. № 8. С. 90).

…Кулагин «любил только Марину. Она была взволнованной, необычайной» — «- Ну, прощай! — ответил Кулагин». — «вышел в сад, погладил мерина и поцеловал его между глаз. — Прощай!» —Цитируется рассказ «Помидоры»(МГ.1939. №8. С. 93).

В рассказе «Вдвоем»… —Рассказ «Вдвоем» опубликован в журнале «30 дней» (1939. № 8–9; в этом же номере — рассказ Платонова «Свет жизни»). Сохранился экземпляр журнала с пометами Платонова на страницах с рассказом Козина (подробнее см. ниже).

Метелин–Кулагин теперь ответработник… — Метелин —директор совхоза.

…но странное ощущение остается от этого ответработника, от его быта и частного поведения: он мог бы быть английским колониальным чиновником в Индии, настолько гнетуще действуют сытая жизнь, мелкие интересы и сексуальная спертость воздуха рассказа. —См. в финале рассказа: «Метелин кутил в Энабаде. Он остановился в большой гостинице с колоннами… Метелин пил пятидесятишестиградусную водку и, потный, отяжелевший, плясал, как умел, румбу с молодой женщиной, полгода назад потерявшей своего первого мужа» (30 дней. 1939. № 8–9. С. 22). Нравственный облик советских работников — Метелина и Кулагина — вызывал недоумение и у критиков: «Можно подумать, что Козин описывает не советскую действительность и советских людей, а пьяных купчиков в «Яре»»(Геевский И.Неповторимое лицо В. Козина // Правда. 1940. 13 ноября. С. 4), и у простых читателей, см. в одном из писем: «Образы, особенно зоотехника Кулагина, автору не удались. Зоотехник вышел какой–то особенный. Все время пьет и выпивает, закусывает да кушает, когда же он работает. <…> Зоотехник не вышел, он не типизирует нашего советского зоотехника»(РГАЛИ.Ф. 2859. Оп. 1. Ед. хр. 380. Л. 13, 15).

С. 272.…(«Жадный, глупый», — подумала она о муже), Метелин увидел на улице Наталью Петриченко и «с удовольствием посмотрел на голые, сильные ноги Наташи». —Цитируется рассказ «Вдвоем» (30 дней. 1939. № 8–9. С. 16).

…«У Наташи Петриченко было сильное белое тело». —Цитируется рассказ «Вдвоем» (30 дней. 1939. № 8–9. С. 18).

Как обычно, Метелин сходится с Наташей; но жену свою он тоже продолжает любить с неослабной энергией, так что человек устроился обильно. —В экземпляре журнала «30 дней» напротив слов Метелина о том, что Наташа у него «по силе чувства — вторая», Платонов, подчеркнув слова «по силе чувства», записал на полях: «По силе «котла»!» (30 дней. 1939. № 8–9. С. 19; здесь и далее цит. по фотокопии, местонахождение этого экземпляра не установлено).

Изредка у Метелина появляются мысли о коммунизме — он «сочно поцеловал жену в губы, сытно поужинал и лег в постель… Засыпая, он сказал ей: — При коммунизме семьи не будет». —Цитируется рассказ «Вдвоем» (30 дней. 1939. № 8–9. С. 18). Этот фрагмент статьи Платонова Левин зачитывал на вечере Козина с таким комментарием: «Это место очень характерное: Метелин, ложась спать, говорит «при коммунизме семьи не будет». Вот весь подход Метелина и Кулагина. Это люди, которые чрезвычайно пошло себя ведут, у которых все основано на примитивно взятом влечении к жизни. <…> Я не протестую, чтобы люди выступали время от времени с речью о будущей жизни, дело в том, чтобы само их отношение к жизни было опосредствованно тем багажом умственным, который они в себе несут»(Левин Ф. С.63–64).

Интересно одно публицистическое высказывание В. Козина («Единство слова и чувства», «Литературная газета», №63)… —Статья В. Козина «Единство слова и чувства» опубликована в «Литературной газете» (1939. 15 ноября. С. 3).

…автор — не понимает современной действительности и назначения литературного искусства. —На это суждение Платонова Козин откликнулся эмоциональной записью в записной книжке: «Писать уродливые статьи вот подлинное назначение литературного искусства / Фирсов»(РГАЛИ.Ф. 2859. Оп. 1. Ед. хр. 150. Л. 93 об.).

В. Козин пишет в своей статье (по поводу стихов С. Маркова)… —Статья Козина посвящена двум стихотворениям Сергея Николаевича Маркова (1906–1979), опубликованным в № 7 журнала «Красная новь» (1939): «Рябинин–город», «Письмо в Джаркент».

…они (стихи) «созданы чувством необходимости одного человека и будут жить до тех пор, пока будут нужны хотя бы одному человеку». —Цитируется статья В. Козина «Единство слова и чувства»(ЛГ.1939. 15 ноября. С. 3).

С. 273.«Разве, — пишет далее В. Козин, — людям наших возможностей не нужна поэзия, более откровенная и обширная?..» —Цитируется статья В. Козина «Единство слова и чувства»(ЛГ.1939. 15 ноября. С. 3).

С. 273–274.В формальном отношении рассказы В. Козина являются подражательным подобием произведений Эрнеста Хемингуэя: та же лаконичность стиля и острая энергия диалогов. — «Через несколько минут она подошла к постели одетая и тронула Метелина за плечо. — Проклятая жизнь!» Можно найти соответствующие места у Хемингуэя, хотя бы в романе «Иметь и не иметь». —Цитируется рассказ «Вдвоем» (30 дней. 1939. № 8–9. С. 1920). В экземпляре журнала с пометами Платонова этот диалог отчеркнут, на полях рукой Платонова сделана запись: «Хемингуэй» (там же, с. 20). О романе Хемингуэя«Иметь и не иметь»см. статью «Разрушение хижины одинокого человека (По поводу романов Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!» и «Иметь и не иметь»)» (1938), с. 207–222 наст. изд. Сравнивая художественную манеру Козина и Хемингуэя, критики указывали на недостатки произведений советского писателя: «…в манере много того же, что есть у Хемингуэя, люди разговаривают о пустяках, а за этим стоят другие вещи. Соединение прямой эмоции с грубой, резкой характеристикой или фразой. <…> Но Хемингуэй тоньше, чище по языку…»(Фадеев А. С.49); «Кулагин это не герой Хемингуэя. Они ушли от американцев, но не дошли до советских людей»(Левин Ф.С. 65).

С. 274.…но его оригинальность, как мы могли убедиться из многих приведенных цитат, хуже подражания. —Полемичная отсылка к высказыванию Фадеева о «неповторимом лице» «своеобразного писателя» Козина(ЛГ.1939. 6 мая. С. 6).

Все написанное нами выше, однако, не относится к рассказу «Солдатский театр»… —Рассказ «Солдатский театр» опубликован в журнале «Красная новь» (1938. № 12); под заглавием «Два часа» напечатан в «Колхознике» (1939. № 2); вошел в сборники «Солдатский театр» (1939), «Повесть многих лет» (1940). Критика хвалебно отзывалась о рассказе: «Рассказ «Солдатский театр» едва ли не самый лучший в «Повести многих лет» Владимира Козина. <…> …Эти восемь страничек дают такое сильное, такое яркое и правдивое изображение старой, царской армии и положения солдата в ней, какого не дают иные тома»(Викторов В.Новеллы Козина. «Повесть многих лет»// ВМ.1940. 29 июля. С. 3). Высокую оценку рассказу дал В. Перцов: «Это маленький шедевр, о котором можно было бы сказать многое, как о явлении нового советского искусства»(Перцов В.Поиски нового // ЛГ.1939. 10 авг. С. 3), на что язвительно ответил В. Гоффеншефер: «Немногого требует, однако, Перцов от шедевра нового советского искусства!»(Гоффеншефер В.О чувстве нового и о новых чувствах //ЛК.1940. № 3–4. С. 190). Вероятно, положительная оценка рассказа «Солдатский театр» противоречила позиции «Литературного критика», поэтому в редакции журнала решили сократить соответствующий фрагмент в статье Платонова.

«Дверь в кабинет капитана осталась приоткрытой. — Довольна? — веселым голосом спросил капитан, засмеялся и закашлялся». — Живулькин «пошатнулся и упал лицом на пол». —Цитируется рассказ «Солдатский театр»(Кр. новь.1938. №12. С. 104).

С. 275.…по слову Гоголя, «Россия такая чудная страна, что если скажешь об одном коллежском асессоре, то все коллежские асессоры, от Риги до Камчатки, непременно примут на свой счет». —Цитируется повесть Н. В. Гоголя «Нос»; в источнике: «…Россия такая чудная земля…»(Гоголь Н. В.Собрание сочинений. Μ.: Гослитиздат, 1936. С. 250).

«В ПОИСКАХ РОДИНЫ»(с. 276). —ЛО.1940. № 2. С. 8–11. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 18–31. Под заглавием ««В поисках родины» — Арт. Ершов»).

Машинопись с редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 32–37).

Литературное обозрение. 1940. № 2. С. 8–11.

Датируется началом декабря 1939 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 25 декабря 1939 г.).

Печатается по автографу с исправлением заглавия поЛО.

Рецензируемое издание:

Ершов А. ИВ поисках родины. Рассказы. 1910–1937. Новосибирск: Новосибирское областное издательство, 1939. 172 с. Тираж 5000. Цена 3 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

В автографе ниже заглавия, в скобках, приведены выходные данные книги. ВЛОполные библиографические сведения о книге традиционно помещены внизу первой страницы публикации.

В машинописи, в верхнем левом углу проставлены подписи редактора и корректора: «Ф. Левин», «корр. В. Скворцов». В ходе редакционной подготовки к печати в текст не было внесено каких–либо значимых смысловых исправлений. Единственное существенное сокращение было произведено самим Платоновым еще в автографе. После абзаца «В чем была причина такого бедствия — «корягой пашет, а ногтем жнет»» (наст. изд., с. 277) были вычеркнуты авторские рассуждения: «Крестьянское переселение при капитализме стало одним из способов разорения народа и умерщвления его. Переселение, в конечном счете, давало новых работников промышленности, добавляло бродяг и нищих на большие дороги, увеличивало число покойников в земле и лишь некоторая часть переселившихся прочно оставалась на новой родине и обживала ее».

Артемий Ильич Ершов (1887–1943) — прозаик, чья литературная деятельность началась в 1909 г. Наиболее продуктивными для его творчества оказались 1909–1914 годы, когда и было написано большинство рассказов и очерков. Проживая некоторое время в Омске, Ершов был близок с группой омских писателей: Ф. Березовским, А. Сорокиным, Н. Феоктистовым, В. Соколовым (Митричем) и др., которые оказывали ему поддержку, помогая развитию писательских способностей. Произведения Ершова в основном представляли собой зарисовки и заметки путешествующего наблюдателя. После революции из–под пера Ершова выходили очерки, инсценировки, агитпьесы. Работая в сфере кооперации, писатель создал ряд произведений на эту тему; также, выступая как пропагандист, выпускал пьесы о коллективизации, первой пятилетке, на антирелигиозные темы. Собирая материал в рабочих поездках, Ершов писал книги о сельском хозяйстве и промышленности советской Сибири (например, «Одна из двух (Барнаульский меланжевый комбинат)», 1933).

История подготовки к изданию сборника «В поисках родины» неизвестна; книга была подписана к печати в декабре 1938 г. Рассказ, давший название всей книге, может, вероятно, считаться вершиной творчества Ершова. Еще в 1913 г. этот текст, имевший тогда заглавие «В земле обетованной», был отобран для «Сибирского сборника», составленного из произведений литераторов–сибиряков. Рукописи были отосланы на Капри Μ. Горькому, принимавшему участие в этом проекте. Сборник в итоге так и не вышел, но в 1914 г. Ершов получил свою рукопись с правкой Горького и заключением: «Рассказу, значительному по теме и по теме — очень удобному для сборника, мешает манерность формы, отсутствие цельности в языке. Требуется много работы над этим»(Ершов А.Пометки на полях рукописи //Сиб. огни.1937. № 3. С. 100–102). Впоследствии Ершов признавал значимость для него критических замечаний Горького: «Я находился тогда под сильным влиянием Леонида Андреева, переняв внешнюю манерность его письма. Отзыв Алексея Максимовича помог мне в значительной мере излечиться от этой болезни» (там же, с. 102). В 1915 г. рассказ в еще непереработанном виде, но под своим окончательным заглавием был напечатан в «первом омском литературном сборнике» «Жертвам войны» (с. 127–167; подпись:Артем),а в 1918 г. вышел отдельной книжкой в Барнауле (библиотека «Сибирский рассвет», № 7).

Рассказ «Анка», получивший высокую оценку Платонова, также публиковался ранее — в альманахе для детей среднего и старшего возраста «Родина» (Новосибирск, 1937).

Отзыв Платонова на книгу Ершова явился следствием его работы (с 25 октября 1938 г.) в новосибирской комиссии, входившей в областную комиссию ССП (под общим руководством А. Караваевой); в эту же группу входили И. Л. Альтман (бригадир), О. В. Перовская, И. Л. Сельвинский, Р. И. Фраерман(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 233. Л. 3). Наряду с аналогичными региональными комиссиями (воронежской, горьковской, иркутской, куйбышевской, орловской, смоленской и др.) новосибирская должна была оказывать творческую поддержку писателям провинции. Работа комиссий шла не столь эффективно, как задумывалось, и 13 ноября 1939 г. для руководства ими было создано бюро областных комиссий(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 165. Л. 2). Довольно скоро, 22 ноября, на повестке дня встал, среди прочего, вопрос о «доукомплектовании» новосибирской комиссии (там же, л. 5). Также, пользуясь тем, что с 10 ноября по 10 декабря в Москве проходили курсы–конференция писателей РСФСР, решено было «организовать встречу иркутских, новосибирских и омских комиссий с писателями, приехавшими из этих областей» (В президиуме ССП //ЛГ.1939. 15 окт. С. 4; Открылись курсы–конференция писателей РСФСР // Там же. 11 ноября. С. 4;РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 165. Л. 5). Встреча действительно состоялась 2 декабря, и в ходе ее представитель новосибирских писателей С. Е. Кожевников выразил огорчение текущей ситуацией: «Новосибирская организация тоже имеет комиссию из Москвы, но она, как комиссия, существует формально… фактически работает только один Альтман. Насколько мне известно, в эту комиссию входит еще Сельвинский, Фраерман и Платонов. Мы были чрезвычайно обрадованы, когда узнали состав этой комиссии. Комиссии областям были преподнесены в готовом виде. Наше мнение не учитывалось. Так вот, комиссия в том виде, как она была составлена для Новосибирска, нас очень обрадовала… Для нас они люди авторитетные. <…> Тов. Альтман не сибиряк, но он заинтересовался нашей литературой. Если Сельвинский заинтересовался, то это надо только приветствовать, а вот Фраерман и Платонов к нам носа не показывают. За все 30 дней, которые мы здесь находимся, Фраерман и Платонов не зашли сюда, не спросили, кто же здесь есть из Новосибирска»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 264. Л. 12). Вполне возможно, что рецензии на книгу Ершова, а позднее и на книгу П. Кучияка (см. с. 294301 наст. изд.) были написаны по результатам последующего общения Платонова с новосибирскими писателями.

С. 276.Из этого мы предполагаем, что А. Ершов издавна имел еще и вторую профессию… —По завершении учебы Ершов получил звание учителя начальной школы.

Гарин–МихайловскийНиколай Георгиевич (1852–1906) — русский инженер, писатель и путешественник. Участвовал в качестве инженера в строительстве участков Самаро–Златоустовской, Западно–Сибирской железных дорог, а также проводил изыскательские работы по неосуществленному проекту южнобережной электрической дороги Ялта — Севастополь.

Обратник —переселенец, желающий вернуться обратно на родину.

Переселение,переселенчество — добровольное перемещение сельского населения в России в XIX — начале XX в. на постоянное жительство в малонаселенные окраинные районы, разрешенное или поощряемое правительством. Переселенчество получило особенно большое развитие с началом столыпинской реформы (1906–1917). Тема миграции сельского населения в дореволюционной России (переселенчество, отходничество и т. п.) вызвала неизменный интерес самого Платонова, начиная с 1920–х гг.

…«Далече? — поинтересовался Лаврентий — Вот и надумал я назад». —Цитируется рассказ «В поисках родины» (с. 9–10).

С. 277.«С осени (говорит Филипп) — сам не свой стал… Крыши, слышь, раскрывать стали… — Беда пришла, и упал духом Никон». —Цитируется, с купюрами, рассказ «В тупике» (с. 47). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Крыши, слышь, раскрывать стали… —То есть снимать солому, покрывающую избу, на корм скоту.

С. 278.«Прибегла ко мне зачем–то… — Куда я сам–то, старый?» —Цитируется рассказ «В тупике» (с. 48).

Успенский ГлебИванович (1843–1902) — русский писатель и публицист, близкий к народническому движению. Широкую известность в свое время получили написанные Успенским в 1888 и 1889 гг. очерки о переселенцах Западной Сибири и Башкирии, вошедшие затем в цикл «Поездки к переселенцам» (1888).

Японская война —Русско–японская война 1904–1905 гг.; велась Российской и Японской империями за господство над стратегически и экономически важными районами Дальнего Востока, завершилась поражением России.

«Тогда Игнатий решился на крайнюю меру. — Перед богом ответишь!» —Цитируется рассказ «Просветители» (с. 61–62).

С. 279.Рассказы «Старик», «Причина», «Портфель» и «Конфуз бригадира Филимонова»… —Перечисленные рассказы датированы в книге, соответственно, 1916, 1931, 1934, 1935 гг.

Но наибольшее значение в сборнике имеет рассказ «Анка»… —Столь высокая оценка этого рассказа не была само собой разумеющейся. Так, один из московских рецензентов новосибирского сборника «Родина» без каких–либо сомнений отнес рассказ к числу неудачных: «Вряд ли такой сюжет заинтересует советского подростка… он пережил свои дни и нынче звучит, как анахронизм. <…> Ни с точки зрения познавательной, ни с точки зрения педагогической нет решительно никакой нужды возрождать тему о беспризорности»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 178. Л. 6).

«Анка шагала за отцом — по милости и доброте зрячих». —Цитируется рассказ «Анка» (с. 131).

…«встретили артистку Дроздову (Анку) — не ускользнули от внимательных зрителей». —Цитируется рассказ «Анка» (с. 171). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

…«не отрываясь, смотрела на артистку. — «Зачем тебя я, милый мой, узнала — русская песня» — голос слепой нищенки Анки, поющей на базаре». —Цитируется рассказ «Анка» (с. 171).

«Зачем тебя я, милый мой, узнала» —романс на слова неизвестного автора, приписывается композитору А. Дюбюку.

НОВЫЙ РУССО(с. 281). — Литературная Россия. 1967. 1 дек. С. 10–11. Под заглавием «Серая Сова» (в сокращении); Размышления читателя. Μ.: Советский писатель, 1970. С. 203–219.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 102. Л. 41–79).

M1 —машинопись с авторской правкой(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 33. Л. 24–45).

М2 —два экземпляра машинописи одной закладки(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 33. С. 1–23;ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 429. Л. 1–23).

Датируется декабрем 1939 г. — январем 1940 г.

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Серая Сова (Вэша Куоннезин) / пересказ с англ. Μ. Пришвина. Μ.; Л.: Детиздат, 1939. 256 с. Тираж 15 000. Цена 4 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Неизвестно, что послужило поводом для написания статьи «Новый Руссо» и для какого издания она предназначалась. Статья побывала в нескольких редакциях; от пребывания в одной из них на полях первой страницы автографа остались записи, сделанные в машбюро: в левом верхнем углу «Это к 22/11»; сверху «2 экз<емпляра>»; в правом верхнем углу: «№ 134 — 21 стр.». Известно также, что Платонов посылал статью в журнал «Новый мир», из которого получил отрицательный ответ с такой мотивировкой: «Мы только что напечатали большую работу о Пришвине, давать еще статью о нем не будем. 14 июля 1940 г. Зав. отделом критики А. Воложенин»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 24). Количество сохранившихся машинописей статьи (две с числом страниц, отличных от указанных на автографе) говорит о том, что могли быть и другие издания.

Датировка статьи декабрем 1939 г. — январем 1940 г. объясняется тем, что ее исходная тема связана с празднованием 150–летия Французской буржуазной революции в июле 1939 г.; к этому событию была приурочена публикация пьесы Р. Роллана «Робеспьер» (см. примеч. к статье ниже), о которой пишет Платонов; также летом 1939 г. вышла книга, которой в основном и посвящена статья «Новый Руссо» — «Серая Сова» (подписана к печати 29 мая 1939 г.). В то же время самая ранняя дата на относящихся к статье документах (см. выше) говорит о том, что одна из ее машинописей была сделана в феврале 1940 г.

В автографе две пагинации: исходная «1–39» исправлена на «41–79» в результате объединения Платоновым автографов трех статей: «Агония», «Новый Руссо» и «О «ликвидации» человечества», — и введения в них единой пагинации; с какой целью это было сделано, неизвестно.

Сохранившиеся машинописи принадлежат двум разным закладкам:M1(один экземпляр, первый), с авторской правкой карандашом и адресом автора на последней странице, имеет пагинацию: 1–22;М2(два экземпляра, ни один из которых не является первым) имеет пагинацию: 1–23. Один экземплярМ2содержит незначительные пометы карандашом, другой — исправление опечаток, сокращение цитат и подрисовку плохо пропечатанных букв (чернилами, почерк М. Ал. Платоновой); на экземпляреМ2 спометами М. Ал. Платоновой три пагинации: 1–23 (машинописная, зачеркнута), 198–220 (чернилами, зачеркнута) и 1–23 (карандашом). Обе машинописи,M1иМ2,сделаны, вероятно, с автографа: каждая из них не воспроизводит опечаток другой и имеет свои. Правка, которую Платонов внес вM1,относилась в основном к погрешностям машинистки, но было и несколько незначительных исправлений в его собственном тексте.

При подготовке текста к публикации в настоящем издании были внесены следующие исправления: «…решилась его будущая героическая судьба» исправлено на «…решалась…» (поМ1),«Книга будет названа «Исчезающей Границей»…» на «Книга будет названа «Исчезающая Граница»…».

Серая Сова (1888–1938) — известный под этим именем канадский писатель–натуралист и анималист, защитник природы; настоящее имя — Арчибальд Стэнсфелд Билэйни. Родился в Англии; в школьные годы любил читать о коренном населении Америки и рисовать индейцев на полях книг; приехав в Канаду в 1906 г., принялся изучать их язык и традиции. Выдавал себя за сына британца и индианки из племени апачей; свое появление в Канаде объяснял тем, что якобы эмигрировал из США, чтобы присоединиться к племени Ожибве. Стал жить среди индейцев. Принял индейское имя Вэша Куоннезин, «Тот, Кто Охотится По Ночам»; по–английски называл себя Grey Owl, Серая Сова. В 1915 г. завербовался в Канадские Экспедиционные Войска и принял участие в Первой мировой войне, после окончания которой вернулся в Канаду. Был женат несколько раз; четвертым браком (1925–1936), который не был зарегистрирован, — на индианке из племени ирокезов по имени Анахарео, или Онахарео; согласно собственному признанию Серой Совы, она оказала большое влияние на него и его деятельность по защите природы и подтолкнула к писательству. Первые статьи и рассказы Серой Совы были напечатаны в 1931 г. в специальных канадских журналах по охране природы; в том же году вышла его книга «Люди последней границы» (The Men of the Last Frontier), написанная как автобиография, после чего о нем сняли фильм и предложили работу в одном из национальных парков Канады. В 1935 г. появилась вторая книга Серой Совы, «Странники лесных пустынь» (Pilgrims of the Wild), также о начальном периоде жизни будущего писателя в лесах. Серая Сова был популярен как автор многих статей и книг об окружающей природе; выступал с лекциями по всему миру, всегда появлялся в национальной одежде племени Ожибве; работал в Национальных парках Канады. (Информация дается по статье: Grey Owl. Wikipedia.)

Открывателем Серой Совы в СССР стал Μ. Пришвин при следующих обстоятельствах своей собственной биографии, которые получили отражение в прессе: «Когда книга М. М. Пришвина «Жень–Шень» была напечатана в Англии, автор получил оттуда много хвалебных рецензий. В одной из них английский критик… назвал его «родным братом Серой Совы». Заинтересованный М. М. Пришвин узнал, что «Серая Сова» это индеец, живший в глухих канадских лесах и сделавшийся знаменитым писателем» («Брат «Серой Совы»» //ЛГ.1938. 10 февр. С. 6). Узнал об этом Пришвин, заказав и получив из Лондона одну из книг Серой Совы. Присланная книга была на немецком языке — английского Пришвин не знал (см. об этом:Пришвин Μ.Дневники. 1938–1939. СПб., 2010. С. 523). «Книга о бобрах поразила воображение художника–писателя умением… понимать и замечательно описывать жизнь животных» («Брат «Серой Совы»» //ЛГ.1938. 10 февр. С. 6), и Пришвин решил пересказать ее, назвав свою повесть «Серая Сова». Отрывок из нее опубликовала «Литературная газета» (1938. 30 авг.), а затем повесть была напечатана в журнале «Молодая гвардия» (1938. № 9–12) и в следующем году вышла отдельным изданием. Пришвин неоднократно писал об авторе пересказанной им книги то, что прочитал о нем и в чем был абсолютно убежден: «Жил в глухих канадских лесах индеец–охотник «Серая Сова». <…> По радио, проведенному в его жилище, индеец научился английскому языку… Сейчас «Серая Сова» — директор Канадского национального парка»(Пришвин Μ.«Серая Сова» //ЛГ.1938. 30 авг. С. 4). Назвал он наконец и саму пересказанную книгу — в повести «Серая Сова» этой информации нет: «Жизнь индейца Вэша–Куоннезин (Серой Совы), пересказанная… мною в «Молодой гвардии» с его книги «Странники лесных пустынь»… <…> Серая Сова теперь старый, опытный писатель»(Пришвин Μ.Серая Сова //ДЛ.1939. № 5. С. 75). Ко времени написания этих слов Серой Совы уже не было в живых, но этого Пришвин не знал, как не знал и того, что известная всем биография Серой Совы была в определенной степени мистификацией: правда о происхождении канадского писателя–натуралиста открылась позже. Как Пришвин, так и переводчица другого произведения Серой Совы на русский язык, А. Макарова, а с ними и авторы рецензий и все читатели верили в достоверность изложенных Серой Совой фактов (иногда противоречивых) своей биографии: сын шотландца и индианки; вырос среди индейцев, к которым принадлежала его мать; в детстве «благодаря стараниям своей тетки… получил некоторые познания по географии, истории и английскому языку. Еще мальчиком Серая Сова попадает в штат Онтарио, где его выпестовали индейцы — племя Ожибве, к которому принадлежала его мать. <…> Онахарео, индианку племени Ирокезов… выбирает своей подругой и с ней делит радости и горести кочевнической жизни»(Макарова А.Повесть Серой Совы «Саджо и ее бобры» //ДЛ.1939. № 5. С. 76). Издания книг Серой Совы были проиллюстрированы его собственными рисунками и фотографиями, сделанными для фильма о нем, которые воспроизводились и в советских изданиях.

На книгу «Серая Сова» было несколько рецензий, авторы которых отмечают ее связь с творчеством самого Μ. Пришвина и пишут как о «новой книге Пришвина «Серая Сова»», хвалят ее язык: «Книга Серой Совы пересказана Пришвиным великолепным и сочным языком, живо, увлекательно и непосредственно(Евгеньев А.«Серая Сова» (книга Μ. Пришвина) //ЛО.1939. №11. С. 5–9); обращают внимание на черты главного персонажа книги, близкие советским людям и имеющие воспитательное значение для молодого поколения: «Замечательные качества характера Серой Совы — редкое упорство в достижении цели, большая сила воли, готовность всегда встать на защиту слабого — близки и советскому читателю» (Серая Сова // Вожатый. 1939. № 13. С. 30). Сам Пришвин тоже подчеркивает ориентацию своего пересказа на воспитание детей: «Предпринимая издание книги о Серой Сове в Детиздате, я думал о современном юном гражданине, которому в жестокой борьбе с врагами внешними и внутренними необходимо для строительства новой культуры сохранить это «нежное сердце»…»(Пришвин Μ.Серая Сова //ДЛ.1939. № 5. С. 75). В одной из рецензий вывод о воспитательном значении книги дополняется акцентом на ее антикапиталистическом звучании: «Книга «Серая Сова» — не только и не столько книга о бобрах… Это книга о людях, сумевших в условиях капиталистической действительности сохранить свою индивидуальность… Серая Сова и Анахарео пошли особым путем. Они не встали на путь социальной борьбы с прославленной буржуазной цивилизацией и ее последствиями. <…> Но, защищая от представителей капиталистического мира… принадлежащее стране и народу, строя бобровый заповедник, Серая Сова и Анахарео делали большое и прогрессивное дело. <…> «Серая Сова» — книга, раскрывающая и воспитывающая лучшие черты человеческого характера»(Смирнов В.Новая книга Μ. Пришвина // Что читать. 1940. № 2–3. С. 75–76).

С. 281.«Нужно побыть одному — через пятнадцать лет», — размышляет Робеспьер в одиночестве на холмах Монморанси — («Робеспьер», пьеса Ромена Роллана)… —Цитируется второй акт, одиннадцатая картина драмы Р. Роллана «Робеспьер»(Роллан Р.Робеспьер (сцены из пьесы) //ИЛ.1939. № 5–6. С. 56).

В июле 1939 г. отмечалось 150–летие Французский революции (1789–1794). Этому событию были посвящены многие публикации, в том числе и в журнале «Интернациональная литература», среди которых — сцены из драмы Р. Роллана «Робеспьер»(ИЛ.1939. № 5–6) и статья о ней в следующем номере:Анисимов Ив.Завершение цикла «Театр революции» (Заметки о драме «Робеспьер») //ИЛ.1939. № 7–8. С. 249–260. Одновременно с сокращенной журнальной публикацией и в том же переводе, но с некоторыми разночтениями, пьеса вышла отдельным изданием:Роллан Р.Робеспьер / пер. с франц. Н. Жарковой, Л. Коган и Н. Немчиновой. Μ.: Художественная литература, 1939. Платонов цитирует текст пьесы «Робеспьер» по публикации ее сцен в журнале и только одиннадцатую картину, в которой появляется Ж. — Ж. Руссо и в центре которой — разговор Робеспьера со старой крестьянкой.Монморанси —место в пригороде Парижа, где в течение нескольких лет жил Руссо.

Драма«Робеспьер»французского писателяРомена Роллана (1866–1944) — последняя из его восьми драм, посвященных Французской буржуазной революции; написана в 1939 г. и в том же году переведена на русский язык. «…Одним из лейтмотивов цикла было влияние идей Руссо на Французскую революцию. <…> Весь идейный и этический мир якобинцев… Роллан справедливо связывает с Руссо. <…> Руссо все время остается как бы незримым участником развертывающихся перед нами событий. Образ Робеспьера больше других подчинен властному воздействию идей Руссо»(Анисимов Ив.Завершение цикла «Театр революции» (Заметки о драме «Робеспьер»). С. 252). Время действия драмы (начинается в день казни Дантона и кончается днем казни Робеспьера) — с 5 апреля по 28 июля 1794 г., последние месяцы якобинской диктатуры; герои драмы — исторические деятели Французской революции; ее главная тема — причина поражения якобинской диктатуры: «Роллан считает одной из причин поражения якобинской диктатуры — «братоубийственную рознь» среди революционеров» (там же, с. 257). Логику этих репрессий объясняет Жозеф Фуше (как указано в сноске, Роллан приводит его подлинные слова): ценой «уничтожения нескольких людей» подготовить «всеобщее счастье потомства»(ИЛ.1939. № 5–6. С. 22). Оправданность репрессий, в том числе казни бывших соратников Робеспьера якобинцев Ж. — Р. Эбера (казнен 24 марта 1794 г. вместе со своими сторонниками) и Ж. Ж. Дантона (казнен 5 апреля 1794 г.), не раз обсуждается по ходу действия драмы. Филипп Леба (пятая картина), в ответ на упрек Робеспьера, что он порицает приговор Эберу и Дантону, говорит: «Ряды бойцов революции пришли в расстройство от этой страшной потери…» (там же, с. 25). В уста Леба Роллан вкладывает слова, которые обычно приписывают жирондисту Верньо в период расправы над жирондистами: «…печальная неизбежность всех революций, что они пожирают, одного за другим, своих сынов» (там же). Эти слова Верньо Платонов перефразировал в пьесе 1930–1931 гг. «Шарманка», проводя параллель между Французской революцией и сталинскими репрессиями 1930–1931 гг. (см. примеч. к пьесе «Шарманка»:Сочинения, 4(2).С. 693694), новая волна которых пришлась на 1936–1938 гг.

РобеспьерМаксимилиан (1758–1794) — глава Французской революции и последователь Ж. — Ж. Руссо; выступал против монархии, за провозглашение республики и всеобщее избирательное право; казнен 28 июля 1794 г.

«Мне не было тогда и двадцати лет. Здесь я встретил старого Жан–Жака. — жаворонок с песней взлетал к небесам»; «Я был здесь… — Проходя мимо меня — погрузил свой взор в мои глаза…» —Цитируются фрагменты одиннадцатой картины пьесы «Робеспьер»(ИЛ.1939. № 5–6. С. 56–57).

Старый Жан–Жак Руссо… — РуссоЖан–Жак (1712–1778) — французский философ швейцарского происхождения, проповедовал отказ от собственности и возврат к природе; автор романа «Новая Элоиза» (1761), трактатов «Эмиль, или о воспитании» и «Общественный договор, или принципы государственного права» (1762), автобиографической «Исповеди» (1765–1770), которые до 1917 г. на русском языке издавались неоднократно. В 1937 г. в СССР отмечали 225 лет со дня рождения, а в 1938 г. — 160 лет со дня смерти Руссо; этим датам были посвящены несколько статей, одна из которых напечатана в «Литературной газете» на той же странице, что и статья Платонова «Горе безоружным!». В статье отмечалось, что Руссо был «властителем дум своего времени», оказал влияние на Робеспьера, который «сделает своим знаменем идеи Руссо и своим евангелием — его сочинения»(Спасский Ю.Жан–Жак Руссо //ЛГ.1938. 30 июня. С. 2).

…лишь бы человеческое общество не изуродовало, не исказило, не уничтожило этот дар природы, наследуемый каждым младенцем. —Воспитание в соответствии с законами природы, ограждающее молодого человека от негативного влияния общества, — тема трактата Руссо «Эмиль, или о воспитании», в предисловии к которому автор пишет о своей системе воспитания, что она «есть не что иное, как ход самой природы…»(Руссо Ж. — Ж.Эмиль, или о воспитании. Μ., 1911. С. XLVIII); в самом трактате указывает цель воспитания: «Это — та самая, которую имеет природа» (там же, с. 3), — и дает такую рекомендацию: «Наблюдайте природу и следуйте по пути, который она вам прокладывает…» (там же, с. 15).

Глава якобинцев, вождь французской революции… — Якобинцы —участники Якобинского клуба (политический клуб эпохи Французской революции), члены Общества Друзей Конституции. Главой якобинского клуба с момента его основания и до своей смерти был Робеспьер.

…«существования, в которое нас бросила судьба»; «клоаку безумств и злобы»… —Цитируются фрагменты одиннадцатой картины пьесы «Робеспьер»(ИЛ.1939. № 5–6. С. 56).

С. 282.…он забыл легенду о мифическом Антее. — Антей —«в греческой мифологии сын Посейдона и богини земли Геи, великан. <…> Славился неуязвимостью, но был неуязвим до тех пор, пока прикасался к матери–земле. Геракл… одолел его, оторвав от земли и задушив в воздухе» (Мифы народов мира: в 2 т. Т. 1. Μ., 2000. С. 83).

Мысль Платонова об отрыве Робеспьера от народа не вполне согласовывалась с тем, как эта проблема была представлена в пьесе Роллана, и противоречила тому, что писали о ней в критике: «Робеспьер и его друзья изображаются в пьесе как «якобинцы с народом»», «Робеспьер был «якобинец с народом». Эта черта постоянно выделяется в том образе, который дает драма»(Анисимов Ив.Завершение цикла «Театр революции» (Заметки о драме «Робеспьер») //ИЛ.1939. № 7–8. С. 251, 252). Старая крестьянка в цитируемой Платоновым картине упрекает Робеспьера в том, что он ничего не делает для народа: «Вот уже давно он ничего не делает для нас», — но автор статьи о пьесе Роллана объясняет это трагическим противоречием якобинских идеалов и возможностью их осуществления, а не отходом Робеспьера от народа: «Трагическое противоречие якобинской диктатуры представлено здесь с величайшей наглядностью», «неразрешимое противоречие между идеалами великих якобинцев и практической возможностью их осуществления»(Анисимов Ив.Завершение цикла «Театр революции» (Заметки о драме «Робеспьер»). С. 255); об образе народа в драме: «…народ иногда представлен здесь в качестве темной и косной силы, неспособной понять призывы великих якобинцев» (там же, с. 256).

…Робеспьер заместил в себе — образ народа — отвлеченным понятием его как мистического тела, с Разумом, с Высшим Существом во главе народа и природы, дурным суррогатом бога, совершенно неубедительным для чувства и мысли людей — враги ядовито подсказывают Робеспьеру: стань сам этим Высшим Существом, чтобы они, враги народа, могли объявить его, Робеспьера, тираном. —Робеспьер выступал за дехристианизацию общества и культуры — в драме свои взгляды на религию он объясняет так: «…мне не нужна церковная религия. Но я говорю: атеизм — это роскошь аристократии. Беднякам… нужна опора: мысль, что Провидение печется об угнетенной невинности и карает торжествующее преступление…»(ИЛ.1939. № 5–6. С. 12). Превыше всего ставил революцию, которой отдавал прерогативу установления на земле царства добродетели: «Революция — вот наш бог», «пусть же возьмет на себя его миссию и установит царство добродетели» (там же, с. 13). Вместо Бога провозгласил культ Верховного существа (а не Высшего, как у Платонова): «Верховное существо — это всеобщее братство и величественная, далекая цель, которая всегда должна стоять перед нашим взором, — цель, к которой должен стремиться человеческий род» (там же, с. 48). В честь Верховного существа учредил гимн с такими словами: «…Источник истины, что клевета грязнит. <…> Свободы бог, натуры покровитель…» (там же, с. 43), а также праздники, один из которых приходился на Пятидесятницу (восьмая картина).

ВрагиРобеспьера, в основном Билльо (принятая в это время транслитерация имени Billaud–Varenne, Бийо–Варрен Ж. — Н.), неоднократно упрекают его в попытке установить «владычество на трупах противников» и постановке себя на место народа; в претензиях на неограниченную власть, средством достижения которой называют идею Верховного существа,суррогат бога —упрекают, а неядовито подсказывают Робеспьеру: стань сам этим Высшим Существом:«…Робеспьер стал лордом–хранителем этого бога!»(ИЛ.1939. № 5–6. С. 13), «Бога, при котором он, разумеется, будет состоять в должности жреца. А от алтаря до трона — один шаг» (там же, с. 33), «…он хочет установить свою теократию… уверяет, что он делает это народу. Народ — это он…» (там же, с. 34), «…с твоих уст не сходят слова о боге, о морали и добродетели, и все это лишь для того, чтобы упрочить свое владычество на трупах противников. <…> Тебе нужны разом и трон и алтарь!..» (там же, с. 49).

«О, солнце — этот скверный сон…» —Цитируется одиннадцатая картина пьесы «Робеспьер»(ИЛ.1939. № 5–6. С. 57).

С. 282–283.«Я родила девять сыновей — Семь уже пристроились»; «В земле. — разве что мое горе»; «Вы говорите о горе — Я его и не упрекаю…» —Цитируется диалог Робеспьера с крестьянкой из одиннадцатой картины пьесы «Робеспьер»(ИЛ.1939. № 5–6. С. 58).

С. 283.…«Да, матушка — союз всех добрых людей…»; «Он (союз добрых людей) — установится позднее — пускай даже без тебя!» —Цитируется диалог Робеспьера с крестьянкой из одиннадцатой картины пьесы «Робеспьер»(ИЛ.1939. № 5–6. С. 60). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

…«жизнь, этот скверный сон». —Цитируется одиннадцатая картина пьесы «Робеспьер»(ИЛ.1939. № 5–6. С. 57).

…сокрушить навсегда Фуше, Тальена, Барраса, Колло и прочих. — ФушеЖозеф (1759–1820),ТальенЖан–Ламбер (1767–1820),БаррасПоль (1755–1829),КоллоЖан–Мари (1749–1796) — якобинцы, деятели Французской революции; вначале сторонники, а впоследствии противники Робеспьера, участники контрреволюционного заговора и термидорианского переворота 1794 г.

Сен–ЖюстЛуи Антуан (1767–1794) — сторонник Робеспьера.

С. 284.Потомки термидорианцев, вожди французского, английского, всемирного империализма — превратили жизнь из «скверного» сна в смертный кошмар мировой войны 1914 года. — Термидорианцы —участники термидорианского переворота 1794 г.; термидор — название 11–го месяца французского республиканского календаря (19/20 июля — 17/18 августа), в который этот переворот произошел; понятие «термидорианцы» стало символом контрреволюции. Первую мировую войну (1914–1918), целью которой были передел мира и борьба за гегемонию в Европе, развязали ведущие мировые державы Германия, Франция, Англия и др.; в войну было втянуто большинство стран мира, в том числе и Российская империя. Первая мировая война стала одной из самых кровопролитных.

…«леса изуродованы, зверь истреблен»… —Цитируется глава «Кто это Серая Сова?» (с. 7).

…найти изобильную страну непуганых птиц и зверей… —Слова о том, что Серая Сова отправляется на поиски «страны непуганых птиц и зверей», Пришвин повторяет многократно, воспроизводя название своей собственной первой книги: «В краю непуганых птиц: очерки Выговского края» (1907) — так называлась книга очерков Пришвина, написанных после путешествия на Русский Север; за нее Пришвин был избран действительным членом Российского Географического общества.

…«что там где–то — зверем и птицей». —Цитируется глава «Кто это Серая Сова?» (с. 7).

С. 285.«На месте лесов торчали голые камни, скалы», «разные любители спорта удовлетворяли охотой свою страсть к приключениям»… —Цитируется глава «Охота за счастьем» (с. 13).

С. 285–286.…«пустыня лесная отступала — в своем каноэ». —Цитируется глава «Свадьба Серой Совы» (с. 14).

С. 286.«Анахарео (что значит «пони») — владела топором ничуть не хуже, чем Серая Сова». —Цитируется глава «Свадьба Серой Совы» (с. 18). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

«Временами Анахарео — на лыжах идти». —Цитируется глава «Свадьба Серой Совы» (с. 20–21).

«Вместо этого — всегда прекрасно!» —Цитируется глава «Свадьба Серой Совы» (с. 21).

С. 287.Подруга Руссо — в противоположность ирокезке Анахарео — многое совершила, чтобы развить в нем элементы отчаяния и безумия… — Подруга Руссо —неграмотная крестьянка Тереза Левассер, горничная в доме, где жил Руссо; родила от Руссо несколько сыновей, которых они сразу после рождения отдавали в воспитательный дом. Ее личные качества вызывали осуждение современников и биографов Руссо: «она была ограничена и болтлива»(Роланд–Гольст Г.Жан Жак Руссо: его жизнь и сочинения. Μ., 1923. С. 91). В «Исповеди» Руссо вспоминает ссоры с ней; грубость и жадность ее матери, делавшей долги и принимавшей подарки от его имени; слова своих друзей, которые называли Терезу и ее мать его «правительницами»(Руссо Ж. — Ж.Исповедь. СПб., 1914. С. 240); корит себя, что не развил ум Терезы в самом начале их знакомства: «Какой ошибкой с моей стороны было не постараться украсить ее ум познаниями и талантами в первые дни нашего сближения», в результате — «в собственном доме я чувствовал постоянное стеснение…»(Руссо Ж. — Ж.Исповедь. СПб., 1914. С. 276).Отчаяние и безумиедействительно постигли Руссо, но причиной этого была не Тереза, а ситуация вокруг Руссо после публикации его трактата «Эмиль»: объявление его «совратителем народа и безбожником», присуждение книг Руссо к публичному сожжению и его бегство сначала из Франции, затем из Швейцарии, поселение в Англии по приглашению философа Юма, с которым у Руссо очень скоро начались конфликты, «что значительно усилило его нервную и душевную болезнь»(Роланд–Гольст Г.Жан Жак Руссо: его жизнь и сочинения. С. 251): он не знал языка, не понимал, о чем говорят; стал подозрительным и «раздражался до бешенства» (там же, с. 252). Эти причины душевного расстройства Руссо особо подчеркиваются в единственной на тот момент биографии Руссо на русском языке, автор которой смотрит на союз Руссо с Терезой позитивно: цитирует Руссо, пишущего об «ангельской душе» Терезы и о том, что она всегда была его утешением и счастьем; отмечает ее готовность быть с Руссо во время его изгнания; считает, что Тереза, с которой Руссо прожил 34 года и в конце жизни обвенчался, несмотря ни на что, была для него «подходящей подругой жизни»(Роланд–Гольст Г.Жан Жак Руссо: его жизнь и сочинения. С. 90, 91 и др.). Так Роланд–Гольст возражает тем историкам, которые под влиянием друзей Руссо ругали «отвратительную Терезу» и приписывали ей «болезненный разлад в его душе» (там же, с. 90). Роланд–Гольст называет одного из этих историков: «Виндельбанд в своей истории новейшей философии» (там же, с. 90). Указанное сочинение Виндельбанда до 1917 г. неоднократно выходило и на русском языке; о подруге Руссо и о его безумии там написано следующее: «В своей личной жизни он заключил непонятную связь, висевшую камнем на его шее до самой смерти… <…> …Тот разлад с обществом, на который указывают его сочинения, был личным. <…> К этому… присоединилась недоверчивость ко всем окружающим… дошедшая до явно выраженных признаков мании преследования. Дикие страсти и печальный опыт довершили остальное, затемнили его ум…»(Виндельбанд В.История новейшей философии в ее связи с общей культурой и отдельными науками: в 2 т. Т. 1. СПб., 1908. С. 349–350). Из подобного сочинения Платонов, вероятно, и почерпнул свое представление о том, что «подруга Руссо» развила в нем «элементы отчаяния и безумия». Обирокезке Анахареои ее влиянии на Серую Сову см. выше, с. 905.

«Мы живем — пожираем свою пищу…»; «могла с улыбкой — на открытом воздухе»; «на отсутствие чопорной церемонии во время еды». —Цитируются фрагменты главы «Переворот» (с. 22).

…«- Вечные мечты — больше других!» —Цитируется глава «Переворот» (с. 22–23).

«И тем не менее Серая Сова — в ее жалобах». —Цитируется глава «Переворот» (с. 23).

«В этот знаменательный вечер», пишет Μ. Пришвин, вечер размышления и сосредоточенного грустного чувства, «и начинается его (Серой Совы) — мечтает по–детски». —Цитируется глава «Переворот» (с. 24); в цитируемый текст включен пересказ; в источнике: «В этот замечательный вечер, когда Серая Сова впервые только глубоко заглянул в себя, и начинается его медленное внутреннее продвижение…». Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 287–288.…«сильная и закаленная женщина — Все эти случаи делали Анахарео глубоко несчастной». —Цитируется глава «Охота за бобрами» (с. 25–26).

С. 288.«Однажды весной — пока наконец не умер». —Цитируются фрагменты главы «Охота за бобрами» (с. 28).

С. 288–289.Дарвин посчитал бы такое понимание дела, что человек является только «преподавателем» природы и абсолютным венцом эволюционного развития, лишь вредной вульгарной схоластикой. — ДарвинЧарльз (1809–1882) — английский натуралист, автор книги «Происхождение видов» (1859); сторонник идеи о том, что все виды живых организмов (в том числе и человек) происходят от общих предков (человек — от обезьяны) и со временем эволюционируют.

С. 289.«- Спасем их! — Мы обязаны». —Цитируется глава «Сироты» (с. 31).

…«дети звериного царства»; «бобрята вовсе небыли похожи — пытались ответить по–своему»; «Каждый из бобренков — вокруг шеи избранного шефа». —Цитируются фрагменты главы «Приемыши» (с. 32–33, 34).

С. 289–290.«Серая Сова вначале старался — работа шла, как на токарном станке». —Цитируется глава «Приемыши» (с. 37–38).

С. 290.…«единственным членом общества покровителей Бобрового Народа». —Цитируется глава «Из–за чего пришлось подтянуть пояса» (с. 55).

С. 291.…«чувства, дремлющие в каждом человеческом сердце»… —Цитируется глава «Приемыши» (с. 38).

…«разглядывали людей — заговорят с большими людьми». —Цитируется глава «Мак–Джинти и Мак–Джиннис» (с. 117).

«Он делал комментарии — из жизни природы»; «достопамятные происшествия — в жизни встречался». —Цитируются фрагменты главы «Как Серая Сова стал писателем» (с. 135).

…«любила рассказывать о некоторых из бесчисленных подвигов Нинно–Боджо, который бывал иногда злым — по ту сторону Высокой Страны». —Неточно цитируется фрагмент главы «Как Серая Сова стал писателем» (с. 136–137); в источнике: «…бесчисленных подвигов Нинно–Боджо, колдуна, который бывал…».

…«в котором рассказывается о северной Канаде — во дворе и на озере»… —Цитируется глава «Как Серая Сова стал писателем» (с. 138).

С. 291–292.Позже Серая Сова напишет ту книгу, по поводу русского пересказа которой мы здесь рассуждаем. Книга будет названа «Исчезающая Граница»… —Неточность: Пришвин, как он сам указал — но не в книге «Серая Сова» (см. об этом выше, с. 906), — пересказал другую книгу Серой Совы, «Странники лесных пустынь». «Исчезающая Граница» — название первой книги Серой Совы, которое издатели изменят на «Люди последней границы». В свой пересказ книги «Странники лесных пустынь» Пришвин вставляет несколько цитат из нее, в том числе и рассказ о том, как Серая Сова писал свою первую книгу: «Я писал не столько о людях… сколько о Границе во всех ее аспектах и стадиях… <…> И потому я назвал свою книгу «Исчезающая Граница»» (с. 206). Приводя эту цитату, Пришвин не уточняет, что речь идет не о той книге, которую он пересказывает, а о другой. Это обстоятельство и ввело Платонова в заблуждение.

С. 292.«И при свете звезд — слышали от них Серая Сова и Анахарео». —Цитируется глава «Последний крик» (с. 160–161).

С. 293.«Ритм бега индейца на лыжах — «Индеец, животные, горы движутся в одном музыкальном ритме!»»; «Чувство всепроникающей связи — которые раньше меня обходили». —Цитируется глава «Зима вдвоем с Королевой» (с. 201).

…«Все время в душе — на серых крыльях рассвета…» —Цитируются фрагменты главы «Поиски слов» (с. 206).

«В РОДНЫХ ДОЛИНАХ» — КНИГА ПАВЛА КУЧИЯКА(с. 294). —ЛО.1940. № 4. С. 7–12. В разделе «Советская литература». Под заглавием «В родных долинах». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 42. Л. 21–38).

Машинопись(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 42. Л. 39–49. Под заглавием «В родных долинах»).

Литературное обозрение. 1940. № 4. С. 7–12.

Датируется январем 1940 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 2 февраля 1940 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Кучияк П.В родных долинах / вступ. статья С. Кожевникова. Новосибирск: Новосибирское областное государственное издательство, 1939. 240 с. Тираж 10 000. Цена 5 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

В автографе после заглавия указаны краткие выходные данные рецензируемой книги. Последний лист автографа не сохранился: не уместившийся на странице заключительный абзац обрывается на середине предложения. Машинопись содержит редакторскую правку и авторские пометы. На первой странице стоит подпись Ф. Левина, здесь же красным карандашом запись Платонова: «В тексте есть пометки» (л. 39). Важная помета сделана Платоновым на последней странице машинописи. Заключительное предложение машинистка напечатала с ошибкой: вместо «Указанные недостатки книги «В родных долинах» не уничтожают достоинства всей книги…» (наст. изд., с. 301) в машинописи было ««В родных долинах» не уничтожает достоинства всей книги…» Платонов отметил красным карандашом начало предложения и сделал запись на полях, указав на получившуюся бессмыслицу: «Ведь «В родных долинах» это и есть название всей книги» (л. 49). Редактор так исправил это предложение: «Повесть «Аза–Ялан» не уничтожает достоинства всей книги, но она все же уменьшает художественное достоинство работы первого по времени алтайского писателя» (там же). В текст машинописи внесена и другая редакторская правка: вычеркнуты, вписаны или заменены отдельные слова. Так, в предложении «Арбачи внешне находится в другом положении — слова матери Арбачи имеют родственное значение со словами Татьяны…» (наст. изд., с. 296) выражение «имеют родственное значение со словами» исправлено на «родственны словам»; в предложении «В этой фразе — и отрицание Кара–Корума — так велика еще драма отсталого, темного, забитого человека, пробуждаемого революцией» (наст. изд., с. 298) слова «пробуждаемого революцией» исправлены на «еще не пробужденного революцией»; в предложении «Надо быть большим писателем–реалистом, чтобы столь глубоко проникнуть в душу человека–раба, у которого — умерщвлены основные, органические человеческие свойства, присущие даже свободным животным» (наст. изд., с. 299) вычеркнут оборот «присущие даже свободным животным» и др. В текст внесена пунктуационная правка, кое–где изменено деление на абзацы. Почти вся редакторская правка учтена при публикации в «Литературном обозрении». И в машинописи, и в журнальном тексте содержатся библиографические сведения о рецензируемом издании.

Павел Васильевич Кучияк (1897–1943) — алтайский писатель, поэт, сказитель, собиратель фольклора, драматург, актер и режиссер, переводчик. Родился в Куюмской долине Горного Алтая, при рождении получил имя Ийт–Кулак (Собачье ухо): «…в аиле шамана он получил это имя… Злые духи взяли двух его братьев, польстившись на красивые имена»(Зарудин Н. Н.Прекрасная Ойротия //Наши дост.1936. № 11. С. 108). Когда ему было 8 лет, погиб отец, мать вновь вышла замуж, а мальчика стал воспитывать дед, который принял христианство. Некоторое время Ийт–Кулак жил у чемальских монахов, при крещении получил имя Павел Васильевич; учился в школе при православной духовной миссии. В 1916 г., во время Первой мировой войны, был мобилизован на тыловые работы в прифронтовой полосе. После революции занимался культурно–просветительской работой.

Первые литературные опыты Кучияка относятся к концу 1920–х гг. В 1934 г. он был награжден премией им. Μ. Горького за пьесу «Петля», стал делегатом Всесоюзного съезда писателей. «Вместе с писателями–сибиряками он побывал в гостях у Μ. Горького на ул. Качалова»(Казагачева 3. С.Из опыта перечтения творчества П. В. Кучияка // Наш Кучияк. К 120–летию со дня рождения П. В. Кучияка. Горно–Алтайск, 2017. С. 7). Выступал с сообщением о национальной литературе алтайцев на Первом съезде советских писателей Западной Сибири. В 1935 г. Кучияк сопровождал в длительной поездке по Алтаю московских писателей — И. Катаева и Н. Зарудина. В очерке «Прекрасная Ойротия» Зарудин эмоционально передал впечатления от знакомства с алтайским самородком: «Его жизнь чудо, о ней можно написать десяток книг»(Зарудин Н. Н.Прекрасная Ойротия //Наши дост.1936. № 11. С. 108). Свое выступление на общем собрании московских писателей 31 марта 1936 г. И. Катаев тоже начал с воодушевленного рассказа об алтайском писателе: «Я хочу… сказать, что надо бы почаще взвешивать работу такого поэта, как Павел Кучияк… работу этого сына шамана, ставшего настоящим сыном народа, и сопоставлять ее с жизнью и деятельностью иного из наших московских поэтов. Чья работа благородней, шире, нужнее? Ответ, по–моему, ясен»(Катаев Ив.Искусство социалистического народа //Кр. новь.1936. № 5. С. 176). При содействии Катаева Кучияк получил возможность некоторое время жить и работать в Доме творчества Союза писателей в Голицыне. В это время у себя на родине он был обвинен в национализме — с резкими формулировками против Кучияка выступил секретарь Ойротского обкома ВКП(б) Т. Енчинов, см. его статью: Против буржуазно–националистической контрабанды в ойротской литературе // Красная Ойротия. 1936. 24 мая. С. 2–3. О готовящейся статье говорили 9 марта 1936 г. на совещании актива «Красной нови», на котором присутствовал Платонов, — прозвучало осуждение и в адрес Катаева за поддержку алтайского поэта, «который оказался контрреволюционным националистом»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 74. Л. 78). Летом 1936 г. ответственный секретарь ССП В. Ставский написал Енчинову о том, что с находящимся в Москве Кучияком провели «трехчасовую беседу о национальной политике партии», в ходе которой он признал свои ошибки, и что, применив необходимые меры для его перевоспитания, желательно сохранить для советской литературы «пока единственного, более или менее развернувшего свои способности ойротского писателя»(Между молотом и наковальней, 1.С. 523, 524).

С середины 1930–х гг. Кучияк публикуется в новосибирских альманахах: «Молодой Алтай» (1935), «Рост Советской Ойротии» (1935), «Песни Алтая» (1935), «Под солнцем родины» (1938), на страницах журнала «Сибирские огни». В 1938 г. Новосибирское издательство предложило Кучияку напечатать сборник его произведений (см. об этом: Павел Кучияк. Воспоминания, дневники, письма. Горно–Алтайск, 1979. С. 191). Книга «В родных долинах» подписана к печати 19 сентября 1939 г., вышла в конце 1939 г. Рецензия Платонова, возможно, была связана с его участием в работе новосибирской комиссии ССП, в которую он входил с 25 октября 1938 г. (см. примеч. к рецензии на книгу А. Ершова «В поисках родины», с. 901–902 наст. изд.).

Книга «В родных долинах» состоит из двух разделов: «Стихи» и «Проза». В первый вошли поэмы «Зажглась золотая заря», «Арбачи», «Смерть Янар» и стихотворения «Аркыт», «Алтай», «Катунь», «Чемал», «Чепош», «На сенокосе», «Охотник», «Она». Второй раздел составили пьеса «Чейнеш», повесть «Аза–Ялан», рассказы «Тойчи», «Ямы» и очерк «Железный конь». Переводы на русский язык выполнили новосибирские писатели: Н. Алексеев, В. Непомнящих, И. Мухачев, Е. Стюарт, Н. Голштейн, Г. Павлов, Н. Добычин, А. Коптелов. Подготовкой книги занимался С. Е. Кожевников. Он принимал участие и в выборе заглавия: «Ваши предложения о названии сборника мне не нравятся. Предлагаю назвать так: «В горных долинах» (или «В новых долинах»). Согласны?» (Из письма Кожевникова Кучияку от 5 мая 1939 г. из Новосибирска // Павел Кучияк. Воспоминания, дневники, письма. С. 179). В качестве предисловия в книге печаталась обширная статья Кожевникова «Первые страницы алтайской литературы», которая до сборника публиковалась в «Сибирских огнях» (1939. № 4), а в сокращенном виде и под другим заглавием — в «Советской Сибири» (1939. 17 июня), «Алтайской правде» (1939. 10 июля) и «Литературной газете» (1939. 30 авг.). Статья Кожевникова стала первым обстоятельным обзором творческого пути алтайского писателя. Платонов, несомненно, пользовался этим источником биографических сведений о Кучияке. Его рецензия не была единственным откликом на книгу «В родных долинах». В газете «Советская Сибирь» (1940. 26 марта. С. 4) появился отзыв поэта и переводчика А. И. Смердова, который, приветствуя издание «интересной и безусловно талантливой» книги, подчеркнул органическую связь произведений Кучияка с устным творчеством алтайского народа, любовь поэта к родному краю, богатство материала, актуальность проблематики, поэтичность образов и разнообразие жанров; недостатки же некоторых произведений — прямолинейность и схематизм — объяснил нехваткой писательской культуры у начинающего автора.

С. 294.Павлу Кучияку, современному ойротскому советскому писателю, сейчас сорок лет с небольшим. —О дате рождения Кучияка в предисловии С. Кожевникова сообщалось с оттенком предположительности: «Чемальские монахи, окрестившие его, дали ему новое имя — Павел и высчитали, что он родился в 1897 году» (с. 4).Ойротия —Ойротская автономная область, административно–территориальная единица РСФСР, существовавшая с 1922 по 1948 г. Образована из Горно–Алтайского уезда Алтайской губернии 1 июня 1922 года декретом ВЦИК. Административным центром стало село Улала, позднее переименованное в Ойрот–Туру (ныне — город Горно–Алтайск, столица Республики Алтай).

В свое время он учился в Коммунистическом университете трудящихся Востока и по окончании его уехал работать на родину — на Алтай. —Коммунистический университет трудящихся Востока был открыт по постановлению президиума ВЦИК от 21 октября 1921 г., с 1923 г. получил имя И. В. Сталина. «Основная задача, стоящая перед КУТВ, — воспитать кадры местных работников…» (Коммунистический университет трудящихся Востока им. тов. Сталина. Μ., 1924. С. 3).

Об этом периоде своей жизни Кучияк вспоминал позднее: «В конце лета 1925 г. в разгаре косовицы меня пригласили в Чемальский районный комитет партии; из Улалы пришло письмо о том, что я должен ехать в Москву в КУТВ (Коммунистический университет трудящихся Востока). <…> В Москве я сначала прошел подготовительные курсы, а затем поступил в университет. Учиться нужно было четыре года, однако меня уже через три года отозвали в Ойротию: слишком мало было там сколько–нибудь обученных культурных сил…» (Павел Кучияк. Воспоминания, дневники, письма. С. 24). По возвращении на родину Кучияк был назначен заведующим юртой–передвижкой: «Эта небольшая агитационная бригада открывала в селах пункты ликвидации безграмотности, учила строить дома, сеять хлеб, приглашала на оспопрививание, лечение глазных болезней, проводила читку газет и новых учебников и многое другое»(Казагачева З. С.Жизнь и творчество П. В. Кучияка как отражение эпохи в культуре Горного Алтая // Актуальные проблемы алтайской драматургии в XXI веке: к 120–летию Павла Кучияка. Горно–Алтайск, 2017. С. 106). «В 1931 году Павла Кучияка переводят на работу в совпартшколу преподавателем таких важных дисциплин, как обществоведение и колхозное строительство»(Суразаков С.Павел Васильевич Кучияк (Жизнь и творчество писателя). Горно–Алтайск, 1957. С. 13).

Дед Павла Кучияка был знаменитый народный певец–сказитель Шонкор Шунеков (дословно означающее — Пламенный Сокол). —См. в предисловии С. Кожевникова: «…Шонкор Шунеков, что в дословном переводе означает Пламенный Сокол» (с. 3). В переводе с алтайского Шонкор означает «сокол». Эпитетом «пламенный» сказителя наградили его слушатели.

Этот старый народный поэт говорил сказы по многу ночей (по семь и более), и слушатели его не теряли интереса к словам поэта и не покидали его, пока он не заканчивал своего рассказа. —Эти сведения приводятся в предисловии С. Кожевникова: «Пламенный Сокол был известен алтайскому народу как искусный певец и рассказчик. <…> Сказки его тянулись долго, иногда две–три ночи. Бывали сказы, которые пел он по семь и больше ночей. И слушатели не расходились» (с. 3). О длительности алтайских сказаний писал и Н. Зарудин: «Иногда сказка тянется три ночи, семь ночей, еще семь ночей»(Зарудин Н. Н.Прекрасная Ойротия //Наши дост.1936. № 11. С. 106).

…и бабушка Баргаа (тоже сказительница)… — Бабушка Баргаа —сестра Шонкора Шунекова, знавшая множество алтайских сказок: «В роду Кучияка была сказительницей и его бабушка — Баргаа» (с. 5, сноска).

Внимательный внук Пламенного Сокола начал впоследствии записывать сказки своего деда и опубликовывать их. —Шонкор Шунеков умер в 1913 г., много лет спустя Кучияк по памяти записал сказки и былины, рассказанные дедом и бабушкой, и сделал их подстрочный перевод на русский язык. Так появились книги «Алтайские сказки» (1939) и «Ойротские народные сказки» (1940), в оглавлениях которых было указано: «Сказитель Шонкор Шунеков», «Записано от Баргаи Кучияковой». Значимость труда Кучияка по сохранению наследия своих предков отмечена в предисловии С. Кожевникова: «Сказки Пламенного Сокола Павел Кучияк записал позднее на бумаге. И мы, русские читатели, впервые узнали тогда о чудесных творениях алтайского народа» (с. 5); «Неоценимая заслуга Павла Кучияка в том, что он не дал погибнуть сказкам Пламенного Сокола, любовно записал и подстрочно перевел их на русский язык» (с. 6).

Этим самым Павел Кучияк совершил культурное дело неоценимой важности — он закрепил на бумаге поэтическое творчество целого алтайского народа, дотоле малоизвестное, устное, непрочно и неточно хранимое… —До революции у алтайского народа не существовало письменной литературы, «но Ойротия веками накапливала единственный вид культурного наследия — богатейшее устное народное творчество…»(Смердов А.«В родных долинах» //Сов. Сибирь.1940. 26 марта. С. 4). С 1930–х гг. началось активное собирание, издание и изучение алтайского фольклора, во многом при непосредственном участии Кучияка: «Павел Кучияк за последние годы записал и литературно обработал около ста народных песен, сказок и былин»(Сотников А.Творческие вечера писателей Алтая //ЛГ.1940. 14 июля. С. 6). В 1936 г. Кучияк познакомился с ученицей академика Ю. М. Соколова фольклористкой А. Л. Гарф. Вместе они открыли алтайского слепого сказителя Н. У. Улагашева, который «отличается не только богатырской памятью и высоким мастерством исполнителя, но также и очень большим разнообразием репертуара»(Гарф А., Кучияк П.Николай Улагашев //ЛГ.1939. 10 февр. С. 6). В результате их совместной работы были изданы книги алтайских сказок: «Сказки Алтая» (1937, 1938), «Алтайские сказки» (1939); при участии Кучияка вышел сборник «Ойротские народные сказки» (1940). Труды Кучияка по собиранию фольклора получили высокую оценку: «…ойротский писатель Кучияк проделал огромную работу по собиранию интереснейшего фольклора»(Итин В.Пятидневка сибирской литературы // Известия. 1937. 9 марта. С. 4); «Большую работу по сбору фольклора провел в Ойротии писатель Павел Кучияк…» (Разговор об ойротском фольклоре //Сиб. огни.1939. № 2. С. 164. Подпись:Фольклорист).В конце 1938 г. Кучияк получил приглашение от фольклорной секции ССП приехать в Москву «по вопросам устного народного творчества в Ойротии»(РГАЛИ.Ф. 483. Оп. 1. Ед. хр. 1448. Л. 1). В начале 1939 г. он выступил с докладом на специальном заседании секции народного творчества ССП, посвященном ойротскому фольклору (см.: Фольклор Ойротии //ЛО.1939. № 6. С. 72. Подпись:Е. Ур.).«Сказки и песни Алтая — произведения высокого поэтического мастерства. Продемонстрированные писателями А. Л. Коптеловым и П. В. Кучияком на последнем декаднике секции народного творчества ССП, они вызвали восхищение всех собравшихся. <…> …Коптелов и Кучияк подчеркивали необходимость быстрейшей записи алтайского фольклора, особенно у хранителей его — стариков–ойротов»(Жислина С.Дневник Секции народного творчества //ЛГ.1939. 10 февр. С. 1).

…Павел Кучияк также и певец и актер… —О многогранности таланта Кучияка И. Катаев говорил в своем выступлении на дискуссии о формализме в 1936 г., см.: «Это человек редкостной одаренности. В своей Ойротии он олицетворяет собой едва ли не все искусства. …Он — выдающийся актер, музыкант, владеющий всеми национальными инструментами, и певец, несущий в своей изумительной памяти все песни, все мелодии родной страны»(Катаев Ив.Искусство социалистического народа //Кр. новь.1936. № 5. С. 174). В 1936 г. создан Ойротский национальный театр, в котором Кучияк стал не только автором пьес, заведующим литературной частью, но и одним из ведущих актеров. Артистизм и исполнительский дар алтайского писателя неоднократно отмечался в статьях и заметках: «Автор пьесы тов. Кучияк играет роль кулака–вредителя и дает этот образ блестяще»(Елисеева В.Парад народных талантов. Краевая олимпиада самодеятельного искусства //Сов. Сибирь.1935. № 23. С. 4); «Актер П. Кучияк (автор пьесы) с большим мастерством сыграл роль бая Козуйта. Он создал образ жестокого, властного, но хитрого, ловкого человека»(Кожевников С.Рождение театра //Сиб. огни.1940. № 3. С. 140); «П. В. Кучияк прекрасно исполнил многие народные песни под аккомпанемент топшура»(Жислина С.Дневник Секции народного творчества //ЛГ.1939. 10 февр. С. 1).

С. 295.Мы здесь ограничиваем свою задачу суждением о последней книге Павла Кучияка — «В родных долинах». —Это была первая книга оригинальных произведений П. Кучияка на русском языке, написанных в разные годы и опубликованных в периодике (до этого выходили сборники фольклорных произведений в обработке и пересказе Кучияка).

Книга открывается ойротской легендой «Зажглась золотая заря». —Об истории создания этой легенды в предисловии к книге Кучияка С. Кожевников приводит такие сведения: «Павел Кучияк решил помочь сказителям создать такую сказку. И вот под его влиянием колхозник из поселка Айлу Даабы Юдаков взял топшур и начал складывать легенды о Ленине. Он делал это так же, как все сказители. Бил по струнам топшура и напевал первые две строки глубоким грудным голосом… Припев длился минуту, иногда больше, пока… не рождались следующие две строки. Юдаков и Кучияк помогали друг другу подбирать слова этих строк. Топшур переходил из рук в руки. И когда сказка была готова, Кучияк уже самостоятельно изложил ее в стихах» (с. 8). Поэтический перевод легенды на русский язык выполнил Д. Бедный. Инициатором включения произведения в сборник «В родных долинах» стал С. Кожевников — см. его письмо Кучияку от 5 мая 1939 г. из Новосибирска: «Очень бы хотелось напечатать в сборнике легенду «Зажглась золотая заря»» (Павел Кучияк. Воспоминания, дневники, письма. С. 179).

Эта легенда уже была в свое время напечатана в книге «Творчество народов СССР», изданной «Правдой». —К 20–летию революции вышла книга «Творчество народов СССР» (Μ.: Издание редакции «Правда», 1937). Сборник открывался легендой «Зажглась золотая заря». Об истории проекта см. примеч. к статье «Творчество советских народов», с. 696–701, 704–705 наст. изд. Легенда «Зажглась золотая заря» печаталась также в одноименном сборнике для детей «Зажглась золотая заря: сказки и легенды» (Μ.; Л.: Детгиз, 1939), в журнале «Костер» (1939. № 1. С. 9–12).

В нашем журнале, в частности, это произведение уже подвергалось обсуждению, мы уже отмечали его высокое идейно–художественное значение. —Рецензия Платонова «Творчество советских народов» опубликована в «Литературном обозрении» (1938. № 4. С. 57–62); см. с. 100–105 наст. изд.

Из других поэтических произведений, помещенных в рассматриваемой нами книге, наиболее значительны в художественном отношении две поэмы — «Арбачи» и «Смерть Янар». —Поэма «Арбачи» сначала была опубликована на алтайском языке (1933), потом на русском(Сиб. огни.1935. № 2; Ойротский комсомолец. 1935. 25 дек.). Перевод выполнил В. Непомнящих. Поэма «Смерть Янар» на русском языке печаталась в журнале «Сибирские огни» (1938. № 5).

…Он так рассуждает, — / «Будет работать бесплатно она — Какая нужна ему будет жена». —Цитируется поэма «Арбачи» (с. 41).

…Навсегда распростись со свободой девичьей — «- Что ты вовремя чай никогда не согреешь? / Ну–ка, глину меси да толкан приготовь!» —Цитируется поэма «Арбачи» (с. 41).

Одним словом, делай сразу три дела, — как в одной русской сказке кузнец приказывал своему подручному: «Дуй, бей, воды, песку, углей!» —Слова из русской народной сказки о кузнеце и черте. Ср. в «Ямской слободе» (1927): «Макар Митрофанович все больше говорил с мужиками–заказчиками, а Филат один поспевал, как черт в старинной истории: «Дуй — бей — воды — песку — углей!»»(Сочинения, 2.С. 215; см. также примеч. к повести, с. 672).

С. 296.…От очажного дыма и сажи / Потускнели твои золотые глаза. — Только дома судьба твоя будет похуже. /Плачет мать… —Цитируется поэма «Арбачи» (с. 42–13).

…«Пучка там засыхает, / Где выросла. — Девушка там умирает, / Куда выдана». —Цитируется поэма «Арбачи» (с. 43).

…слова матери Арбачи имеют родственное значение со словами Татьяны: «Но я другому отдана, я буду век ему верна». —Цитируется глава 8 строфа XLVII романа в стихах Пушкина «Евгений Онегин».

…Много лет отцвело, много зим отплыло. / Грянул громом восстанья Семнадцатый год. —Цитируется поэма «Арбачи» (с. 45).

С. 296–297.…Прошли, отшумели военные годы — Как на праздник приехала Арбачи. —Цитируется поэма «Арбачи» (с. 47–48).

С. 297.В поэме «Смерть Янар» изображается жизнь и гибель байской батрачки Янар в далеком прошлом. —Поэма имеет подзаголовок «Из прошлого».

Под голову, вместо подушки, себе / Древесной коры подложила она. — Ей снятся подруги и игры их — А бай и стадо забылись вдруг. —Цитируется поэма «Смерть Янар» (с. 61–62).

Укрылася тут сиротинка Янар — Печальную песню запела она… —Цитируется поэма «Смерть Янар» (с. 63).

С. 297–298.«Бесхитростно–нежных цветов поля — Как звезд на небе не сосчитать!» — «Когда же, когда ж, наконец, для нас / Солнце счастья взойдет?» —Цитируется поэма «Смерть Янар» (с. 63).

С. 298.Янар не дождалась времени своего и всеобщего счастья. — она кончает жизнь самоубийством. —В этом сюжете, по мнению Кожевникова, передана судьба многих алтайских женщин до революции: «Судьба Янар была судьбой многих женщин алтаек. Недаром и сейчас еще в памяти народа живут легенды о самоубийствах» (с. И).

—Нет, ни за что я не дамся им! — И воды, мгновенный прыжок отразив, / Пред ней распахнули пучину свою. —Цитируется поэма «Смерть Янар» (с. 64).

Мы догадываемся, что переводчик поэмы «Смерть Янар» далеко не достиг в русском тексте той художественной силы поэмы, которую она имеет на ойротском языке, но большому поэту всегда трудно найти себе переводчика одинакового с собой поэтического таланта и одинакового проникновения в действительность. —Автор перевода поэмы «Смерть Янар» — Н. Голштейн. О том, что стихи Кучияка «не нашли еще своего переводчика», писали и С. Кожевников (с. 15), и А. Смердов: «…переводы в отношении формы далеки от оригинала. За переводами трудно увидеть индивидуальность П. Кучияка, иногда трудно верится, что два стихотворения, переведенные двумя переводчиками, принадлежат одному и тому же автору»(Сов. Сибирь.1940. 26 марта. С. 4).

Пьеса «Чейнеш»… —«Чейнеш» стала первой национальной пьесой Ойротии. Несмотря на отрицательный отзыв рецензента Главреперткома, признавшего пьесу «младенчески слабой», но все же не предосудительной (см. рецензию В. Плетнева от 6 марта 1938 г.:РГАЛИ.Ф. 656. Оп. 3. Ед. хр. 3177. Л. 80–86), было принято решение не «глушить» «первый росток ойротской драмат<ургии> и театра» (там же, л. 80). На русском языке пьеса опубликована и в «Сибирских огнях» (1938. № 5–6. С. 54–69). С июля 1939 г. она с успехом шла на сцене Ойротского национального театра: «Никогда еще в театре не работали с таким трепетом и подъемом, как над пьесой «Чейнеш»»(Кожевников С.Рождение театра //Сиб. огни.1940. № 3. С. 138). С этой постановкой коллектив занял первое место в Краевой олимпиаде колхозных и совхозных театров и был премирован участием во Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве. Одну из ролей в своей пьесе играл автор. О спектакле писали местные и центральные газеты — см., например:Блинов В., Рапопорт Гр.Чейнеш — первая ойротская пьеса // Алтайская правда. 1939. 8 июня. С. 3;Забродин И. С.«Чейнеш» — первая ойротская пьеса // Красная Ойротия. 1939. 22 июня. С. 3; Успех молодого театра //ЛГ.1939. 26 июня. С. 1.

В пьесе недостаточно хорошо, недостаточно резко и индивидуально написаны характеры действующих лиц. —В других статьях о творчестве Кучияка тоже говорилось о нехватке «резко очерченных типов, глубоко нарисованных характеров» (с. 19), «схематизме, плохой прямолинейности» характеров(Смердов А.«В родных долинах» //Сов. Сибирь.1940. 26 марта. С. 4).

Возможно, что в этом сказались потери при переводе с одного языка на другой, — это доказывается, в частности, некоторым однообразием диалога. —Недостатки перевода пьесы отмечены и в рецензии А. Смердова: «Перевод этой пьесы сделан Г. Павловым культурно, но местами сухо, с излишней буквальностью подстрочного перевода»(Сов. Сибирь.1940. 26 марта. С. 4).

Жена говорит Содону: «Рассказывали, что Кара–Корум (контрреволюционная организация. — А. П.) всем счастье даст…» Содон: «Умереть — вот наше счастье!» — В этой фразе — и отрицание Кара–Корума, то есть понимание истинной сути враждебной силы… —Цитируется пьеса «Чейнеш» (с. 91).Кара–Корум —имеется в виду Каракорум–Алтайская окружная управа, о создании которой было принято решение в феврале 1918 г. на учредительном горно–алтайском съезде. Целью националистической организации стала борьба за самостоятельность Горного Алтая (обсуждался вопрос о создании Республики Ойрот со столицей Каракорум): «…Под знаменем Каракорума собрались представители эсеровщины и контрреволюционного офицерства, которые получили в Каракорум–Алтайской Окружной Управе преобладающее влияние после чехословацкого переворота и особенно во время Колчаковщины»(Мамет Л. П.Ойротия. Очерк национально–освободительного движения и гражданской войны на Горном Алтае. Μ., 1930. С. 89). Особое внимание теме Каракорума уделил в своем предисловии С. Кожевников: «В первые же месяцы, как докатилась до Алтая спасительная волна Великого Октября, баи и зайсаны «снова хотели скрутить руки народа». Они создали Кара–Корум, контрреволюционное буржуазно–националистическое правительство. <…> В 1918 году им удалось свергнуть Советы. Началась жестокая расправа с каждым, кто хотел распрямить спину, кто выступил за новую свободную жизнь…» (с. 12). Каракорум нашел отражение и в других произведениях Кучияка — см., например, в поэме «Арбачи»: «Каракорумцы!.. Зайсанские слуги!.. / Байская черная власть! Воронье! / Вы снова хотели скрутить наши руки / И пить нашу кровь… Проклянут навеки / Вас нашей родины горные реки, / Цветы и свободные дети ее!» (с. 47).

Наиболее значительное прозаическое произведение в сборнике — это повесть «Аза–Ялан». —Высокую оценку повесть «Аза–Ялан» («Долина Дьявола») получила и в предисловии С. Кожевникова: «Лучшее, наиболее зрелое произведение Кучияка — «Аза–Ялан»» (с. 16), и в рецензии А. Смердова: «…в лучшем прозаическом произведении «Аза–Ялан»»(Смердов А.«В родных долинах» //Сов. Сибирь.1940. 26 марта. С. 4). Впервые на русском языке повесть была опубликована в альманахе «Под солнцем родины» (Новосибирск, 1938).

С. 299.…но нам кажется, что эта повесть представляет из себя алтайскую «Поднятую целину». Мы не сравниваем Шолохова с Кучияком как писателей, мы только указываем на родственность темы обоих произведений, разработанных с разной литературной силой, изображающих процесс коллективизации в совершенно различной конкретной обстановке. —На замысел повести «Аза–Ялан» действительно мог оказать влияние роман Шолохова: Кучияк редактировал пьесу на алтайском языке, написанную по «Поднятой целине» и поставленную в 1938 г. на сцене Ойротского национального театра (см. письмо Кучияка Гарф от 4 октября 1937 // Павел Кучияк. Воспоминания, дневники, письма. С. 164). «Поднятая целина» была в числе первых русских книг, переведенных на ойротский язык и изданных Ойротским областным издательством(ЛГ.1939. 5 апр. С. 6). Коллективизация — одна из центральных тем в творчестве Кучияка. Кроме повести «Аза–Ялан» классовой борьбе в колхозах посвящены его пьесы «Борьба» (1932), «Петля» (1934), «Враги в капкане» (1934) и рассказ и пьеса «Ямы» (1939).

…«и ни разу сердце Керек–Йока не загоралось большим чувством любви к этой женщине. — больше года жил там один с табунами Кудай–Бергена». —Цитируется повесть «Аза–Ялан» (с. 129).

С. 300.«Они приходили по одному к Керек–Йоку, не глядя ему в глаза, просили: — Вычеркните меня из списка. — Из двадцати семи хозяйств в товариществе осталось только шесть». —Цитируется повесть «Аза–Ялан» (с. 139).

«Керей–Йок расстроился, но колхозного дела все же не приостановил. — Дело шло». —Цитируется повесть «Аза–Ялан» (с. 147).

С. 300–301.Из женских персонажей повести наиболее интересна Эзе — Но малоубедительно изображать — геройский по существу — поступок Эзе таким способом: «Эзе первой из всех алтаек Йолду и Марчале сняла унижающий достоинство женщин чегедек, была первой, кто решился мыться в — бане». А почему же именно Эзе была первой: в чем ее отличие от других женщин и особое, высокое человеческое качество? —Цитируется повесть «Аза–Ялан» (с. 155).Чегедек —«дополнение к одежде замужней женщины, делается в виде крылатой накидки из нескольких рядов холста, склеенного клейстером и покрытого бархатом. <…> Чегедек символизирует собой рабское подчинение женщины мужу» (с. 155, сноска). В предисловии к книге Кожевников также обращается к этому эпизоду повести, чтобы показать недостаточную художественную убедительность автора в освещении актуальной темы: «В Ойротии происходит ломка вековых устоев, старинных традиций, предрассудков и суеверий. Процесс этот сложный, подчас болезненный. В изображении же Кучияка все это происходит очень просто»; «Да, Эзе в изображении Кучияка — передовая алтайка. Но как она стала передовой, почему и как она так легко переступает старинные обычаи, порывает с повериями, писатель не показывает, не раскрывает. <…> Это вторая его слабость и для художника слабость немалая» (с. 19).

ВАШИНГТОН ИРВИНГ(с. 302). —ДЛ.1940. № 1–2. С. 53–57. В разделе «Мастера детской книги». Подпись:Ф. Человеков.

Датируется январем 1940 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 17 февраля 1940 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Ирвинг В.Рассказы и легенды / пер. с англ. Μ. А. Гершензона. Μ.; Л.: Детиздат, 1939. 190 с. Тираж 25 000. Цена 8 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись статьи не выявлены. В журнале статья была опубликована с указанием выходных данных рецензируемой книги.

В книгу вошли: биографический очерк «Вашингтон Ирвинг», написанный М. А. Гершензоном; избранные рассказы из трех книг В. Ирвинга, — из «Книги эскизов»: «Рип Ван–Винкль», «Жених–призрак» и «Легенда о Сонной Ложбине»; из книги «Рассказы путешественника»: «Вольферт Веббер, или золотые сны»; из книги «Альгамбра»: «Приключения каменщика», «Легенда об арабском звездочете», «Легенда о завещании мавра», «Легенда о трех прекрасных принцессах» и «Комендант Манко и солдат».

Вашингтон Ирвинг (1783–1859) — американский писатель, биограф, историк и дипломат. Романтика прошлого, в соединении с точностью исторического исследования, — отличительная особенность его книг, многие из которых написаны в Европе, где он прожил значительную часть жизни и к культуре которой тяготел. Первая книга, сделавшая Ирвинга знаменитым, — сборник рассказов и легенд «История Нью–Йорка», — вышла в Америке в 1809 г.; вторая, «Книга эскизов Джефри Крэйона» (1819), — во время второй поездки в Европу, где Ирвинг провел семнадцать лет, с 1815 по 1832 г. В Европе Ирвинг много путешествовал, надолго останавливаясь в Испании, которая стала его второй родиной; работал в библиотеках и архивах. После «Книги эскизов» появились «Рассказы путешественника» (1824), «Жизнь и путешествие Колумба» (1828), «Завоевание Гренады» (1829), «Путешествие спутников Колумба» (1831), «Альгамбра» (1832) и др. — все написаны в разных странах Старого Света. В Америку Ирвинг вернулся уже всемирно известным писателем. Здесь он тоже много работает: посещает индейские племена, в результате чего появляется книга «Путешествие по прериям» (1835); пишет биографию своего любимого писателя «Жизнь Оливера Гольдсмита» (1840, 1849) и др. В 1842 г. получает предложение отправиться в Испанию послом Соединенных Штатов. По возвращении в Америку в 1846 г. работает над «Жизнью Вашингтона» в 5 книгах, а параллельно — над старыми, оставленными темами, среди которых «Жизнь Магомета и его учеников» (1850) и др. Умер на семьдесят седьмом году жизни. (Информация дается по биографическому очерку «Вашингтон Ирвинг» М. А. Гершензона и статье «Ирвинг Вашингтон» Ив. Кашкина вЛЭ, 4.).

На русском языке до 1917 г. вышли «Жизнь Магомета» в разных переводах; «История жизни и путешествий Христофора Колумба», «Поездка в луговые степи» (об этом издании см. ниже, с. 925), некоторые рассказы; незадолго по рецензируемого сборника — отдельным изданием рассказ «Рип Ван Винкль»:Ирвинг В.Рип Ван Винкль / пер. с англ. Μ. Гершензона. Μ.; Л., 1937.

О выпуске Детиздатом «Рассказов и легенд» В. Ирвинга был анонс в «Литературной газете», под рубрикой «Новые книги», где Ирвинг назван создателем нового литературного жанра — «краткого очерка»(ЛГ.1939. 26 ноября. С. 6). Рецензия Платонова на сборник была первой, затем появились и другие. Безымянный автор одной из них (рецензия не подписана) обращает внимание на содержание сборника, большую часть которого составляют легенды: «В сборник собраны старинные предания и легенды: американские, испанские, арабские и других стран и народов, овеянные поэзией древности, полные бодрости и оптимизма», — и делает акцент на их реалистичности: «…автор, со свойственным ему тонким юмором, развенчивает чудеса легенд, сводя их к вполне реалистической основе»; отмечает высокое качество очерка о жизни писателя: «Сборнику предпослан интересный биографический очерк о жизни В. Ирвинга» (Вашингтон Ирвинг. Рассказы и легенды // Что читать. 1940. № 2–3. С. 142). Ю. Мирская, автор рецензии в «Литературной газете», подчеркивает важность издания произведений этого американского писателя, которого она называет одним из основоположников и лучших мастеров жанра «короткого сюжетного рассказа» и книги которого раньше в России переводили редко. Мирская высоко оценивает состав сборника: «Выбор как нельзя более удачен. …Знакомиться с Ирвингом… нужно, начиная именно с этих… его произведений»; в фантастике Ирвинга отмечает ее реалистичность и юмор: «Элементы сказочного в его новеллах так обильно приправлены народным юмором, веселым скепсисом… что заставляют смеяться при одной мысли о том, что подобные вещи возможны не в книгах»; дает высокую оценку «Биографическому очерку» — «написан в традициях беллетристической биографии» — и качеству перевода(Мирская Ю.Рассказы Вашингтона Ирвинга //ЛГ.1940. 10 мая. С. 2).

С. 302.Америка только что начиналась. Пушкин в «Современнике» издал свой пересказ истории мальчика, похищенного индейцами. В предисловии он изложил свой взгляд на Америку. —Соединенные Штаты Америки как самостоятельное государство существует с 1783 г., после окончания войны 1775–1782 гг. за независимость. Статья Пушкина «Джон Теннер», которую упоминает Платонов, — о методах распространения американского владычества на континенте, — представляет собой пересказ, вперемежку с переводом, вышедших в 1830 г. «Записок Джона Теннера», автор которых в детстве был похищен индейцами и провел среди индейских племен тридцать лет. По возвращении к соотечественникам подготовил свои воспоминания, которые были изданы с предисловием В. Ирвинга. Статья Пушкина «Джон Теннер» написана летом 1836 г. и в том же году напечатана в «Современнике» (кн. III) — литературном и общественно–политическом журнале, основанном Пушкиным в апреле 1836 г.

«С некоторого времени Северо–Американские Штаты — принужденный к добровольному остракизму». —Цитируется начало статьи Пушкина «Джон Теннер» (Пушкин А. С.Собр. соч.: в 6 т. Т. 5. Μ., 1935. С. 186).

…русский переводчик в тот самый год, к которому относится статья Пушкина о Джоне Теннере, издавал «Поездку в луговые степи» и, сравнивая Ирвинга с Марлинским, изумлялся реализму американца. —Речь идет об издании:Ирвинг В.Поездка в луговые степи. Μ.: Тип. Н. Степанова, 1837. Переводчик книги Ирвинга «А Tour of the Prairies» (в более позднем переводе «Путешествие по прериям») Александр Клементьев перевел эту повесть по просьбе знакомой, Марии Николаевны Колошиной, обращение к которой он предпослал своему переводу, сравнивая Ирвинга с Марлинским: «Дикая степь Вашингтона Ирвинга и Кавказ Марлинского — параллель образов, разительно между собой противоположных. Дивишься в рассказе у одного легкости, живости, простодушию, у другого роскоши, блеску, великолепию до невозможности; у того разлита везде какая–то искренность, чистота сердечная, у этого дерзкая отвага, жажда бурь и характеров истинно «тропических»…» (там же, с. 5). Дата под этим текстом — та же, что и у статьи Пушкина «Джон Теннер»: 1836 г.

Ирвинг во многих своих вещах обладает талантом не только писателя, но и ученого. —Творческое наследие Ирвинга включает как вымышленные сюжеты и легенды, так и исторические сочинения, в том числе биографии первооткрывателя Америки Колумба, первого президента США Вашингтона, пророка Мохаммеда и др.; над историческими темами Ирвинг всегда работал в архивах и библиотеках, и художественность в них сочетается с документальностью, талант писателя с исторической точностью. На эту особенность Ирвинга неоднократно обращает внимание Μ. Гершензон в биографическом очерке «Вашингтон Ирвинг»; например, о «Книге эскизов» сказано, что рядом «с сюжетным рассказом тут — путевые заметки, рядом с очерком — осколки истории, собранные бережной рукой исследователя» (с. 11); о работе Ирвинга над биографией Вашингтона: «…рылся в архивах, посещал места, где происходили описываемые им события» (с. 23) и т. д.

Ирвинг чувствовал себя в своей собственной стране чудаком. —Μ. Гершензон приводит свидетельство одного из современников писателя о том, что это Ирвинг казался чудаком своим соотечественникам: «Сорок лет назад… в ясный вечер вы могли встретить в Нью–Йорке человека, упругим шагом прогуливающегося по Бродвею, — фигуру, которая и тогда казалась странной. Это был старик довольно крепкого сложения, в тальме, — тогда так назывался короткий плащ, — в низких, аккуратно зашнурованных башмаках, которые бросались в глаза в ту пору, когда все носили сапоги. <…> Это был Вашингтон Ирвинг» (с. 24).

С. 302–303.…глубокий интерес к людям, особенно к старым или неизвестным, живущим в глухих лесах, где–нибудь по Гудзону или в Сонных Ложбинах… —Платонов пересказал здесь следующий фрагмент биографического очерка «Вашингтон Ирвинг», относящийся к юности будущего писателя: «В легком челноке он плавал по Гудзону. <…> Он посещал окрестные деревни и присматривался к жизни мирных фермеров; слушал рассказы стариков о войне с англичанами и легенды о тех временах, когда Нью–Йорк назывался еще Новым Амстердамом… Долгие вечера просиживал он в кругу деревенских кумушек; у них всегда был неистощимый запас местных преданий… <…> Он познакомился с древними хозяевами этой страны — индейцами» (с. 4).Гудзон —река в Америке, протекающая в окрестностях Нью–Йорка;Сонные Ложбины —название долины и селения на берегу Гудзона, где В. Ирвинг прожил последние годы своей жизни.

С. 303.В двадцать два года он отправляется в далекое путешествие — в Европу. —Ирвинг любил путешествовать — в детстве и юности по окрестным селениям, в зрелости по разным странам Старого Света. В свое первое путешествие по Европе (1804–1806) Ирвинг отправляется на двадцать втором году жизни.

Вашингтон Ирвинг начал свою литературную работу с мистификации, с объявления в газете «Ивнинг пост», что «Пожилой джентльмен небольшого роста… по имени Никербокер… покинул свою комнату — вызывает большую тревогу…» —Текст Ирвинга цитируется по биографическому очерку «Вашингтон Ирвинг» (с. 6) неточно; в источнике: «Покинул свою комнату… пожилой джентельмен небольшого роста… по имени Никербокер». Публикация первой книги Ирвинга «История Нью–Йорка» сопровождалась мистификацией: автором книги был назван некий Дидрих Никербокер, якобы исчезнувший из своего номера в гостинице; объявление о его исчезновении и находке книги было напечатано в газете.

…отправиться пешком, бродяжьим способом из Нового Света… — Новый Свет —название Америки после открытия ее Христофором Колумбом в конце XV в., в противоположность известным до того землям Европы, Азии и Африки (Старый Свет).

С. 304. …вНовом Амстердаме или Новом Йорке… — Новый Амстердам —первое, голландское название Нью–Йорка.

Первоначальная неуверенность Ирвинга в себе как писателе… —Между выходом первой книги Ирвинга «История Нью–Йорка» и второй, «Книга эскизов», прошло десять лет; причиной такого перерыва в работе была неуверенность Ирвинга в своих силах: ему казалось, что удача первой книги — «только случайная вспышка таланта. Он боялся, что не сможет зарабатывать хлеб писательским трудом, и принимался за разные дела: издавал журнал, служил в военном штабе, помогал брату вести торговлю» (с. 10). Возвращение к писательской деятельности произошло после встречи с Вальтером Скоттом, поддержавшим Ирвинга: «Беседуя со Скоттом, Ирвинг понял, что у него хватит и мыслей, и чувств, и мастерства, чтобы оправдать доверие старого писателя» (с. 11).

…творчество Ирвинга — оказало некоторое влияние на Диккенса и на нашего Пушкина. — Овлиянии Ирвинга на Ч. Диккенса и А. С. Пушкина в биографическом очерке «Вашингтон Ирвинг» сказано: «Диккенс в «Посмертных записках Пиквикского клуба», рисуя пиршества в Дингли Дэле, отчасти воспользовался очерками Ирвинга о Рождественских праздниках в Англии. Пушкин, говоря о положении индейцев в Америке, ссылается на Ирвинга, который показал, как далеки от истины образы дикарей в книгах знаменитых романистов» (с. 11). Гершензон отмечает тот факт, что книга Ирвинга «Альгамбра» была в библиотеке Пушкина: «В этой книге, пестрой, как восточный ковер, Пушкин нашел сюжет для своей «Сказки о золотом петушке». В личной библиотеке Пушкина, которая сохранилась до наших дней… лежит томик «Альгамбры»» (с. 14). Диккенс был личным другом Ирвинга.

То, что позже стало известно под именем эссеистской литературы, впервые было открыто Вашингтоном Ирвингом, именно его «Книгой эскизов», которую он создал через десять лет после «Истории Нью–Йорка». —«Книга эскизов» (1819–1820), как и последующие очерки о жизни и быте Англии, а также «Рассказы путешественника» и некоторые другие, была подписана вымышленным именем — Джеффри Крейон.

«Я бродил по разным странам — не привез в своей коллекции ни одного ледника или вулкана». —Фрагмент предисловия к «Книге эскизов»; текст Ирвинга цитируется по биографическому очерку «Вашингтон Ирвинг» (с. 11).

С. 305.…он публикует книгу об Англии и «Рассказы путешественника». —Книга очерков о жизни и быте Англии «Брейсбридж–Холл» написана в 1821 г. в Англии, опубликована в 1822 г.; «Рассказы путешественника» опубликованы в 1824 г.

В Испании Ирвинг увлекается старинными испанскими хрониками… —Об этом увлечении Ирвинга написано в биографическом очерке «Вашингтон Ирвинг»: в Испании он изучает большой труд испанского историка Наваррэтэ «Путешествие Колумба», и «Ирвингу захотелось самому написать портрет великого генуэзца. Он… зарылся в старинные библиотеки Мадрида, Кордовы, Гренады, Севильи» (с. 13). «Еще одна тема увлекла его — завоевание Испании арабами. <…> Он написал прекрасную книгу «Жизнь и путешествия Колумба», потом «Покорение Гренады». Потом «Путешествия спутников Колумба»» (с. 14).

Позже Ирвинг посещает Альгамбру. — Альгамбра —старинная крепость недалеко от Гренады; здесь, «в старинном мавританском дворце», Ирвинг прожил несколько месяцев (с. 14).

На родине он опять путешествует. В результате появляется книга «Путешествие по прериям», о которой мы говорили выше. — Опервом переводе этой книги на русский язык, под названием «Поездка в луговые степи», Платонов упоминает в начале статьи (см. об этом выше, с. 925). Книга «Путешествие по прериям» (1835) — о посещении Ирвингом индейских племен, — как и несколько ранних книг Ирвинга, подписана именем «Джеффри Крейон».

Вскоре он опубликовывает еще одно произведение — о Вальтере Скотте и о своем совместном пребывании и дружбе с ним. —СВальтером СкоттомИрвинг познакомился в 1817 г., вовремя своего второго путешествия в Европу (1815–1832). Об отношениях Ирвинга с Вальтером Скоттом см. выше, с. 926. Но книги о Вальтере Скотте Ирвинг не писал (ошибка Платонова).

Построив себе жилище в Сонной Ложбине… — Сонная Ложбина —небольшое поселение недалеко от Нью–Йорка, одно из любимых мест Ирвинга, которому он посвятил новеллу «Легенда о Сонной Ложбине»; здесь, по возвращении на родину, он «построил себе коттедж в старинном голландском стиле… <…> Здесь он прожил несколько тихих, спокойных лет. Он много писал…» (с. 16).

Он пишет — биографию Георга Вашингтона, в честь которого родители Ирвинга дали имя своему сыну. —Ирвинг родился в Нью–Йорке, в конце войны за независимость, и «родители назвали его Вашингтоном в честь… первого президента Соединенных Штатов» (с. 3). Над биографией Георга (принятая в 1930–е гг. транслитерация имени George, Джорж) Вашингтона «The Life of George Washington» в 5 т. Ирвинг работал после окончания его полномочий как посла в Испании (см. ниже), закончил и опубликовал в 1855–1859 гг.

…Ирвинг уезжает в Мадрид в качестве американского посла в Испании. —Послом в Испании Ирвинг был с 1842 до 1846 г.

По свойству своего человеческого и писательского темперамента Ирвинг — не мог много лет — неподвижно любить лишь одну тему своей работы. —Μ. Гершензон так описал работу Ирвинга над его последней книгой — биографией Вашингтона: Ирвинг «не мог неотрывно годами работать над одной только темой; как юноша, перед которым впереди долгая жизнь, он увлекался все новыми и новыми темами и, раз загоревшись, откладывал в сторону начатый труд, подчиняясь только творческому порыву» (с. 22–23).

…он параллельно написал — биографию своего любимого писателя Гольдсмита и «Жизнь Магомета и его учеников». — ГольдсмитОливер (1728–1774) — англо–ирландский писатель, поэт и драматург, автор романа «Векфильдский священник» и др.; его биография «The Life of Oliver Goldsmith» написана Ирвингом в 1840 г., доработана в 1849 г.; «Жизнь Магомеда и его учеников» — в 1850 г.

С. 306.…«Рип Ван–Винкль — посещал некоторое подобие клуба мудрецов — Однажды Рип лежал в горах — о встрече с грозной госпожой Ван–Винкль». —Текст рассказа «Рип Ван–Винкль» (с. 29, 30, 31–32) цитируется неточно; в источнике: «…посещал некоторое подобие постоянного клуба мудрецов — Довольно долго Рип лежал в горах…»

…«как началась война за независимость — чтобы хлебнуть забвения из кубка Рипа Ван–Винкля». —Цитируется рассказ «Рип Ван–Винкль» (с. 40).

С. 307.Изменение внешних условий человеческой жизни — не давало — непосредственного удовлетворения рядовому человеку — В Северной Америке было сознание этого положения. Из этого именно сознания появилась позже эпопея о Кожаном Чулке Ф. Купера. — КуперДжеймс Фенимор (1789–1851) — американский писатель;эпопея о Кожаном Чулке(Leatherstocking Tales) — пять романов Купера об истории колонизации Северной Америки, написанных между 1823 и 1841 гг.: «Пионеры», «Последний из могикан», «Прерия», «Следопыт» и «Зверобой», главный герой которых — бесстрашный английский поселенец, охотник Натаниель Бумпо, ушедший от цивилизации к индейцам и принявший их сторону против белых колонизаторов; Кожаный Чулок — одно из его имен. В 1939 г. отмечалось 150–летие Ф. Купера, чему была посвящена статья в журнале «Интернациональная литература»:Старцев А.Кожаный Чулок (К 150–летию со дня рождения Фенимора Купера) //ИЛ.1939. № 7–8. С. 261–265. Эту статью Платонов, вероятно, прочитал незадолго до написания своей рецензии на сборник произведений В. Ирвинга: «эпопеей Кожаного Чулка» романы Купера, объединенные одним героем, названы именно здесь; авторы других известных публикаций времени о Купере определяли их иначе: Μ. Горький — «пять книг»(Горький Μ.О Фениморе Купере //ЛГ.1936. 20 дек. С. 3); Г. Лукач — «цикл «Кожаный Чулок»»(Лукач Г.Исторический роман //ЛК.1937. № 7. С. 89–90). Основной пафос образа главного героя, который не пытается изменить внешние условия человеческой жизни, а уходит от цивилизации и стремится «помочь ближнему, облегчить его жизнь, не щадя своих сил» (слова Μ. Горького из предисловия к берлинскому изданию цикла 1923 г.; цит. по указанной статье Старцева) А. Старцев характеризует как «нравственное очарование»: «С образом Кожаного Чулка… связано неотразимое нравственное очарование. Моральный пафос этого образа может быть охарактеризован словомпорядочность» (Старцев А.Кожаный Чулок (К 150–летию со дня рождения Фенимора Купера). С. 262, 263).

…все эти люди, воспроизведенные в данном случае Вашингтоном Ирвингом, жили в предысторию человечества… —Предысторией человеческого общества назвал весь досоциалистический этап его развития К. Маркс: «Буржуазной общественной формацией завершается предыстория человеческого общества»(Маркс К.Предисловие к «Критике политической экономии» //Маркс К, Энгельс Ф.Полн. собр. соч.: в 50 т. Т. 13. Μ., 1955–1981. С. 8). Платонов неоднократно цитирует это положение (см. также с. 16, 74, 165, 510 наст. изд.).

…«убаюканный волшебными чарами — с завороженной горы». —Цитируется рассказ «Легенда об арабском звездочете» (с. 135).

…таинственный образ будущего человека, который обретет силу и способность, чтобы снять все заклятия с завороженного мира — невозможно было создать во время Вашингтона Ирвинга, потому что этого человека еще не существовало в натуре — это задача — социалистической литературы. — Образ будущего человека —тема одноименной статьи Платонова 1937 г. (подробно см. примеч. к статье «Образ будущего человека», с. 661–664 наст. изд.). Слова осиле и способностибудущего человека,чтобы снять все заклятия с завороженного мира,относятся, вероятно, к «Легенде об арабском звездочете» — произведении В. Ирвинга, которое А. С. Пушкин использовал в своей «Сказке о золотом петушке». Заглавный образ легенды — арабский звездочет, который может совершать чудеса. Он делает это, потому что завладел «чудесной книгой знаний, содержащей все тайны магии и искусства. Эта книга была дана Адаму после грехопадения и переходила из поколения в поколение, до самого царя Соломона Мудрого» (с. 124). Параллель легенды Ирвинга с советской литературой опиралась, вероятно, и на такое определение искусства социалистического реализма: «Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого — непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека, ради победы его над силами природы…»(Горький А. Μ.О советской литературе //ЛГ.1934. 20 авг. С. 4). Осмыслению образов Ирвинга в подобном ключе могло способствовать и воспоминание Платонова о своих собственных идеях начала 1920–х гг. о грядущей победе пролетариата над тайнами природы: «…сознание станет душой пролетария, а борьба с окружающими тайнами — его смыслом и благом жизни»; «Грядущая жизнь человечества это поход на Тайны во имя завоевания Истины…» (Культура пролетариата //Сочинения, 1(2).С. 99, 100) и др.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О МАЯКОВСКОМ(с. 309). —ЛО.1940. № 7. С. 11–19. Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 13–38).

Машинопись с авторской, редакторской и корректорской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 39–51).

Литературное обозрение. 1940. № 7. С. 11–19.

Датируется февралем — началом марта 1940 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 25 марта 1940 г.).

Печатается по автографу с учетом авторских исправлений в машинописи.

В автографе первое название — «В память Маяковского» — исправляется сразу на новое («Размышления о Маяковском»). Небольшая правка в основном носит уточняющий характер: «истинном» вместо первоначального «великом» («Поэт нуждался в человеке, в великом человеке…»), «осмыслено» вместо «снабжено» («…это слово должно быть снабжено полным пониманием значения…»). Уточнение может касаться замены не только слов, но и целых фрагментов. Так, важнейшая тема статьи — отношения между поэтом и его читателями — в одном из фрагментов текста первоначально несла в себе трагический смысл: «…подвиг его состоял в том, чтобы преодолеть косность людей и заставить их понимать себя; это было необходимо не столько для самого поэта, сколько для его читателей — жителей и создателей нового мира…» (л. 37). Платонов отказывается от этой формулировки и заменяет часть текста (выделено подчеркиванием) на новый: «…понимать себя — заставить не в смысле насилия, а в смысле обучения новому отношению к миру…»

Машинопись сначала читал редактор Ф. Левин, его помета о прочтении оставлена в левом углу первой страницы; сверху страницы редактор красным карандашом вписал настоящее имя автора статьи: «Платонов». Пометы и правка также делались красным карандашом. На полях машинописи редактор оставил вопросы, а также предложил сокращения. Сокращается часть размышлений об отношении Маяковского к читателю: «В конце концов, ему нет дела до того, способны или не способны его понять другие люди, смогут или не смогут они…» (л. 42, с. 4), и тем самым полностью перестраивается смысл высказывания. Также без раздумий сокращаются финальные три предложения (от «Мастерством же личной жизни он не обладал…») — о причинах смерти поэта.

После редактора машинопись смотрел Платонов, правда, он обратил внимание только на оставленный им в автографе пропуск («Пушкин тоже не всем вначале был понятен, многие современники Пушкина предпочитали его … ») (л. 33), отмеченный на полях красным карандашом редактора. Платонов дописывает предложение сначала так: «…его Хераскову и Сумарокову», затем исправляет «его» на «ему» и окончания в словах: «ему Хераскова и Сумарокова» (л. 49).

После редактора и Платонова машинопись вычитывал корректор. Машинопись сверялась с оригиналом, был восстановлен один пропуск машинисткой части фразы. Основная правка корректора касалась знаков препинания. В текстах Маяковского корректор повсеместно строчную в начале строки заменяла на прописную, а в тексте Платонова исправляла платоновское тире на запятые или скобки, обособляла вводные слова, исправляла ошибочные написания слов. На первой странице машинописи имеется запись корректора: «Оригинал вычитан 22/III–40 г.». Правка в машинописи вошла в опубликованный текст статьи; очевидно, уже на этапе верстки было раскрыто сокращение «стих.».

Статья Платонова печаталась в юбилейном номере журнала, полностью посвященном 10–летию со дня смерти В. В. Маяковского.

Подготовка к юбилею Маяковского началась в 1939 г. Сначала (29 марта) на заседании президиума Союза писателей «для подготовки к 10–летию со дня смерти В. В. Маяковского по предложению Асеева была создана комиссия в составе Асеева, Лебедева–Кумача и Перцова» (В президиуме Союза советских писателей //ЛГ.1939. 5 апр. С. 6). 7 августа состоялось заседание президиума Союза писателей, на котором рассматривался «вопрос об увековечении памяти лучшего, талантливейшего поэта нашей советской эпохи — В. В. Маяковского, десятилетие со дня смерти которого исполняется в апреле 1940 г.»; обсуждалась программа мероприятий: публикация в Гослитиздате 12–томного Собрания сочинений; массовые издания для школы; подготовка выставок, конкурсов; выпуск юбилейной почтовой марки и т. п. (Памяти В. В. Маяковского. В президиуме Союза писателей //ВМ.1939. 8 авг. С. 3). Эта дата в январе 1940 г. получила государственный статус. 4 января Политбюро ЦК принимает постановление «Об увековечении памяти В. В. Маяковского»: утверждается состав Всесоюзного комитета, которому поручается разработать план мероприятий по увековечению памяти поэта и пропаганде его творчества. Председателем Всесоюзного комитета утверждается Н. Асеев, заместителями — А. Фадеев и П. Тюркин, ответственным секретарем — В. Перцов (см.: Постановление политбюро ЦК ВКП(б) «Об увековечении памяти В. В. Маяковского» //Власть и художественная интеллигенция.С. 438; Увековечение памяти В. В. Маяковского //Сов. искусство.1940. 9 янв. С. 1;ЛГ.1940. 10 янв. С. 1). 24 января «Правда» (с. 4) печатает главу «Площадь Маяковского» из «повести в стихах» Н. Асеева «Маяковский начинается». 30 января, еще до выхода отдельного издания поэмы, появляется восторженная рецензия в главной газете страны: «Повесть в стихах Н. Асеева — событие в советской поэзии, событие большое и радостное»(Трегуб С.«Маяковский начинается» // Правда. 1940. 30 янв. С. 6).

Центральная партийная газета сформулировала базовые идеи, в свете которых должны проходить траурно–торжественные мероприятия, посвященные памяти «лучшего поэта современности»: «Маяковский писал обо всем, о чем велели ему писать социалистическая революция, партия, родина. Причем он нисколько не тяготился их велениями, так как они совпадали с его собственными желаниями. <…> От первых стихов, написанных в первые дни советской власти, до последних строчек, оборванных нелепым случаем, все творчество Маяковского проникнуто пламеннейшей любовью к социалистической родине. Для нее, для своей любимой родины, делал он в дыму «буржуек», не зная отдыха и сна, знаменитые «Окна сатиры РОСТА». Для ее славных бойцов писал он марши и лозунги. Потому что это нужно было стране, сочинял Маяковский, презрев яростные нападки прилизанных эстетов, агитки на производственные темы, надписи для санитарных плакатов, рекламные стихи о сосках и галошах Резинотреста и т. п. Для родины и о ней написал он лучшие свои произведения, проникнутые духом истинного, возвеличивающего человека советского патриотизма («150 000 000», «Хорошо!», «Стихи о советском паспорте» и др.)» (Колосков А.Великий патриот. К 10–летию со дня смерти В. В. Маяковского // Правда. 1940. 9 февр. С. 4).

С января начинают выходить новые тома Собрания сочинений Маяковского (под общей редакцией Н. Асеева, Л. Маяковской, В. Перцова, Μ. Серебрянского) и самые разнообразные массовые издания поэта; организуются выставки и юбилейные собрания; в журналах и издательствах печатаются воспоминания, исследования и материалы. Юбилей Маяковского вернул из забвения имена некоторых именитых современников поэта (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 585). Кроме общей ситуации некоторой литературной «оттепели», характерной для первой половины 1940 г., что ярко проявила себя в литературной жизни и в общей атмосфере разговора о наследии Маяковского, у Платонова был свой давний диалог с поэтом, который проходит через все его творчество (см. примеч. к рассказам «Антисексус», «Московское общество потребителей литературы (МОПЛ)», «Надлежащие мероприятия», пьесе «Высокое напряжение»:Сочинения, 1(1).550–551, 557–558;Сочинения, 2.С. 704–705, 724–725;Сочинения, 4(2).С. 719–720).

Первым в августе откликнется на статью Платонова критик В. Ермилов, уличив писателя–критика в новой крамоле — неверном понимании таких важнейших категорий, как новаторство и трагическое. Платонов пишет дерзкий ответ критику (подробно о данном выступлении Ермилова и ответе Платонова см. примеч. к незавершенной статье «<Ответ В. Ермилову>», с. 1113–1120 наст. изд.).

Общая негативная оценка пафоса статьи Платонова о Маяковском также прозвучит из уст Л. И. Тимофеева на обсуждении главных книг о Маяковском, вышедших в юбилейном году: «Маяковский начинается» Н. Асеева, «Наш современник» В. Перцова, «О Маяковском» В. Шкловского, «Маяковский и его спутники» С. Спасского, «Владимир Маяковский» С. Трегуба, «Рассказы о Маяковском» В. Катаняна, «Маяковский — сам» Л. Кассиля. Обсуждение проходило в Союзе писателей с 29 октября по 10 ноября. Платонов присутствовал на этом собрании только в первый день и слушал доклад Л. И. Тимофеева. Опытный критик и заведующий отделом критики и литературоведения издательства «Советский писатель» был знаком с Платоновым–Человековым и хорошо осведомлен о судьбе его литературно–критических книг 1939 г. Мог, казалось бы, не упоминать его статью о Маяковском на обсуждении конкретных книг о жизни и творчестве поэта. Однако так складывалась общая ситуация к осени 1940 г., что Тимофеев решил публично «отмежеваться» от неблагонадежного автора, запрещенные книги которого он год назад поддержал. Критик выбрал имя Платонова как некую яркую эмблему вредного тезиса «одиночества Маяковского и после Октября», прозвучавшего и в некоторых опубликованных книгах: «В статье Человекова («Литературное обозрение», № 7, 1940) выдвинута очень странная концепция. Ф. Человеков говорит, что, в сущности, причина гибели Маяковского заключается в самой специфике его работы, «в трагической трудности работы, в подвиге поэта», и в этом автор видит причину ранней смерти Маяковского. Он считает, очевидно, что поэт, полно и напряженно себя выявивший, этим обрекает сам себя на гибель. Вот такого странного рода размышления о Маяковском, с которыми мы сталкиваемся, сказались и в книгах о Маяковском» (На обсуждении книг о В. В. Маяковском //ЛГ.1940. 12 ноября. С. 2). Литературный обозреватель «Вечерней Москвы» первым донес до широкого читателя смысл этого высказывания Тимофеева, снабдив его собственной оценкой: «В заключение тов. Л. Тимофеев остановился на ошибке Ф. Человекова в статье о Маяковском, напечатанной в журнале «Литературное обозрение». Этот автор счел возможным заявить, что причина гибели Маяковского заключалась якобы в… специфике поэтической работы… Трудно себе представить, что подобная пошлость и гнусность могла быть написана в наше время!»(Шин А.Новое в Союзе писателей. На обсуждении книг о Маяковском // ВМ.1940. 31 окт. С. 3).

В примечаниях ссылки на тексты Маяковского даются по Полному собранию сочинений в 13 т. (Акад, наук СССР. Ин–т мировой литературы им. А. М. Горького. Μ., 1955–1961), с указанием тома и страницы.

С. 309.…Через столько–то, столько–то лет — не забудет над стихами моими замлеть. —Цитируется стихотворение Маяковского «Дешевая распродажа» (1916).

…он хотел все богатства, все великолепие своей души и самое свое бессмертие отдать «за одно только слово ласковое, человечье». —Вольный пересказ стихотворения «Дешевая распродажа» с вкраплением цитаты из него; в источнике: «…все, чем владеет моя душа, / — а ее богатства пойдите смерьте ей! — / великолепие, / что в вечность украсит мой шаг, / и самое мое бессмертие, / которое, громыхая по всем векам, / коленопреклоненных соберет мировое вече, — / все это — хотите? — / сейчас отдам / за одно только слово / ласковое, / человечье» (т. 1, с. 116).

С. 311.Маяковскому, вероятно, более всего понравилась бы именно утилитарная сторона дела… —Речь идет о базовых идеях концепции «нового искусства» (это «производственничество» и «искусство — строение жизни»), которые были сформулированы Маяковским и другими идеологами Лефа; см.: «Один из лозунгов, одно из больших завоеваний «Лефа» — деэстетизация производственных искусств, конструктивизм. Поэтическое приложение: агитка и агитка хозяйственная. Несмотря на поэтическое улюлюканье, считаю «Нигде кроме как в Моссельпроме» поэзией самой высокой классификации» («Я сам», 1922, 1928; т. 1, с. 26–27). Платонов с большим интересом относился к лефовским идеям «производственничества» и отчасти разделял их; см. об этом статьи «Фабрика литературы», «Питомник нового человека»(Сочинения, 2).

Сам поэт производил поэзию не из одного своего чистого духа, но главным образом из революционной действительности… —Ср. со строками из вступления к поэме «Во весь голос» (1930): «Мы / диалектику / учили не по Гегелю. / Бряцанием боев / она врывалась в стих, / когда / под пулями / от нас буржуи бегали, / как мы / когда–то / бегали от них» (т. 10, с. 283).

С. 312.…рисует и пишет окна Роста… —Речь идет о работе Маяковского как поэта и художника в художественном отделе Российского телеграфного агентства (РОСТА); «Окна РОСТА» (или «Окна сатиры РОСТА») — особого типа плакаты на политические, военные и хозяйственные темы эпохи Гражданской войны; выпускались с осени 1919 по 1922 г. Название серии плакатов связано с историей первых плакатов 1919 г.: плакаты вывешивались только в витринах (окнах) пустовавших магазинов. Литературно–тематическая часть «Окон РОСТА» опиралась на указания партии в области внешней и внутренней политики и определялась Маяковским, см.: «Период работы в РОСТА для Маяковского как поэта был переломным. Поставив целью подчинить стих задачам массовой агитации, Маяковский напряженно искал новых форм художественной выразительности»(Дядичев В.Исторический контекст «Окон РОСТА»: от факта к образу // «Пятнами красок, звоном лозунгов…» Книжно–плакатное творчество Маяковского / сост. В. Н. Терехина. Μ.; СПб.: Нестор–История, 2016. С. 168). Сам Маяковский никогда не отказывался от этой страницы своего творчества, о чем он не раз открыто говорил в последние годы жизни: «Это не только стихи. / Эти иллюстрации — не для графических украшений. / Это — протокольная запись труднейшего трехлетия революционной борьбы, переданная пятнами красок и звоном лозунгов. / Это — моя часть огромнейшей работы — окон сатиры РОСТА. / Пусть вспоминают лирики стишки, под которые влюблялись. Мы рады вспомнить и строки, под которые Деникин бежал из Орла» («Прошу слова», предисловие к сборнику стихов и плакатов «Грозный смех», 1929; т. 12, с. 205); «Через годы над этими окнами будут корпеть ученые, охраняя от времени скверненькую бумагу. / Охранять эти окна надо и надо. / Так как — / это — красочная история боевейших годов Союза… <…> Лозунги и тексты — почти все мои» (статья «Окна сатиры РОСТА», 1930; т. 12, с. 210). Плакаты «Окон РОСТА» с рисунками и стихами Маяковского занимали авторитетное место на знаменитой выставке 1930 г. (см.: Путь большого революционного поэта. На выставке «20 лет работы Маяковского» //ЛГ.1930. 10 февр. С. 3) и постоянно печатались в газетах в ежегодно отмечаемую годовщину смерти поэта. В эти же годы опыт работы Маковского в «Окнах Роста» осмыслялся как органическая часть его наследия; см.: «Язык «Окон сатиры Роста» не может быть понят изолированно от рисунка. <…> И тексты, и рисунки «Окон сатиры», помимо своего прямого назначения, играли роль поэтических заготовок, которыми Маяковский пользовался в течение многих лет после окончания своей работы»(Дувакин В.«Окна сатиры РОСТА» //ЛГ.1936. 14 апр. С. 2).

…заботится о кипяченой воде… —См. тексты к плакатам по санитарии и гигиене, заказанным Маяковскому издательством «Вопросы труда» в 1928 г.: «Вымой / бак, / от грязи черный, / сырую воду / смени кипяченой!»; «Одно из важнейших / культурных благ — / водой / кипяченой / наполненный бак» («Береги бак»; т. 9, с. 413). Эта тема нашла отражение и во вступлении к поэме «Во весь голос»: «…что жил–де такой / певец кипяченой / и ярый враг воды сырой» (т. 10, с. 279).

…рекомендует беречь деньги в сберкассе… —Среди работ Маяковского в рекламе нет агиттекстов на тему сберкасс. Известный плакат 1920–х гг. «Кто куда, а я в сберкассу!» не атрибутирован.

…тема которого заключается в доказательстве «правильности нашей советской власти», потому что рабочий человек получил хорошую квартиру с душем и ванной. —Формулировка темы стихотворения «Рассказ Ивана Козырева о вселении в новую квартиру» (1928) с неточным цитированием заключительных строк стихотворения; в источнике: «Влажу и думаю: / — Очень правильная / эта / наша / советская власть» (т. 9, с. 26).

Маяковский отлично понимал, что поэзия Северянина и Бальмонта для большинства населения недоступна и не нужна… —Имена современников Маяковского — поэтов Игоря Северянина и Константина Бальмонта (оба в эмиграции, Северянин покинул революционную Россию в 1918 г., Бальмонт — в 1920 г.) — в официальной советской критике часто использовались для обозначения элитарной поэзии начала XX в.; в подчеркнутом сравнении с ними Маяковский представлялся как последовательный антипод этой линии русской поэзии, см., например: «Маяковский был большим поэтом в большом смысле этого слова. Он стремился творить для масс. Он прекрасно понимал, что без массовой аудитории нет и не может быть подлинного поэта. Он горячо ненавидел Бальмонтов и Северяниных и прочих кудреватых стихотворцев, бренькающих на поэтической лире. Это была классовая ненависть бойца, боровшегося в рядах рабочего класса» (Владимир Маяковский [Ред. статья] // Правда. 1935. 5 дек. С. 4). У Маяковского немало резких высказываний в адрес названных поэтов: «Бальмонт: парфюмерия мысли» («Пришедший сам», 1913; т. 1, с. 366); «Увлекаются голосом, осанкой, мягкими манерами, — одним словом, всем тем, что не имеет никакого отношения к поэзии. Да в самом деле, не балерина ли это…» («Поэзовечер Игоря Северянина», 1914; т. 1, с. 339); «А из сигарного дыма / ликерною рюмкой / вытягивалось пропитое лицо Северянина. // Как вы смеете называться поэтом / и, серенький, чирикать, как перепел!» («Облако в штанах», 1915; т. 1, с. 187); «…вы знаете, / 10 лет назад / у нас / была / революция. / Лиры / крыл / пулемет–обормот, / и, взяв / лирические манатки, / сбежал Северянин, / сбежал Бальмонт / и прочие / фабриканты патоки» («Галопщик по писателям», 1928; т. 9, с. 291). Однако отношения Маяковского с Северяниным и Бальмонтом были значительно сложнее, чем приведенные полемические выпады; лирического героя Маяковского, как и Бальмонта и Северянина, отличает позиция романтического избранничества, сосредоточенность на поэтическом «я», интерес к словотворчеству, а резкая полемичность одновременно включала напряженный диалог. На глубокий диалог с Бальмонтом указывает цитируемое в данной статье Платонова стихотворение «А все–таки» (1914), сюжет которого, включая и прямую аллюзию («Меня одного сквозь горящие здания…»), отсылает к известной книге стихов К. Бальмонта «Горящие здания» (1900), лирический герой которой говорит, по признанию поэта, «не только за себя, но и за многих других, которые немотствуют, не имея голоса…» (подробно см. примеч. к стихотворению:Маяковский В.Полн. собр. произв.: в 20 т. Т. 1. Μ.: Наука, 2013. С. 465–466). История многолетних взаимоотношений Маяковского и Северянина нашла отражение как в воспоминаниях современников, так и в исследованиях. На знаменитом вечере «Избрание короля» (27 февраля 1918 г.) это звание было присвоено Северянину, второе место занял Маяковский, третье — Бальмонт (подробно об этом см.:Терехина В. Н., Шубникова–Гусева Н. И.«За струнной изгородью лиры…»: научная биография Игоря Северянина. Μ.: ИМЛИ РАН, 2015. С. 171–181, 258–262);Петросов КГ.Владимир Маяковский и Игорь Северянин // Творчество В. В. Маяковского в начале XXI века: новые задачи и пути исследования. Μ.: ИМЛИ РАН, 2008. С. 226–249).

С. 312–313.…«Читайте железные книги!» (то есть вывески: см. стихотворение «Вывескам»). Чтение вывесок, объявлений, надписей на таре для спичек и тому подобных произведений, конечно, не напитает голодного духом человека — это лишь суррогат поэзии… —К главному образу стихотворения «Вывескам» (1913) Платонов добавляет другие образы городской культуры: объявления и различные надписи, в данном случае они отсылают к рекламным текстам Маяковского 1920–х гг. — для плакатов, вывесок, оберток, этикеток, надписям на коробках и различных упаковках (подробно см.:Арензон Е. Р.О рекламном плакате Маяковского // «Пятнами красок, звоном лозунгов…» Книжно–плакатное творчество Маяковского / сост. В. Н. Терехина. Μ.; СПб.: Нестор–История, 2016. С. 265–269). Платонов несколько спрямляет смысл стихотворения «Вывескам» (1913). Поэты и художники русского авангарда 1910-х гг., включая Маяковского, проявляли особый интерес к «городской вывеске как к художественному произведению». Д. Бурлюк в 1913 г. назвал городскую вывеску «гордостью русского искусства», а на художественной выставке в Москве в 1913 г. в экспозицию были включены несколько городских вывесок (см. об этом примеч. к стихотворению «Вывескам»:Маяковский В.Полн. собр. произв.: в 20 т. Т. 1. Μ.: Наука, 2013. С. 448–449). Об интересе Маяковского к выставочному образу см. также в статье В. Н. Терехиной: «В начале века вывески еще сохраняли самобытное сочетание натюрморта, шрифтовой графики, индивидуально составленного текста, часто рифмованного, рекламного. Вывески — этот тот язык улицы, который оказался доступен всем городским обитателям, это единственная книга и картина одновременно для тех «богатых и пестрых нищих», чьим поэтом выступил Маяковский в начале своего пути. <…> В стихотворении «Вывескам» Маяковский провозглашает своеобразный манифест искусства улицы…»(Терехина В. Н.Маяковский и творческий эксперимент 1910–1920–х годов // Творчество В. В. Маяковского в начале XXI века: новые задачи и пути исследования. Μ.: ИМЛИ РАН, 2008. С. 87, 89).

С. 314.Все эти, провалившиеся носами, знают — и покажут богу в свое оправдание. —Цитируются два фрагмента стихотворения «А все–таки» (1914).

…Вижу — а сказать кому? —Цитируются два фрагмента стихотворения «Надоело» (1916).

С. 315.Обыгрывание этого страдания и могло бы стать основной «темой с вариациями» для деятельности поэта обычной талантливости. —Отсылка к циклу Б. Пастернака «Тема с вариациями» (1918), построенному по принципу музыкальной импровизации на темы, заданные загадочными лирикой и фигурой А. Пушкина.

Правильно! — Око за око! —Здесь и далее цитируются фрагменты стихотворения «Анафема» (1916, другое название «Ко всему»). В первом фрагменте лирический герой соотносит себя с фигурой Христа; во втором — со старозаветной формулой противления злу насилием, ставшей основанием лозунга «святой злобы».

С. 316.…с магической силой предсказал события — революцию семнадцатого года (ошибившись на год от естественного нетерпения, поэтому это не ошибка, ошибкой было бы опоздание)… —Имеются в виду строки из поэмы «Облако в штанах» (1915): «Где глаз людей обрывается куцый, / главою голодных орд, / в терновом венце революций / грядет шестнадцатый год» (т. 1, с. 185).

…предсказал — что он умрет от своей руки… —Речь идет о строках из поэмы «Флейта–позвоночник» (1915): «Все чаще думаю — / не поставить ли лучше / точку пули в своем конце» (т. 1, с. 199).

…в его честь будут переименованы улицы… —В декабре 1935 г., после того как были напечатаны слова Сталина о Маяковском («Маяковский был и остается лучшим, талантливым поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям — преступление» (Правда. 1935. 5 дек. С. 4); ошибка в цитировании слов Сталина — «талантливого» на «талантливейшего» — была исправлена в редакционной статье 17 декабря), имя Маяковского в Москве получает улица (Гендриков переулок), на которой жил Маяковский (см.: Музей–библиотека имени В. Маяковского // Там же. 5 дек. С. 4). Специальным постановлением ЦИК СССР от 16 декабря 1935 г. Триумфальная площадь в г. Москве была переименована в площадь Маяковского (см.: Правда. 1935. 17 дек. С. 1). «Литературная газета» подчеркнула глубокую символичность этой даты: в этот же день ЦИК утвердил Пушкинский комитет, которому было поручено готовить 100–летие со дня смерти Пушкина: «Одна из площадей столицы пролетарского мира названа именем того поэта, который «был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи» (Сталин). Это совпадение в правительственных решениях одного дня имен двух замечательных поэтов разных эпох… полно глубокого смысла» (О Пушкине и Маяковском [Ред. статья] //ЛГ.1935. 20 дек. С. 1).

Магия заключалась в самой природе таланта Маяковского — своеобразный, особенный талант поэта соответствовал своеобразию зарождавшегося нового мира. —См. сравнение феномена нового государства и явления Маяковского в «Охранной грамоте» (1931) Б. Пастернака: «…наше государство, наше ломящееся в века и навсегда принятое в них, небывалое, невозможное государство. <…> Связь между обоими была так разительна, что они могли показаться близнецами. И тогда я с той же необязательностью подумал, что этот человек был, собственно, этому гражданству редчайшим гражданином. Именно у этого новизна времени была климатически в крови. Весь он был странен странностями эпохи, наполовину еще неосуществленными»(Пастернак Б.Охранная грамота //Кр. новь.1931. № 5–6. С. 46).

С. 317.«Солнце всходит и заходит» очень просто, красиво… —Строка из известной народной песни «Солнце всходит и заходит…», записанной Μ. Горьким; эту песню поют ночлежники во втором действии пьесы «На дне» (1903).

…многие современники Пушкина предпочитали ему Хераскова и Сумарокова. —М. М. Херасков и А. П. Сумароков — крупнейшие представители русской литературы XVIII в., русского классицизма. Литературная слава Сумарокова и Хераскова потускнела в начале XIX в., однако оставались и почитатели авторов эпических поэм и духовных стихов, см., например, признание современника Пушкина поэта И. Дмитриева: «Образцами моими были Сумароков и Херасков. Первый мне нравился более своею легкостью и разнообразием; но впоследствии я уже предпочитал ему Хераскова, находя в стихах его более мыслей и стихотворных украшений. Но тем не менее Сумароков и поныне в глазах моих поэт необыкновенный, и как отказать ему в этом титле?» (цит. по:Дмитриев И. И.Взгляд на мою жизнь // Русские мемуары. Избранные страницы. XVIII век. Μ.: Изд–во «Правда», 1988. С. 187).

С. 318.«Мастак жизни» —образ из стихотворения «Юбилейное» (1924): «Надо, / чтоб поэт /и в жизни был мастак» (т. 6, с. 53).

С. 319.…«любовная лодка разбилась о быт»… —Строка из неоконченного стихотворения Маяковского «Уже второй…» (т. 10, с. 287); датируется по наброску в записной книжке 1930 г., впервые опубликованном в 1934 г. (см. об этом: т. 10, с. 377).

«ДАЛЬНЕВОСТОЧНАЯ ПОЭМА» Б. ДАЛЬНЕГО(с. 320). —ЛО.1940. № 8. С. 32–35. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 100–122).

Машинопись с редакторской правкой и пометами(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 46. Л. 123–128).

Литературное обозрение. 1940. № 8. С. 32–35.

Датируется мартом 1940 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 8 апреля 1940 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Дальний БД.Дальневосточная поэма. Воронеж: Воронежское областное книгоиздательство, 1939. 64 с. Тираж 5200 экз. Цена 70 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

На первой странице автографа после заглавия приведено характерное для рецензий указание на место издания книги. По ходу написания в автограф вносилась небольшая правка. В редакции журнала «Литературное обозрение» с автографа была сделана машинопись, на которой поставлены штамп журнала и дата — «7/IV–40 г.». Редакторская правка незначительна: исправлена ошибка машинистки (вместо «талантливого рационализатора» она напечатала «талантливого революционера»); внесено уточнение «по мнению автора» в предложение «Бросовые, боковые темы часто бывают важнее и серьезнее тех, про которые авторы думают, что они главные» (наст. изд., с. 322). Красным карандашом подчеркнуты предложения: «Слова благородные, но неубедительные, да и неправильные» (наст. изд., с. 322) и «…подобные подвиги совершали многие рядовые советские люди…» (наст. изд., с. 323).

Борис Дмитриевич Дальний (наст. фамилия Живоглядов; 1897–1969) — писатель, журналист. Уроженец Воронежской губернии, с 1928 г. работал в воронежской газете «Коммуна». В период с 1918 по 1948 г. сотрудник газет «Известия Тамбовского губернского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов», «Тамбовская правда», «Комсомольская правда», «Гудок», «За коммунистическое воспитание». В 1919–1921 гг. — член тамбовского Пролеткульта. Художественные произведения Дальнего написаны в основном для детей и юношества; к ним принадлежат пьеса «Товарищ Лиза» (1924), повести «Дальневосточная поэма» (1939), «Оловянные солдатики» (1940), «Волчьи ягоды» (1940) и др. В 1920–е гг. недолгое время находился в эмиграции в Китае, сотрудничал в просоветской газете «Новости жизни» (Харбин). (Информация дается по:Дорожкина В. ТДальний Борис Дмитриевич // Тамбовская энциклопедия. Тамбов, 2004. С. 156.) На обсуждении повести «Волчьи ягоды» в Союзе советских писателей 19 ноября 1940 г. Дальний рассказывал: «В основном я — газетный работник, профессионал–журналист, работаю журналистом с 1918 г. Работал в ряде городов Союза: в Москве, в Свердловске, в Воронеже. Как литератор выступал нечасто, с большими перерывами». Свое раннее творчество писатель характеризовал критически: «Раньше я занимался драматургией. Написал три пьесы. Но из них почти ничего не вышло». Более удачной оказалась работа в прозаических жанрах: «С перерывами писал рассказы; с конца 1936–37 г. стал усиленно писать, не знаю, почему так получилось. Может быть, пришла пора литературного созревания»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 308. Л. 3–4).

Повесть Дальнего указана в «Библиографическом справочнике» «Литературного обозрения» в числе вышедших новых книг (см.:ЛО.1940. № 4. С. 62; сдан в производство 2 февраля 1940 г.). Рецензии на «Дальневосточную поэму» не выявлены. Повесть упоминалась в ноябре 1940 г. на обсуждении в ССП; писатель А. Д. Карцев отметил «рассказ «Дальневосточная поэма»»: «В нем идет речь о молодом судовом механике, который, работая на Дальнем Востоке, на Амуре, во время бури попал к японцам. Переживания этого молодого парня в плену у японской жандармерии, его душевная стойкость в то время, когда у него стараются выпытать различные военные секреты родины, все это было показано очень убедительно, и мы увидели в лице Дальнего литератора, способного с немалой глубиной анализировать психологические, душевные движения, показывать внутренние моральные импульсы поведения советского человека». По мнению Карцева, несмотря на недостатки: «отдельные схематически построенные ситуации», «неубедительный показ поэтической одаренности героя» — это небольшое произведение «очень оптимистично, в самом лучшем смысле этого слова. Оно говорит о том, что наши люди всегда сумеют проявить себя как настоящие бойцы, как настоящие советские патриоты»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 308. Л. 8–9).

С. 320.…«Что еще нужно человеку в двадцать лет — окружен коллективом комсомольцев–сверстников…» —Цитируется повесть (с. 6).

…«вся жизнь, как большой и солнечный путь — вечные радости жизни». —Цитируется повесть (с. 6–7).

«…Поезд пересекал гористую и холодную Зейскую область — и таинственно–черным отблеском воды». «Заходящее солнце бросало на горную цепь последние золотисто–багряные лучи». «На востоке развертывается горный пейзаж, полный сурового и дикого величия». —Цитируются фрагменты повести (с. 7).

С. 321.«Стремясь подогнать время, Стрижов ушел с головой в работу. — Стрижова пригласили работать в конструкторском бюро Ленинского затона». —Цитируется повесть (с. 13).

Тов. Б. Дальний, наверно, читал про Блидмана, про историю его работы — прежде чем она стала общепризнанной. — БлидманАврам Федорович (1912–1992) — инженер–эксплуатационник, новатор производства. История работы Блидмана широко освещалась в периодике 1938–1939 гг. Стахановец–механизатор Блидман занимался совершенствованием работы погрузочных транспортеров в Днепропетровском порту, установил там рекорд погрузки угля с помощью ленточного транспортера «Макензен». Работа по методу Блидмана дала возможность за 1 час погрузить 630 тонн угля, что превышало норму почти в 20 раз. Была создана специальная оперативная группа по внедрению метода Блидмана на пристанях и в портах как речного, так и морского транспорта (см.: Стахановец водного транспорта тов. А. Ф. Блидман на приеме у тов. Н. И. Ежова//Правда. 1938. 3 июня. С. 4). В статье «Мой метод» Блидман подробно рассказывал о своей работе (там же). Блидмановский передовой метод был распространен и на другие отрасли народного хозяйства, в частности на железнодорожный транспорт. 29 августа 1938 г. инженер Блидман был награжден орденом Трудового Красного Знамени (Правда. 1938. 30 авг. С. 1).

С. 322.…«Вместе с механиком буксира он провозился весь вечер — слушали ритмический стук поршней». —Цитируется повесть (с. 13–14).

…«Жизнь и труд были для него синонимы». —Цитируется повесть (с. 47).

Стрижова захватывает японо–манчжурская разведка. Стрижова сажают в тюрьму и подвергают там пыткам — был освобожден по требованию Советского правительства. —Платонов указывает на элементы сюжета повести, в которых нашли отражение советско–японские военные конфликты в июле — августе 1938 г. и в мае — сентябре 1939 г. В 1938 г. поводом для военных столкновений послужили притязания Японии на советские территории на юге Приморского края, у озера Хасан и реки Туманная. В 1939 г. события разворачивались на реке Халкин–Гол в Монголии. Поводом послужил отказ Монголии выделить часть своих приграничных территорий для жителей государства Маньчжоу–Го, созданного в 1932 г. на оккупированной Японией территории Маньчжурии и фактически управлявшегося японским правительством. После оккупации Японией спорных территорий, в соответствии с Соглашением о взаимопомощи от 12 марта 1936 г. между СССР и МНР, советские войска были переброшены к реке Халкин–Гол, где 11 мая 1939 г. началось вооруженное столкновение. О применении пыток по отношению к взятым в плен советским военным и мирным гражданам писали газеты (см.: Применение пыток к задержанным в Японии советским морякам // Правда. 1938. 21 авг. С. 1). На протяжении 1939 — весны 1940 г. между Японией и СССР шел обмен пленными. По данным советских архивов, Красная армия взяла в плен 227 военнослужащих японской армии, которых партиями обменивали на советских и монгольских военнопленных, оказавшихся в руках японцев (см.: Халкин–Гол: взгляд на события из XXI века. Сб. статей / сост. Е. В. Бойкова. Μ., 2013. С. 96).

С. 323.Мы знаем, что подобные подвиги совершали многие рядовые советские люди… —В течение июля — начала августа 1938 г. в «Правде» регулярно упоминались «провокации японской военщины» на советской границе и печатались отклики рабочих и колхозников, гордившихся мужеством советских пограничников. 8 августа 1938 г. состоялось вручение орденов Союза ССР командирам Красной армии майору т. Мажурину, лейтенантам т. Савченко, Господчикову, Угарову, младшему командиру т. Тарыгину и др. (Правда. 1938. 8 авг. С. 2). Годовщина разгрома японских захватчиков была ознаменована закладкой памятника героям Хасана, вручением орденов и медалей СССР «за образцовое выполнение боевых заданий, за доблесть и мужество, проявленные при обороне района озера Хасан» (Там же. 1939. 7 авг. С. 1). Героям Хасана был посвящен один из разделов литературно–художественного сборника «Самураи просчитались» (Μ.: Гос. изд–во «Художественная литература», 1939), составленного писателями П. Павленко, П. Незнамовым, И. Уткиным, Μ. Шкапской. В рецензии на сборник отмечалось: «Заключают книгу очерки и стихи о хасанских событиях, о бесстрашных героях Хасана: майоре Соленове, командире полка, взявшего штурмом вершину сопки Заозерной; о большевике Мышляке, первым ворвавшемся на высоту Заозерную и водрузившем на ней флаг социалистической родины; лейтенанте Терешкине, принявшем с небольшой группой пограничников своей заставы первый удар японских налетчиков; комиссаре Пожарском — «человеке изумительного бесстрашия и беспредельной отваги»; младшем комвзвода Баринове и других мужественных борцах за родную землю»(ЛО.1939. № 21. С. 34).

…«вместо отчаяния — спокойная ясность, вместо страха — презрение»… —Цитируется повесть (с. 46).

«Жившая в этом юноше лирическая струя — перед ними на сцене стоит одаренный поэт». —Цитируются заключительные строки повести (с. 64).

РОМАН О ГОНЕНИИ НАРОДА(с. 324). —ЛО.1940. № 12. С. 37–40. В разделе «Иностранная литература». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 50. Л. 151–169).

Машинопись с редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 50. Л. 170–178).

Литературное обозрение. 1940. № 12. С. 37–40.

Датируется маем 1940 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 5 июня 1940 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Стейнбек Дж.Гроздья гнева / пер. с англ. Н. Волжиной //ИЛ.1940. № 1. С. 5–85; № 2. С. 87–133; № 3–4. С. 26–240. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию, с указанием номера журнала.)

С автографа статьи в редакции журнала «Литературное обозрение» была сделана машинопись; машинопись читал редактор и внес несколько исправлений и сокращений. На стадии верстки статья правилась еще раз — опубликованный в журнале текст имеет несколько отличий от редакционной машинописи.

При подготовке текста к публикации в настоящем издании внесено исправление: «Розы Сароны» на «Розы Сарона».

Джон Стейнбек (1902–1968) — американский писатель, придерживавшийся левых взглядов; в литературе с конца 1920–х гг. С выходом в 1939 г. романа «Гроздья гнева» (The Grapes of Wrath), имевшего большой политический резонанс, признавался одной из самых значительных фигур американской литературы. В биографии Стейнбека, переменившего множество профессий и мест жительства, критика подчеркивает его близость земле и всестороннее знание жизни, а также влияние этих обстоятельств на формирование революционных взглядов писателя: «Сын переселенца из Флориды в Калифорнию… С ранней юности работал на ранчо, и здесь стал близок этой земле и ее людям… <…> …Жизнь швыряла его из стороны в сторону; он… исколесил почти всю страну, переменил множество профессий, работал химиком на заводе, чернорабочим на строительстве, плавал на барже, учился в университете, писал рассказы, романы, драмы. Но во время скитаний родная земля держала его цепкими корнями. Она сделала его писателем и революционером… и… он снова вернулся к ней, чтобы ей одной посвятить свои книги и лучшую из них — «Гроздья гнева»»(Миллер–Будницкая Р.Книга гнева // Знамя. 1940. № 8. С. 191–192). Проблематика романа «Гроздья гнева» позволила говорить об эволюции творческого пути Стейнбека — от темы «личного счастья маленьких людей» (роман «В сомнительной схватке») к показу «мира чувствсоциальных —коллективного мужества, ненависти, воли» («Гроздья гнева»); последний роман Стейнбека рассматривался уже как «не только литературное, нополитическоесобытие»(Абрамов Ал.Джон Стейнбек //ИЛ.1940. № 3–4. С. 225, 226).

О появлении прогрессивного произведения американской литературы и его главной теме (несправедливость банков по отношению к фермерам штата Оклахома) советская периодика оповещает читателей еще до перевода романа «Гроздья гнева» на русский язык. Сначала о новом романе Стейнбека и его успехе на родине сообщает газета «Правда»: «Роман Стейнбека — зрелый плод пролетарской литературы США. Успех этого романа, в короткое время разошедшегося в сотнях тысяч экземпляров, свидетельствует о том, как выросла за последние годы широкая читательская масса»(Ольгин Μ.«Гроздья гнева» // Правда. 1939. 15 авг. С. 5); 19 и 23 августа «Правда» на своих страницах печатает отрывки из романа. Вслед за «Правдой» и «Литературная газета» пишет о романе и реакции на него американской общественности: «Вышедший недавно в Америке роман Джона Стейнбека «Гроздья гнева» явился событием большого литературного и общественного значения. <…> …Стейнбек рассказывает о вопиющей несправедливости, допущенной американскими властями по отношению к фермерам Оклахомы. <…> Роман Стейнбека всколыхнул американскую общественность. Организовался так называемый Комитет Стейнбека в целях помощи фермерам из Оклахомы» («Гроздья гнева» //ЛГ.1939. 20 авг. С. 2). Журнал «Интернациональная литература» в разделе «Хроника» также информирует читателей об этом социально значимом произведении американской литературы и его содержании: герои романа, фермеры штата Оклахома, разоренные кризисом (имеется в виду экономический кризис 1929–1933 гг. в Европе и в Америке) и лишившиеся земли, отнятой у них банками, переселяются в Калифорнию в поисках работы и хлеба, но в Калифорнии тоже безработица, голод, нищета. Заметка в журнале «Интернациональная литература» заканчивается сообщением о высокой оценке американской общественностью романа и его автора и о предстоящей публикации произведения на русском языке: роман «получил единодушное признание всей американской критики. Теодор Драйзер назвал Стейнбека «одним из самых талантливых американских писателей нашего времени». Критик «Нью–Йорк тайме бук ревью» ставит Стейнбека рядом с такими замечательными стилистами, как Хемингуэй и Фолкнер. <…> Роман Стейнбека… проникнут глубокой тревогой за судьбы «среднего американца» и ненавистью к режиму произвола и насилия, отнимающего у миллионов угнетенных и обездоленных их право на человеческие условия жизни. Роман Стейнбека будет напечатан в одном из первых романов «И. Л.» в 1940 г.» (Хроника. «Гроздья гнева» //ИЛ.1939. № 9–10. С. 286).

Публикацию «Гроздьев гнева» в журнале «Интернациональная литература» (1940. № 1–4) предваряет обзор американской критики о романе, который начинается с сообщения о его популярности в Америке, о решении одной из кинофирм Голливуда экранизировать роман, а также об ожесточенной кампании против него со стороны «реакционных элементов США»: книга «более полугода… не сходит с первого места в списке «best–sellers», публикуемом еженедельно в «Нью рипаблик»; библиотеки США отмечают огромный спрос на нее; все крупные периодические издания поместили рецензии на эту книгу. Третий конгресс Лиги американских писателей единодушно признал ее лучшим романом за год. Тотчас по выходе, право инсценировки книги для кино было приобретено одной из крупнейших кинофирм Голливуда, и фильм находится сейчас в производстве. В то же время, реакционные элементы в США ведут ожесточенную кампанию против книги. Как же оценивала этот роман Стейнбека американская критика?» (Пресса США о романе Стейнбека «Гроздья гнева» //ИЛ.1939. № 11. С. 240–241). Далее в обзоре приводятся похвальные отзывы о романе представителей не только левой, но и буржуазной прессы, отмечающих, среди прочего, его гуманизм: «Критик еженедельника «Нейшен» в статье о книге Стейнбека пишет: «Гроздья гнева» обладают двумя качествами, необходимыми для произведений, выражающих социальный протест: огромной силой негодования и большой страстностью. <…> Еще не было романа, написанного с такой гуманностью и способного в такой степени вызвать гуманные чувства у читателей» (там же, с. 241). Повышенное внимание к роману привело даже к нарушению газетных традиций: «…вразрез с традициями американских газет, «Нью–Йорк пост» посвятила роману Стейнбека передовую». В обзоре цитируется и вывод, который делает автор одной из рецензий в левой газете «Нью мессис», — о социальном оптимизме романа: «И хотя книга кончается трагически, «Гроздья гнева» тем не менее оптимистическое произведение. Стейнбек показывает трагедию своих героев без колебания, потому что он хорошо знает, откуда в наше время черпается надежда…» (там же).

Когда фильм по роману Стейнбека появился в американском прокате, пресса в СССР рассказывает о его небывалой популярности и попытках американских властей запретить фильм, подчеркивает его социальную значимость и акцентирует некоторые моменты содержания: ««Гроздья гнева» — не вымысел. Каждый кадр этого фильма подтвержден документами…»; власти штата Калифорния «умышленно заманивают переселенцев в Калифорнию, чтобы снижать заработную плату… уничтожают излишки продуктов, чтобы заставить переселенцев работать за нищенское вознаграждение… <…> Повесть о семействе Джоудов, которую Джон Стейнбек рассказывает с такой силой и убедительностью, является историей сотен тысяч затравленных, политически бесправных американских семей. <…> …Фильм, который разоблачает тех, кто ответственен за нищету народных масс… пришелся явно не по вкусу реакционерам всех мастей…» («Гроздья гнева» в кино //ИЛ.1940. № 5–6. С. 331).

Перевод «Гроздьев гнева» на русский язык опубликован в начале 1940 г., в первых четырех номерах журнала «Интернациональная литература»; к окончанию публикации романа была приурочена статья о его авторе(Абрамов Ал.Джон Стейнбек //ИЛ.1940. № 3–4. С. 222–232), в которой, как и во многих других, рассказывается о судьбе книги — несмотря на рост тиражей и огромный общественный интерес, книгу замалчивают, библиотеки ее не выдают, магазины не продают и т. д. (там же, с. 226); о ее прогрессивной проблематике — Стейнбек предал гласности все, что скрывали хозяева штата, а это «голод, болезни… полицейский разбой… система труда, воскрешающая эпоху рабства» (там же, с. 228), «трагедия полумиллиона разоренных людей» (там же, с. 230); о новом для Стейнбека типе героя–революционера: «Том — совсем новый герой для Стейнбека. <…> Том… пришел к необходимости бороться не за свое маленькое личное счастье, а за жизнь и счастье народа» (там же, с. 230); о художественных достоинствах книги и смелости автора: «Стейнбек — искусный и взыскательный мастер. …Достаточно прочитать последние страницы, чтобы судить о силе и смелости его кисти. <…> Как писателя его отличают богатство и выразительность языка, поэтическое чутье и большая композиционная изобретательность» (там же, с. 231, 232).

Общая положительная оценка романа Стейнбека, сопровождавшаяся признанием его революционного содержания, — черта и других статей советских критиков. Однако их пафос и критерии оценки были, тем не менее, разными. Так, автор одной из первых рецензий на роман в «Литературной газете» придерживается терминологии исторического материализма: «В повести нарисован один из важнейших процессов загнивающего капитализма — процесс обезземеливания американских фермеров»(Григорьев С.Четыре номера «Интернациональной литературы» //ЛГ.1940. 10 июля. С. 2); критикует ограниченность революционных взглядов автора и героев, слабые, по его мнению, стороны романа, а также делает выводы об аграрном коллапсе в США: «Стейнбек сознательно выключает из своей американской панорамы… людей, которые уже давно дошли до правильных решений и посвятили свою жизнь и деятельность тому, чтобы кое–чему научить своих соотечественников. <…> Эти люди в Америке существуют. <…> Мы ни в коем случае не можем поверить, что никого лучше Кейси и Тома автор не мог найти. <…> Картина не закончена, но сильна. В повести есть страницы огромной художественной силы. И впечатление, ею производимое, настолько сильно, что эта повесть говорит об аграрном коллапсе в США гораздо больше, чем сотни экономических исследований» (там же).

Р. Миллер–Будницкая, постоянно пишущая о зарубежной литературе, начинает свою статью о «Гроздьях гнева» с восторженного рассказа о непростой судьбе книги и фильма по ней: «…эта книга… была брошена в самую гущу политической и экономической борьбы. <…> Ее запрещали держать на витринах и открытых полках книжных магазинов, изымали из библиотек… Ее обливали грязью со страниц желтой и черносотенной прессы… требуя ее запрещения и физического истребления… <…> Наемные хулиганы… кружились около закрытых студий, где… снимался фильм по роману Стейнбека режиссером Джоном Фордом и сценаристом Ненелли Джонсоном. <…> В библиотеках росли списки ожидающих. <…> Ибо эта книга сыграла роль обличительного исторического документа о насильственно согнанном с земли и обреченном на… голодную смерть… фермерстве Оклахомы» (Миллер–Будницкая Р.Книга гнева // Знамя. 1940. № 8. С. 192). Однако главную тему «Гроздьев гнева» Миллер–Будницкая характеризует в литературном, а не политическом ключе — как продолжение традиций эпоса: «В этой книге… Стейнбек рассказывает о переселении народа с земли предков… Это тема многих эпических поэм…» (там же, с. 193). Герои романа описаны ею тоже как эпические персонажи, например, дед — «знакомый эпический тип»: полузвериная морда, волчий оскал со страшными зубами, которые не что иное, как маска «краснорожего деревенского Селена, безобразная и похотливая» (там же, с. 194). Для остальных героев Миллер–Будницкая находит параллели в германском эпосе; в образе матери видит воплощение связи с землей и родом: «Гибнет семья, ее фетиш, смысл ее существования… но она остается… по–прежнему мужественная и спокойная. Ибо в ней обрели полноту и гармонию силы земли. В ее крови живет инстинктивная мудрость, живое чувство бессмертия рода…» (там же, с. 196). Революционное содержание романа Миллер–Будницкая связывает с его главным героем, Томом Джоудом: «Том Джоуд — это великолепный человеческий материал для строительства грядущего мира…» (там же, с. 197), однако и в революционной тематике видит продолжение эпических традиций и пишет об этом в библейских выражениях: «С последних страниц книги встает почти апокалиптическое видение… Начало нового эпоса о будущей революционной борьбе американского народа…» (там же, с. 203).

Т. Хмельницкая в рецензии, опубликованной в журнале «Литературный современник», объединила тематику и оценки других статей о романе — подчеркнула его пафос обличения капиталистического строя: «Стейнбек в «Гроздьях гнева» разоблачает одно из величайших и трагических противоречий капиталистического хозяйства Америки — разорение мелких фермеров, согнанных банками и крупными акционерными компаниями со своей земли…»(Хмельницкая Т«Гроздья гнева» Стейнбека //Лит. современник.1940. № 12. С. 156); сказала о широком общественном интересе к роману: «Книгу встретили с необычайным интересом как левые, либеральные круги прессы и критики, так и широкие читательские массы» (там же, с. 157), что сказалось и на его небывалом тираже — двести тысяч экземпляров (с. 157); отдельно остановилась на образах романа — проповедника Кейси, матери, Тома — и сделала вывод, согласный с мнением Миллер–Будницкой об эпичности романа: «Образы Стейнбека величавы и эпичны в своем замысле» (там же, с. 160); вместе с другими отметила революционное содержание книги, с которым, как и американская критика, связала ее оптимизм: «Революционный рост будущих вождей народа… дан Стейнбеком как явление жизненно–естественное… <…> …«Гроздья гнева» показали неуклонность этого роста» (там же, с. 160), так что эта книга «оптимистична и полна жизнеутверждения, силы и веры в человека» (там же, с. 161).

На этом фоне нестандартность некоторых замечаний о романе Платонова и Миллер–Будницкой не остались без внимания — они стали мишенью заметки без подписи «Роман Стейнбека и его критики»(ИЛ.1940. № 9–10. С. 220–222). Автор этого возмущенного отклика начинает с того, что дает свое видение классовой проблематики романа, его социальной значимости и взглядов Стейнбека: «Стейнбек рассказывает о том, как семья оклахомских фермеров… отправляется искать заработка в Калифорнию и как безработица и преследования доводят этих людей до… крайней черты… Автор… привлекает большой социальный… материал… С громадной силой убеждения он рисует картину классовых противоречий, раздирающих американскую жизнь. Стейнбек не революционер и далек от коммунистических идей. Однако такова сила социальной и художественной логики нарисованных им образов, что «Гроздья гнева» подводят читателя вплотную к социальной революции. Не как к проблеме экономической теории и политики, но как к насущно жизненной проблеме, стоящей перед американским народом…» (там же, с. 220). Затем объясняет недостатки романа и формулирует задачу, стоящую перед советской критикой: «Роман Стейнбека, наряду со своими крупными достоинствами, имеет ряд недостатков, связанных отчасти с некоторой идеализацией инертного крестьянского начала в американской жизни… отчасти с пережитками декадентских литературных влияний (например, тяготение к изображению патологического в человеке). <…> Задача советской критики в отношении «Гроздьев гнева» была очень ответственна. Следовало открыть массе советских читателей все богатство содержания книги, объяснить ее недостатки, исходя из особенностей идеологической жизни капиталистического Запада, довести до советского читателя социальный пафос книги» (там же, с. 221). После чего автор заметки называет те статьи, которые не отвечают данным требованиям: рецензия Человекова в «Литературном обозрении» (№ 12) и статья Миллер–Будницкой в журнале «Знамя» (№ 8): «Обе статьи производят настолько странное впечатление, что мы считаем необходимым сказать о них несколько слов» (там же). Сначала о Платонове: «Человеков восхищен книгой Стейнбека. Он сравнивает ее с романом Горького «Мать»» (с. 221). Это сравнение с романом Горького, вкупе с небольшим замечанием Платонова в скобках о сюжете романа Стейнбека, и дает автору заметки повод обвинить Платонова не только в извращении содержания обоих романов (чего Платонов не делал), но и в цинизме. Речь идет об эпизоде, «где мать не дает Тому ударить полицейского, так как это столкновение может погубить сына и всю семью» (см. с. 328 наст. изд.): «Человеков, приведя слова матери: «Один раз ты уже сделал так, как надо», — разъясняет от себя в скобках:то есть убил.Следующая фраза соответственно должна означать, по Человекову:и второй раз убьешь. <…>Но при чем же тут мать Тома, при чем нарастание революционного протеста в его сознании? До какой степени цинично–наплевательского отношения к читателю и к собственным писаниям нужно дойти, чтобы утверждать, что мать у Стейнбека (только что поставленная рядом сматерьюу Горького!) одобряет бессмысленное убийство под пьяную руку и считает его началом революционного протеста сына» (там же). Второй фрагмент платоновской статьи, вызвавший негодование автора заметки, — это комментарий к последнему эпизоду романа, кормление Розой Сарона грудью умирающего от голода безработного, в котором Платонов увидел перекличку со своими собственными идеями (см. об этом примеч. ниже), что и проявилось в соответствующих выражениях. Автор заметки цитирует Платонова, помечая восклицательными знаками возмутившие его слова и опять приписывая Платонову то, чего тот не говорил: «Стейнбек придает этой концовке особый символический смысл, однако эта сцена оставляет впечатление нарочитости и относится к наиболее спорному в книге. У Человекова эта сцена вызывает, вместе с чувством умиления, поразительные по глубокомысленности комментарии. «Роза Сарона, — пишет он, — первый раз кормила человека из собственного тела (!!) <…> Молоко ее груди для умирающего безработного — это почти пища для него. Но в реальном действительном смысле эти вещи не счастье и не пища. Женским молоком долго не проживешь…» Из чего можно заключить, что автор рецензии считает нецелесообразным кормление безработных женским молоком» (там же). Статья Миллер–Будницкой вызвала еще большее возмущение автора заметки, чем рецензия Платонова: «Статья Миллер–Будницкой… хуже рецензии Человекова» (там же, с. 221). Причиной такой оценки стало восторженное рассуждение Миллер–Будницкой об эпических прообразах героев романа: ««Гроздья гнева» в изложении Миллер–Будницкой — это не выдающийся социальный роман из современной жизни, а какая–то мистерия с резко выраженной сексуальной окраской» (там же, с. 222). Заканчивается эта отповедь двум авторам далеко идущим выводом: «Партия и народ требуют от советской критики добросовестной творческой работы. Расхвалить дрянную книжку — плохо; но не лучше — исказить хорошую книжку. Нужно положить конец терпимости к подобным явлениям в литературной среде» (там же).

С. 324.«Пусть земля стала плохая — бумажки с цифрами»; «Это чудовище. — не могут». —Цитируется глава V романа (№ 1. С. 22).

С. 325.…«потом медленно легла рядом с ним»; «она прижалась в нему и притянула его голову к груди — губы ее сомкнулись и застыли в таинственной улыбке». —Цитируется глава XXX, последние слова романа (№ 3–4. С. 140).

Роза Сарона первый раз кормила человека из собственного тела. — Молоко ее груди для умирающего безработного — это почти пища для него. —Жертвенное кормление других собственным телом, «питание» людей друг от друга, отдача себя и своего тела ради жизни других — тема прозы Платонова 1930-х гг., например: герой повести «Джан» (1935) Назар Чагатаев кормит народ джан, добывая для него пищу собственным телом, служащим приманкой для птиц; «…люди питаются друг от друга не только хлебом, но и душой, чувствуя и воображая один другого…»; кормление «из собственного тела» — тема рассказа «Корова» (1938): «У нас была корова. Когда она жила, из нее ели молоко… Корова отдала нам все, то есть молоко, сына, мясо, кожу, внутренности и кости…» и пр.

…здесь есть — залог спасения и будущего освобождения всех тружеников. Эта ценность заключается в великой прочности человеческих чувств угнетенных… —На финальный эпизод романа — кормление героиней умирающего от голода безработного своим молоком — обратили внимание и другие критики, придавая ему символическое значение солидарности угнетенных: «Стейнбек не побоялся здесь повторить мопассановскую ситуацию: женщина отдает свое молоко голодному человеку. Но сцена эта у Стейнбека получает как бы новый смысл, новое идейное назначение. Кто… помог умирающему от голода батраку? <…> Голодный пришел на помощь голодному, бедняк — бедняку»(Абрамов Ал.Джон Стейнбек //ИЛ.1940. № 3–4. С. 231–232). В сцене кормления Розой Сарона безработного Миллер–Будницкая также увидела символическую картину братства угнетенных: «Этой символической картиной великого братства угнетенных… заканчивается эта необычная книга»(Миллер–Будницкая Р.Книга гнева // Знамя. 1940. № 8. С. 199).

С. 325–326.Мать семейства Джоудов — напоминает нам «Мать» Горького. — «Мать» Горького, конечно, более передовая, более общественно сознательная женщина — Но все же родство образов двух матерей тут есть. — Том Джоуд, старший сын матери из романа Стейнбека, в то же время является словно младшим братом Павла — из романа Горького «Мать». —Сравнение героини Стейнбека с образом матери из одноименного романа Горького было в одной из первых статей о «Гроздьях гнева» в советской прессе: «Портрет Тома и его матери — это лучшее, что когда–либо выходило из–под пера Стейнбека. Ничего героического нет в чертах этой милой и простой женщины… <…> Несчастья лишь закаляют ее, но не делают ни грубее, ни жестче. <…> Так великая горьковская тема матери повторяется в американской литературе»(Абрамов Ал.Джон Стейнбек //ИЛ.1940. № 3–4. С. 231).

С. 326.«Маленькие руки — граничила с горем». —Цитируется глава VIII романа (№ 1. С. 44).

С. 326–327.…«Дед кричал — Тернбулл (отец убитого) — Напугал его до полусмерти». «Бабка сказала — слава господу». —Цитируется глава VIII романа (№ 1. С. 46, 47). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 327.«Как же мы будем жить — это ты». —Цитируется глава IX романа (№ 1. С. 51, 52).

«Земля ваша и дед — это одно, неразделимое»… —Цитируется глава XIII романа (№ 1. С. 82).

Джоуды приезжают в Гувервиль (нарицательное название «ветошных, нищих поселков бездомных и безработных людей»). — Гувервиль —название небольших самодельных поселений тех американцев, которые потеряли в результате Великой депрессии 1929–1933 гг. жилье и работу; возникали при больших городах; состояли из палаток и лачуг; название получили «в честь» президента Америки Герберта Гувера (1929–1933), президентский срок которого пришелся на время кризиса и правительство которого считалось виновным в сложившейся ситуации. Слова «ветошных, нищих поселков бездомных и безработных людей» взяты из примечания к роману: «Гувервиль — название, присвоенное нищим поселкам бездомных и безработных людей, возникших по всей стране в годы кризиса» (№ 2. С. 131). Гувервиль — также одно из мест действия романа Э. Ньюхауза «Спать здесь не разрешается» (см. с. 151 наст. изд.).

«Может, все–таки — хватило бы!»; «потайные огороды — среди зарослей бурьяна»; «И в один прекрасный день — копаешься?» —Цитируется глава XIX романа (№ 2. С. 131).

С.328.…«Я жил в одном лагере… — один понятой (то есть человек, вроде полицейского). — кран один на две сотни». —Цитируется глава XXIV романа (№ 3–4. С. 77). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

… «Успокойся, Том… — ты уж сделал так, как надо (то есть убил). — Я сама не знаю, откуда». —Цитируется глава XX романа (№ 3–4. С. 48). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

…«- Какое вы имеете право — Нет у вас такого права». —Цитируется глава XXVI романа (№ 3–4. С. 86).

С. 329.…«- Гонять все равно будут. Весь наш народ так гоняют». —Цитируется глава XXVIII романа (№ 3–4. С. 122).

П. БАЖОВ «МАЛАХИТОВАЯ ШКАТУЛКА»(с. 330). —ДЛ.1940. № 6. С. 55–57. В разделе «Новые книги». Подпись:Ф. Человеков.

Датируется маем 1940 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 5 июня 1940 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Бажов П.Малахитовая шкатулка: сказы старого Урала / ил. А. А. Кудрин. Свердловск: Свердлгиз, 1939. 168 с. Тираж 20 000. Цена 12 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись рецензии не выявлены.

Павел Петрович Бажов (1879–1950) — писатель. Родился в Сысерти, заводском поселке близ Екатеринбурга (с 1924 по 1991 г. — Свердловск). Его отец, горный рабочий, переезжал с одного завода на другой; в 1892–1895 гг. семья жила в Полевском. Именно там еще подростком будущий писатель слышал сказы, или «побывальщины» от Василия Алексеевича Хмелинина, старика–сторожа на караулке горы Думной, в прошлом горняка и старателя. В 1924 г. Бажов дебютировал книгой очерков «Уральские были» о быте сысертских заводов. Самыми значительными его произведениями стала книга сказов «Малахитовая шкатулка» (1939), удостоенная в 1943 г. Сталинской премии, а также автобиографическая повесть «Зеленая кобылка» (1940).

Книга «Малахитовая шкатулка» была выпущена в 1939 г. Свердлгизом к 60–летнему юбилею Бажова. Это событие широко отмечала местная литературная общественность. В газете «Уральский рабочий» печатались поздравительные телеграммы в адрес юбиляра, а также очерк о его жизни и творчестве, написанный на основе воспоминаний самого писателя и бесед с ним. Бажов рассказывал, что с 1936 г., спустя почти полвека после встречи с Хмелининым, приступил к обработке «тайных сказов» или к тому, что сохранила его память из услышанного им у караулки горы Думной. В своих путешествиях по Уралу Бажов также записывал разные варианты этих сказов, складывая их в свою писательскую копилку. Бажов считал, что одним из первых открыл сокровищницу рабочего фольклора и до него никто не интересовался фабричными сказками и легендами, которыми пренебрегали как грубым и непоэтичным материалом. По его признанию, «всю сюжетную и языковую ткань нужно было воссоздать самостоятельно, стараясь не погрешить против правды и народной речи». Приступая к огранке народных легенд, Бажов вооружился целым арсеналом необходимых знаний: изучал «каменное дело», историю края, не раз встречался с уральскими художниками–самородками. Он отбрасывал, по его словам, все случайное в собранных им различных вариантах сказов, оставляя характерные подробности, выводя на поверхность скрытую в них социальную мысль. (Информация дается по:Рождественская К.Собиратель народных дум //Ур. раб.1939. 28 янв. С. 3.).

Вышедшая книга «Малахитовая шкатулка» включала 14 сказов: «Дорогое имячко», «Про Великого Полоза», «Змеиный след», «Золотой волос», «Медной горы хозяйка», «Малахитовая шкатулка», «Две ящерки», «Приказчиковы подошвы», «Сочневы камешки», «Каменный цветок», «Горный мастер», «Кошачьи уши», «Марков камень», «Тяжелая витушка». Книгу открывало предисловие «У караулки на Думной горе», в котором сообщались некоторые подробности создания сказов: «Память не в силах, конечно, донести полностью все то, что было слышано чуть не полвека назад. В лучшем случае сохранились остов сказа, его стиль, кой–какие имена, названия да некоторые наиболее запомнившиеся выражения. По этим вешкам сказы и воспроизводились. Помогло также и некоторое знакомство с историей заводского округа, близость родного местного говора и свой жизненный путь, долгое время проходивший по тем же местам, где работал, жил и слагал свои сказы дедушка Слышко» (с. 6). Истинным автором сказов Бажов называл старика–караульщика Хмелинина, а сами его «побывальщины» — настоящим историко–бытовым документом, поскольку в них запечатлены реальные места и подлинные имена заводских хозяев и приказчиков. Книга была дополнена двумя небольшими приложениями: «О речевых особенностях округа и сказителя» и «Объяснения отдельных слов, понятий и выражений, встречающихся в сказах».

Книга Бажова поступила в продажу в феврале 1939 г. Пока издательство готовило ее к печати, «Литературная газета» опубликовала на своих страницах лучший из сказов «Малахитовой шкатулки» — «Каменный цветок» и сопроводительную статью к нему критика В. Перцова. Книга Бажова была воспринята им как собрание уральских мифов, главная «богиня» которых — прекрасная черноволосая женщина в малахитовом сарафане, «медной горы хозяйка» (см.:Перцов В.Сказки старого Урала // ЛГ.1938. 10 мая. С. 3). Перцов отвел Бажову скромное место собирателя и литературного обработчика сказов, рожденных фантазией старика Хмелинина. На такое суждение повлияло предисловие к «Малахитовой шкатулке», в котором сам писатель свел свое участие в создании книги к работе опытного и талантливого редактора. Все, что относилось к писательскому мастерству Бажова — искусная фабула и притчевый характер, Перцов связал с особенностью самих сказов в период их устного существования.

«Литературная газета» вновь откликнулась на «Малахитовую шкатулку» сразу после выхода книги из печати. В «подвале», где обычно печатались фельетоны, была помещена статья писательницы А. Караваевой. Книга не представлялась как литературная новинка, ей отводилось скромное место собрания народных легенд. Караваева не рассматривала Бажова в качестве оригинального писателя, для нее он оставался открывателем рабочего эпоса, не менее поэтичного и богатого, чем крестьянский фольклор. Писательница прежде всего выделяет социальное содержание сказов: ««Уральские сказы» П. Бажова раскрывают перед нами широкую картину рабочей жизни: страшные условия труда и быта на крепостнических, а потом на капиталистических заводах и рудниках, борьбу трудовых людей против помещиков, заводовладельцев, управителей и приказчиков». Таинственные силы природы, на ее взгляд, воплощают собой творческую фантазию горняков, мистика — это плод их творческого воображения. Горные мастера обладают «духовным богатством», «нутряным глазом», поэтому способны видеть сокровенный смысл вещей. Свои художественные способности они не обращают в капитал, их нельзя подкупить. Такое бескорыстие мастеров, изображенных в сказах «Малахитовой шкатулки», Караваева считает их «оригинальной чертой» (см.:Караваева А.Сказы о народе //ЛГ.1939. 11 марта. С. 6).

Выход «Малахитовой шкатулки» отметила газета «Правда». В разделе «Критика и библиография» появилась небольшая заметка Д. Заславского, в которой он в целом повторил мысли других критиков, писавших о книге, и по уже сложившейся традиции причислил бажовские сказы к «образцам уральского рабочего фольклора», определив их фантастичность как «узор на реалистической ткани рассказов» об истории старого Урала и тяжелой жизни горняков. Особое внимание критик уделил литературному языку сказов: «По поэтичности вымысла эти сказки не уступают лучшим образцам сказочного, фантастического жанра»; «Рассказано это превосходным сочным языком. Местный уральский говор искусно вплетен в ткань литературной речи. Он не мешает. Напротив, он придает особую выразительность книге, обогащает ее меткими, колоритными словами»(Заславский Д.«Малахитовая шкатулка» // Правда. 1939. 13 июля. С. 4).

В отзыве «Литературного обозрения» на книгу Бажова, опубликованном, что характерно, в постоянном разделе журнала «Устное творчество народов СССР», причастность Бажова к созданию сказов также сводилась к минимуму; он представал как добросовестный собиратель и хранитель богатого народного наследия, а старику Хмелинину приписывалось авторское видение Бажова и его художественное дарование: «Заводской сказитель по своей натуре не только оптимист, но и нежный, задушевный лирик. Он — искренний и вдохновенный певец высокой и чистой любви, человеческой красоты и женственности»(Астахов И.«Малахитовая шкатулка» //ЛО.1939. № 17. С. 36). По убеждению Астахова, Бажов прекрасно выполнил задание Μ. Горького, призывавшего собирать исторически значимые сочинения народного творчества, и его работа над сказами была оценена как «прекрасный вклад в сокровищницу народного искусства». Критик восхищался благородными идеалами уральских тружеников, их представлениями о добре и справедливости: «Рабочие пронесли эти высокие идеалы сквозь крепостническую каторгу и капиталистический ад, любовно переложили их в жемчужины полулегенд, полурассказов, тайно хранили их десятки, а может быть, сотни лет, бережно и осторожно передавали их из уст в уста и донесли до нашего времени, чтобы передать их в надежные руки потомства» (там же, с. 34). Мастерскую отделку уральских легенд, произведенную Бажовым и постоянно вызывавшую похвалу критики, Астахов как будто не заметил, в его понимании вся речевая и образная красота — плод некоего народного сознания, а не многолетнего опыта писателя, изучавшего особенности родного края: «Мифологические образы, встречающиеся в уральских сказах, отражают типичный уральский колорит. Даже отдельные детали, характеризующие мифологический образ Великого Полоза и Медной горы хозяйки, взяты из местной уральской жизни. Золото, малахит, изумруды, кразелиты и другие драгоценные ископаемые, которыми так богат Урал, служат постоянным средством украшения мифологических образов» (там же, с. 38).

Взгляд свердловской критики на работу своего писателя отличался от столичных оценок. Несмотря на желание писателя спрятаться за образом своего рассказчика, оставив себе роль его «ученика», на Урале считали «Малахитовую шкатулку» плодом его талантливой творческой работы: «…сказы эти впитали, кроме того, огромный, разнообразный опыт самого Бажова. И настолько органическим оказалось это слияние, что нельзя определить, где здесь кончается Хмелинин и где начинается Бажов»(Рождественская К.Собиратель народных дум //Ур. раб.1939. 28 янв. С. 3). Бажовым гордились как дарованием, выросшим на уральской земле. В дедушке Слышко видели не автора сказов, а образ рассказчика. «Малахитовая шкатулка» воспринималась как сочинение не фольклорного жанра, а скорее исторического: «Реалистически, правдиво изображается быт горняков и старателей. Крепостнический, демидовский Урал встает перед глазами в живых и ярких образах, в типических обстоятельствах того времени. Историческая правда — вот что является основой сказов П. Бажова. Колонизация Урала, походы Ермака, набеги разбойничьих ватажек («Дорогое имячко»), пугачевское восстание («Кошачьи уши»), рассказ о том, как Полевая попала Турчанинову («Две ящерки») — все это уходит корнями в далекое историческое прошлое»(Боголюбов К.«Малахитовая шкатулка» //Ур. раб.1939. 18 янв. С. 4). Присутствие в сказах «тайной силы», защищающей горняков от произвола хозяев, по мнению свердловской критики, — не только сказочный элемент, служащий для объяснения природных явлений, а выражение идей социальной справедливости, социального возмездия. Свердловчане считали, что фантастичные, причудливые образы, наполненные подлинной поэзией, не мешают сказам оставаться глубоко реалистичными и составляют фон для бытовых картин жизни рабочих.

Пока в столичной прессе обсуждали «Малахитовую шкатулку» как новый уральский эпос, открытый Бажовым, в Свердловске готовили к постановке пьесу по мотивам книги. Молодой драматург С. Корольков объединил сказы единым сюжетом и сквозной идеей, сохранив колоритный авторский текст Бажова. Пьеса была поставлена в ноябре 1939 г. на сцене Театра юного зрителя (реж. К. Т. Бережное) и пользовалась успехом у школьников (см.:Ильичев Вл.Заслуженный успех //Ур. раб.1939. 3 ноября. С. 4).

С. 330.Первоначальным автором уральских сказов из жизни и быта горнорабочих был старый, уже давно умерший человек — Василий Алексеевич Хмелинин. Слышал эти сказы, а затем изложил, литературно разработал и издал старый уралец — наш современник тов. П. Бажов. —Столичная критика приняла Бажова за одаренного фольклориста и в основном судила о нем по предисловию, предваряющему «Малахитовую шкатулку» (подробно см. об этом выше). Хотя однозначного мнения о Бажове у московских критиков не сложилось. В юбилейной заметке на страницах «Литературной газеты» Бажов предстает «виднейшим уральским писателем», а его лучшую книгу «Малахитовая шкатулка» сравнивают с сочинениями Д. Н. Мамина–Сибиряка и других известных уральских писателей (см.:ЛГ.1939. 26 янв. С. 3).

«Старик, — пишет П. Бажов, — рассказывал так, будто он сам «все видел и слышал ”». —Цитируется предисловие «У караулки на Думной горе» (с. 5).

…«одним помогает, других наказывает, барам и начальству всегда враждебна». —Цитируется предисловие «У караулки на Думной горе» (с. 5).

С. 331.…«золотыми камнями зверя глушат, медными топорами добивают» — «Увидали стары люди — и давай за им ходить». —Цитируется сказ «Дорогое имячко» (с. 8–10).

С. 332.…«хоть вон в Азов–гору стаскайте» — «Будет и в нашей стороне — И в туе ж минуту Азов–гора замкнулась». —Цитируется сказ «Дорогое имячко» (с. 11–13).

…«умерший человек, а рядом девица неописанной красоты сидит и не утихаючи плачет». —Неточно цитируется сказ «Дорогое имячко»; в источнике: «…не утыхаючи плачет» (с. 13).

С. 333.Большинство сказов книги П. Бажова объединяет одна верная и счастливая народная идея. Эта идея заключается в том, что добро природы дается лишь в добрые, рабочие руки; в руках врагов и хищников народа это добро может находиться лишь временно и ненадежно. —В первом отклике на «Малахитовую шкатулку» говорилось о «моральной идее» сказов, заключавшейся в победе достоинства и таланта мастеров над произволом расточительных хозяев: «В этих старых сказках знание и мастерство рабочего человека окружены ореолом; приказчик и хозяин — опасные невежды, которые как разбойники с большой дороги подстерегают удачу мастеров»(Перцов В.Сказки старого Урала //ЛГ.1938. 10 мая. С. 3).

ЛИТЕРАТУРНЫЙ СТАЛИНГРАД(с. 334). —ЛО.1940. № 14. С. 3–5. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 2–15).

Литературное обозрение. 1940. № 14. С. 3–5.

Датируется началом июня 1940 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 20 июня 1940 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Литературный Сталинград. Литературно–художественный сборник произведений писателей Сталинградской области. Кн. 2. Сталинград: Областное книгоиздательство, 1939. 212 с. Тираж 4000. Цена 5 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

В автографе ниже заглавия указаны краткие выходные данные рецензируемого издания. После предложения «Впоследствии Надя уходит со своим ребенком от Трофима: она не в силах променять свою любовь к Федору на сытость и благоденствие в богатом доме Абанкиных» (наст. изд., с. 334) Платонов зачеркнул фрагмент, подробно излагающий трагическую историю героев: «Ребенок Нади тяжко заболевает, нужно было пригласить знаменитого доктора. Надя скитается по хутору, живет в чужой семье работницей, ради хлеба, потом живет у своего отца, который норовит спровадить дочь обратно к мужу» (л. 4), и написал кратко: «Ребенок Нади умирает, а сама Надя в смертельной тоске уходит с родного хутора…» (л. 4–5). Машинопись, сделанная с автографа, не выявлена. На этапе подготовки рецензии к печати в текст вносилась правка: появились новые абзацы, в нескольких местах изменен порядок слов, добавлена ссылка на упоминаемый сборник «Разбег», исправлены отдельные слова. Из предложения «Мы в состоянии умножить примеры, доказывающие, что роман Сухова — несмотря на работоспособное усердие автора, написан литературно маломощно — должна быть удесятерена художественная энергия романа, без изменения его темы и общего строения» (наст. изд., с. 336) исчез оборот «несмотря на работоспособное усердие автора». Три абзаца, посвященные прозаическим произведениям («О произведении К. Семерникова — Лучше б было, если одинаково хорошо получилось — то и другое», а также «Очень хороши воспоминания — Кулько»; наст. изд., с. 337–338), помещены после разбора романа Сухова, перед анализом стихотворных произведений. Так в рецензии изложение подчинялось логике: сначала о прозе, затем о стихах. В автографе же порядок упоминаемых произведений соответствует последовательности их публикации в альманахе.

В сборник вошли произведения сталинградских авторов: вторая часть романа Н. Сухова «Казачка»; очерк К. Семерникова «Ферма на речке Крепкой» и отрывок из повести «Две главы»; воспоминания В. Чиликина «В царской казарме»; статья Р. Е. Шульмана «А. М. Горький в Сталинграде»; песни и стихотворения Н. Белова («Станция Садовая», «В дороге»), В. Брагина («Родине»), К. Новоспасского («Встреча»), И. Израилева («День рождения», «Творчество»), В. Балабина («Мать»), С. Голованова («Нарма Шапшукова»), Б. Рубанского («На заставе»), Вл. Чиганова («Ветерок»), Н. Павлика («Ехали казаки»), В. Белякова («А когда прикажут…»).

О подготовке первой книги «Литературного Сталинграда» сообщалось в местной печати: «Сталинградское областное книгоиздательство подготавливает к печати альманах «Литературный Сталинград». В альманахе будут напечатаны повести, рассказы и стихи Н. Сухова, К. Семерникова, В. Струга, Г. Боровикова, А. Дарманяна, В. Балабина, И. Израилева, Н. Отрады, Н. Белова…» (Литературная хроника // Молодой ленинец. 1939. 30 янв. С. 4). Почти через год после сборника «Разбег» (о нем см. с. 233–235 наст. изд.) вышла вторая книга альманаха «Литературный Сталинград» (подписана к печати 11 декабря 1939 г.). Некоторые произведения, включенные в нее, были присланы на конкурс, который проводила «Сталинградская правда» совместно с областным книгоиздательством с 1 января по 1 апреля 1939 г.

Выход «Литературного Сталинграда» отмечен двумя писательскими рецензиями — Платонова и С. Бондарина (см.:ЛГ.1940. 26 апр. С. 3). За год до этого Бондарин был командирован от правления Союза писателей в Сталинград для проведения творческого семинара с молодыми писателями: «На творческих занятиях были обсуждены произведения К. Семерникова, Н. Белова, Н. Отрады, А. Шагурина, Г. Боровикова, И. Израилева, А. Шатуна, Н. Сухова, Μ. Лобачева и других» (Творческий семинар молодых писателей //Сталингр. пр.1939. 20 апр. С. 4).

В обеих рецензиях на «Литературный Сталинград» значительное внимание уделено самому объемному произведению — роману Н. Сухова «Казачка», первая часть которого под названием «Казачий хутор» была опубликована ранее в сборнике «Разбег». Шолоховское влияние на роман, охарактеризованное Платоновым еще в рецензии на первую его часть, положительно оценил Бондарин, по мнению которого вторая часть в целом свидетельствует о творческом росте автора, что не отменяет необходимости «еще смелее искать свой стиль», учиться «более скупо и тонко изображать психологические состояния человека»(ЛГ.1940. 26 апр. С. 3). В своем разборе Бондарин коснулся большего числа произведений, чем Платонов: тоже отметил воспоминания В. Чиликина «В царской казарме», резко отозвался о произведениях К. Семерникова и статье Р. Шульмана «А. М. Горький в Сталинграде», технически удачными назвал стихотворения В. Балабина и Б. Рубанского, формально несовершенными, но с лирическим настроением — стихи И. Израилева.

С. 334.…романа Н. Сухова «Казачка». —ОСухове —см. примеч. к рецензии «В порядке овощей («Разбег», сборник произведений авторов Сталинградской области)», с. 844–845 наст. изд.

Первая часть романа — под названием «Казачий хутор» — была напечатана в сборнике «Разбег», изданном в Сталинграде в 1938 г. —Соответствующее указание дано в сноске ко второй части романа: «Первая часть романа под названием «Казачий хутор» была опубликована в книге «Разбег», изданной Сталинградским книгоиздательством в 1938 году» (с. 3).

Мы здесь обсудим лишь вторую часть романа — «Казачка». —Третья часть романа опубликована в следующей книге альманаха «Литературный Сталинград» (1941. С. 3–122); остальные части были написаны после Великой Отечественной войны, впервые полный текст романа опубликован в 1955 г.

…замуж за Трофима Абанкина — кулака, спекулянта, шибая и мироеда. — Шибай(кур., вор.) — перекупщик, барышник, кулак(Даль).

С. 335.«В груди (Федора) набухало что–то упругое, щекочущее, и дышать становилось трудно. — Федор подвернул полу, поднял воротник и уткнулся в подсунутый под голову локоть». Все изложено ясно, подробно, тщательно, только нет здесь тех нужных слов, которые дали бы читателю точное и потрясающее впечатление о тоске и муке Федора. —Цитируется роман «Казачка» (с. 20). Пояснение в скобках принадлежит Платонову. Этот же отрывок в числе других приводился в рецензии на первое отдельное издание романа (1940) как пример неудачных описаний, в которых «писатель старается вызвать сочувствие читателя», а «вызывает невольный смех»(Тарасов А.Неосуществленные замыслы //Кр. новь.1941. № 1. С. 218).

«Смерть уже распростерла над ним черные крылья. Но инстинкт самосохранения властно управлял его действиями. — с ужасающей силой махнул наотмашь». Зачем автору потребовалось здесь ссылаться на чужие слова и понятия — «крылья» и «инстинкт» ничего не изобразили, но погубили эпизод боя. —Цитируется роман «Казачка» (с. 25). В первом отдельном издании (1940) фрагмент остался без изменений, в следующем (1955) — первое предложение было исправлено: «Смерть была уже подле него, рядом»(Сухов Н.Казачка. Сталинград, 1955. С. 110).

С. 336. …«УФедора трепыхнулось в груди и он, чувствуя, как на шее и висках усиленно заколотился пульс, наклонил голову». Все это могло быть именно так, вплоть до наклона головы, но читатель читает эти слова, как цифры, ощущая в них лишь знаки, но не живое состояние. —Цитируется роман «Казачка» (с. 102). В первом отдельном издании (1940) предложение сохранилось в том же виде, в следующем (1955) — было исправлено: «Федор внезапно почувствовал, как на шее и в висках усиленно заколотился пульс, и наклонил голову»(Сухов Н.Казачка. Сталинград, 1955. С. 184).

…«В бою этом, разыгравшемся на Сетиновом поле — трудно сказать». —Цитируется роман «Казачка» (с. 22).

…«И эскадроны эти — действия пехоты таким образом оказались скованными…» —Цитируется роман «Казачка» (с. 23).

…роман Сухова — написан литературно маломощно, и поэтому–для издания отдельной книгой — он должен быть автором переработан, улучшен… —Для отдельного издания первых двух частей романа (книга вышла в 1940 г., практически одновременно с публикацией рецензии) текст почти не правился.

Оба стихотворения Николая Белова… — БеловНиколай Иванович (1911–1945) — поэт, журналист, военный корреспондент. Учился в Сталинградском тракторостроительном техникуме, работал на Сталинградском тракторном заводе; член литературного объединения при заводе, печатался в заводской газете. Затем учился на вечернем отделении Сталинградского педагогического института, стал корреспондентом редакции газеты «Молодой ленинец» (орган Сталинградского обкома и горкома ВЛКСМ), на страницах областных газет регулярно появлялись его стихи, очерки, заметки. Участник сборников сталинградских писателей «Голоса молодых» (1935), «Разбег» (стихотворения «Песня пограничников», «Дождь», «Пятое декабря», «Товарищу»), «Содружество» (1938), «На имя комсомола» (1938), «Победители» (1938). С 1939 г. учился на заочном отделении Литературного института им. А. М. Горького.

Вот «Станция Садовая» (песня)… —Песня «Станция Садовая» была прислана на литературный конкурс, объявленный «Сталинградской правдой» совместно с областным книгоиздательством в конце 1938 г., напечатана в «Сталинградской правде» (1939. 12 мая. С. 3) и отмечена премией (Решение жюри литературного конкурса //Сталингр. пр.1939. 29 мая. С. 4).

…Станция Садовая — По твоим дорогам поезда… —Цитируется песня «Станция Садовая» (с. 105).

И стихотворение того же поэта «В дороге»… —До публикации в альманахе стихотворение «В дороге» было напечатано в «Сталинградской правде» (1939. 6 янв. С. 4).

С. 336–337.…По грунтовой дороге, / Столбом вздымая пыль — Шофер слегка насвистывал / Про «черные глаза». —Цитируется стихотворение «В дороге» (с. 109).

С. 337.Стихотворение В. Брагина «Родине»… — БрагинВладимир Александрович (1918–1972) — поэт, участник Великой Отечественной войны. С 1937 г. работал в районной газете «Баррикады», печатался в областных газетах, принимал участие в сталинградском сборнике «На имя комсомола» (1938). Стихотворение «Родине» было прислано на литературный конкурс — из 90 стихотворений третью премию решено было «присудить автору стихотворения «Родине» (опубликовано в нашей газете 18 мая) — девиз: «Согретый сталинским солнцем» (В. А. Брагин, проживающий в Верхнем поселке Баррикадного района…)» (Решение жюри литературного конкурса //Сталингр. пр.1939. 29 мая. С. 4).

…тем уменьшается в своем качестве, что оно очень напоминает некоторые стихи Джамбула… — ДжамбулДжабаев (1846–1945) — казахский поэт–акын, приобретший всесоюзную известность в 1936 г.; первая книга песен и поэм вышла в 1938 г. (см. статью Платонова о Джамбуле, с. 112–124 наст. изд.; а также примеч. к ней, с. 716–725 наст. изд.).

…В лесах твоих был я — Мне Ленин сказал, / Мне Сталин сказал: / — Дорог ты прошел без числа. / Ты счастье искал, / Ты силу искал, / Мечта все вперед вела. —Цитируется стихотворение «Родине» (с. 107–108). Ср. это стихотворение с песнями Джамбула, «певца Сталина», например: «С именем Ленина бились сердца! / С именем Сталина радость пришла! / С именем Сталина степь зацвела! / <…>Ясчастье нашел, и бодр мой шаг. / <…> В роскошном ауле — звонко поет / Старик, проклинавший недавно судьбу, — / Счастливый певец Джамбул!»(Джамбул.Моя родина // Правда. 1936. 7 мая. С. 3).

О произведении К. Семерникова… — СемерниковКонстантин Яковлевич (1907–1943) — писатель, член ВКП(б), участник Великой Отечественной войны. В конце 1930–х гг. в Сталинградском областном издательстве вышли его первые книги: «Стахановец–строитель Иван Мещеряков» (1938), «Полковник Макаров: рассказы» (1939). Член бюро литературной группы при редакции «Сталинградской правды», руководитель литературного кружка Сталинградского тракторного завода, участник сборников «Разбег» (рассказы «Полковник Макаров», «Вторая встреча»), «На имя комсомола» (1938), «Победители» (1938); публиковался в областных газетах «Сталинградская правда», «Молодой ленинец».

…«Две главы» (отрывок из неопубликованной повести «Дружба») — это именно два случайных отрывка; может быть, в целой повести они будут уместны, а в сборнике они напечатаны зря. —Одна из глав была напечатана как отдельный рассказ под заглавием «Спектакль» в «Сталинградской правде» (1939. 12 февр. С. 3). Публикацию отрывков из повести Семерникова резко осудил другой рецензент альманаха: ««Главы из неопубликованной повести» — это пример безответственного отношения издателей к требованиям искусства, пример вредной готовности заполнять издания материалом сырым и пустым, ничего не дающим ни уму, ни сердцу — лишь бы издать альманах…»(Бондарин С.«Литературный Сталинград» //ЛГ.1940. 26 апр. С. 3).

Очерк того же автора, К. Семерникова, «Ферма на речке Крепкой» написан лучше — хорошо получились изображения природы и хуже — образ главного персонажа очерка Т. С. Воронковой. —Очерк начинается с пейзажной зарисовки: «Над степью солнечный полдень; в кристальной голубизне неба скользит с застывшими, выпрямленными крыльями ястреб; из одинокого куста чернокленника слышится редкий перепелиный зов; у плоского кургана свистит суслик; внезапно набежит чуть заметный ветерок, и тогда нагибаются к земле светло–сиреневые головки поникшего шалфея, парусится густая листва белой мари, легкие волны бегут по курчавым зарослям полыни» (с. 131). Главный герой очерка — Таисия Сергеевна Воронкова, передовая, ответственная и грамотная табунщица на конеферме, занимающейся разведением (восстановлением) донской породы лошадей. Этот очерк под заглавием «Табунщица» был опубликован в «Сталинградской правде» (1939. 12 июля. С. 3).

…«Мать» В. Балабина… — БалабинВиталий Никифорович (1912-?) — поэт, участник Великой Отечественной войны. Работал на Сталинградском тракторном заводе, публиковался в журнале «Поволжье» (1934), на страницах заводской литературной газеты, областных газет; член творческой литературной группы при редакции «Сталинградской правды», участник сборников «Голоса молодых» (1935), «Разбег» («Победа (стихи о Красной Армии)»), «Содружество» (1938), «На имя комсомола» (1938), «Победители» (1938). В 1940 г. вышел первый сборник стихов Балабина «Наша молодость».

…«Творчество» И. Израилева. — ИзраилевИзраиль Абрамович (1919–1988; псевдоним — Юрий Окунев) — поэт, журналист, переводчик, участник Великой Отечественной войны. Учился в Сталинградском педагогическом институте (сначала на рабфаке, потом на литературном факультете), работал в газете «Молодой ленинец» литературным сотрудником, затем заведующим отделом литературы и искусства. В 1938 г. был принят на заочное отделение Литературного института им. А. М. Горького, через год перевелся на очное отделение. Участник сборников молодых сталинградских писателей «Стихи счастливых» (1936), «Разбег» (стихотворения «Народы слушали его…», «Лина Одена»), «На имя комсомола» (1938), «Победители» (1938). Стихотворения, очерки и заметки И. Израилева публиковались на страницах «Сталинградской правды» и газеты «Молодой ленинец». Так, стихотворение «Творчество» об ослепшей танцовщице, нашедшей радость творчества в скульптуре, сначала появилось в областной молодежной газете «Молодой ленинец» (1939. 30 янв. С. 4).

С. 337–338.…Старуха охала всю ночь, / Детей припоминая. — С Буденным служат вместе. —Цитируется стихотворение В. Балабина «Мать» (с. 128).

С. 338.…Легко дышать, когда и мысль и гибкость — Так творчества приходит торжество! —Цитируется стихотворение И. Израилева «Творчество» (с. 146).

Очень хороши воспоминания В. Чиликина — «В царской казарме». Воспоминания написаны сердечно, без всякой искусственности, точно, иногда страшно. — Чиликин В. —сведения об авторе не выявлены. В воспоминаниях рассказывается о тяжелейших условиях солдатской службы до революции: казарма, напоминающая острог, грязь, холод, голод — «Ни–чего человеческого» (с. 160), как говорит один из новобранцев. Презрительное отношение, грубость, жестокость, ненависть и злоба военного начальства, побои, унижения и несправедливые наказания, которым каждый день подвергаются солдаты. В центре повествования несколько героев–земляков, испытавших на себе все ужасы казарменной жизни: крестьяне Палатов и Горемыкин, счетовод Ладанов и шахтер Кулько. Ладанов нарочно увечит себя, чтобы попасть в лазарет, позже решается на самоубийство, но оно не удается. Больного Горемыкина военное начальство не освобождает от участия в скачках — обессилевший всадник налетает на пику и получает мучительное смертельное ранение. Палатов назначается денщиком к командиру эскадрона, — не зная отдыха от изнурительной работы, терпит унижения от капризной «барыни», жены командира. В финале Палатова, ожидавшего скорого освобождения от четырехлетней службы, поезд увозит на фронт: началась Первая мировая война.

Воспоминания «В царской казарме» положительно оценил и С. Бондарин: «Простой и ясный язык, живость впечатлений, умение схватить и передать характерную черту хорошо воссоздают картину быта и нравов царской казармы»(Бондарин С.«Литературный Сталинград» //ЛГ.1940. 26 апр. С. 3).

Особенно сильно написан образ солдата–мученика Кулько. — КулькоАрхип Дементьевич — один из героев воспоминаний. В первый же день службы подвергся наказанию за то, что не мог запомнить, как правильно именовать императора. При общении с разъяренным вахмистром и во время наказания вел себя так, что «вся казарма взревела победным неудержимым хохотом» (с. 169). Позже сделался молчалив и необщителен. Отвечал начальству не по уставу, все путал, и на него «махнули рукой как на «отпетого» дурака», в результате комиссия, к радости Кулько, признала его «психически ненормальным с уклоном к идиотизму», «неспособным нести военную службу» (с. 170) — он был отпущен домой.

Нам бы хотелось, чтобы в следующих книгах «Литературного Сталинграда»… —По планам, «в 1940 году Сталинградской областное книгоиздательство намечает выпустить четыре альманаха «Литературный Сталинград»» (Альманах «Литературный Сталинград» //Сталингр. пр.1939. 30 дек. С. 4). Однако следующая книга «Литературного Сталинграда» вышла в 1941 г.

АННА АХМАТОВА («Из шести книг». Стихотворения. «Советский писатель», 1940)(с. 339). — День поэзии. Μ.: Советский писатель, 1966. С. 271–274.

Источники текста:

Автограф с исправлением неизвестного лица и поздней вставкой М. Ал. Платоновой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 430. Л. 1–15).

Машинопись с редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 615. Оп. 1. Ед. хр. 54. Л. 80–87. Подпись:Ф. Человеков).

Датируется июнем 1940 г. на основании выходных данных № 15 журнала «Литературное обозрение» (сдан в производство 22 июля 1940 г.).

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Из шести книг. Стихотворения Анны Ахматовой. Л.: Советский писатель, 1940. 327 с. Тираж 10 000. Цена 9 руб. 50 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.).

Последний лист автографа — с окончанием финального предложения — утрачен; недостающий фрагмент Мария Александровна дописала карандашом по краю л. 14 и на его обороте: «тратит слишком много для нас, и будем неистощимы к ней в своей привязанности» (л. 14–14 об.). Также на обороте она вписала подпись («Ф. Человеков») и полное описание рецензируемой книги Ахматовой. Вставки, скорее всего, сделаны с прижизненной машинописи.

Правка в автографе незначительна: это в основном смысловые уточнения и снятие категоричных утверждений. Так, например, в характеристике стихов Ахматовой, с которой «не всякий» может сравниться «по силе ее стихов, воодушевляющих натуру», заменяется «воодушевляющих» на более точную для ахматовской лирики характеристику: «облагораживающих» (л. 12). Говоря об отношениях Маяковского с Музой, первоначальное однозначное «Муза не уходит от поэта…» Платонов корректирует на более тонкое и точное: «Муза не является лишь гостьей поэта…» (л. 5). Подобный же характер замены и в тезисе об универсальном противоречии между творчеством и жизнью художника: «Видимо, не мнимое [противоречие], если это противоречие не могли преодолеть даже великие поэты»; категорическое «не могли преодолеть» заменяется на «не всегда преодолевали» (л. 7).

Самая большая правка в автографе приходится на последние две страницы, где Платонов формулирует проблему актуальности и современности лирики Ахматовой и выходит к широко обсуждаемым на страницах периодики вопросам поэзии на «современную» и «несовременную» темы. Так в несколько заходов, с введением вставки, дописывается и уточняется не вызывающее сомнений у Платонова полемическое положение «…некоторые же другие поэты способны великую поэтическую действительность трактовать как дидактическую прозу». Точка превращается в запятую, а между строк и на полях вписывается разъяснение подобного утверждения — через эстетический критерий в оценке стихов на современные темы: «…в которой, несмотря на сильные звуки, нет обольщения современным миром и образ его лишь знаком и неизбежен, но не прекрасен». Далее пишутся и вычеркиваются новые попытки объяснить данное положение: «И далее — что такое современность в интересующем нас в поэтическом смысле? Не будет ли самой лучшей, самой нужной, самой современной та поэзия, которая глубоким образом влияет на сердце, на сознание современного человека[и вскармливает его для]в направлении воспитания в нем» (л. 13). Переписывается, с использованием дополнительного листа («с. 14а», л. 15) заключение о будущей судьбе современных стихов «некоторых поэтов»: «…современники еще поймут такую поэзию, но будущие читатели ее не оценят» (л. 14). В новой большой вставке эта часть предложения претерпевает смысловую корректировку и формулируется новый вывод: «…современники еще поймут усилия своих поэтов–сверстников, потому что для них сам изображаемый поэтами мир дорог — то есть поэт современных тем» (л. 14–15). Далее, когда все уточнения в понятие подлинного современного поэта были внесены, сокращается тезис, однозначно отсылающий к нашумевшей дискуссии 1937 г. о политической поэзии: «Нам, народу, нужно многое, нужны современные поэты, как Маяковский» (л. 14). На таком понимании современной политической поэзии настаивала Усиевич в дискуссии 1937 г. (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 565).

Автограф просматривал редактор, о чем свидетельствуют две пометы, сделанные красным карандашом. На первом листе им проставлена цифра «15» — планируемый номер журнала. На последней странице в предложении («Будем же ценить поэта Ахматову по неповторимости ее прекрасных слов…») тем же красным карандашом подчеркнуты предлог «по» и окончание в слове «неповторимости». Неизвестным лицом «по неповторимости» исправлено синими чернилами на более привычное: «за неповторимость». Эта правка в автографе поздняя, что подтверждают машинописи, сделанные с автографа и сохранившие вариант «по неповторимости»: прижизненная в фонде «Литературного обозрения» и поздние машинописи (см.:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 6. Ед. хр. 2, 47).

На автографе нет пометы для машинистки о количестве необходимых экземпляров. Очевидно, их было не менее двух. Один находился в семейном архиве: с ним работала Мария Александровна при подготовке первой посмертной публикации (в настоящее время мы им не располагаем); другой экземпляр остался лежать в архиве журнала «Литературное обозрение» в папке с подготовленным к печати № 15 журнала.

Машинопись читали несколько человек, о чем свидетельствуют правка и пометы красным и синим карандашом, а также разными фиолетовыми чернилами. Скорее всего, результатом первого редакторского чтения стало исключение двух фрагментов текста. Полностью заменено второе предложение первого абзаца о неправедности многолетнего отсутствия Ахматовой в литературе («Мы не знаем — опубликование ее творчества нельзя») на краткое: «Теперь мы имеем возможность слышать голос Ахматовой, поэта высокого дара». Прежний текст вырезан, новая машинописная вставка (л. 80а) вклеена в машинопись. От второго фрагмента («Вопль любящей женщины — факт трагической поэзии») избавились просто: неугодный текст, расположенный в конце страницы, был вырезан и вместо него приклеен чистый лист (л. 84). Левое поле склеенного фрагмента листа сохранило часть отчеркивания, сделанного красным карандашом.

Неизвестно, был ли ознакомлен Платонов с двумя этими изменениями.

Красным карандашом также отмечено слово «вочеловечена» в предложении «Милая гостья пером поэта вочеловечена» (л. 81; подчеркнута приставка «во»). Однако свой вариант исправления слова, за которым прочитываются религиозные смыслы и философско–поэтическая традиция (стихотворение А. Блока «О, я хочу безумно жить…»), редактор не предложил. Синим карандашом обведены отдельные слова и фрагменты, которые, очевидно, также вызвали у читавшего сомнение.

Два исправления, сделанные фиолетовыми чернилами, также можно отнести к редакторским. Первое исправление в предложении «Противоречие между творческой необходимостью и личной человеческой судьбой редко кто не испытал из поэтов» чисто стилистическое: «редко кто не испытал» заменяется на «не испытал редкий» (л. 82). Второе исправление более серьезное, оно связано с формулировкой задач Октябрьской революции: «Основная задача Октябрьской революции состояла и состоит в воспитании высшего человека на земле…»; рукой редактора «Основная задача Октябрьской революции» была превращена в более скромное и правильное, с точки зрения исторической правды, утверждение: «Наша задача состояла и состоит…» (л. 85). Думается, и Платонов прекрасно знал, в чем состояли главные цели и задачи революции 1917 г. Первоначально в автографе предложение начиналось со слова «Культурная», но оно тут же, по ходу письма вычеркивается и меняется на «Основная», далее сначала стоял только глагол настоящего времени («состоит»); в такой формулировке не было никакого противоречия для политического языка 1940 г., когда считалось, что социализм в стране построен и на первое место выходили задачи культурного воспитания. Однако при дополнительной правке Платонов вписал сверху глагол прошедшего времени («состояла и») и тем самым придал определению неясный смысл.

Машинопись была вычитана корректором: сняты дефисы в написании частиц, проставлены, сняты или переставлены некоторые знаки препинания; проведенная сверка цитат из книги Ахматовой была заверена красным карандашом редактора.

Статья Платонова была полностью подготовлена и подписана редактором (Ф. Левиным) в набор, на машинописи имеется редакционная разметка текста и нумерация страниц № 15 журнала (152–159); однако сданный 22 июля в производство журнал выйдет без текста Платонова. Судя по датам сдачи в производство (дата, когда номер уходит из редакции) и подписи номера в печать (4 октября), рецензия на книгу Ахматовой была изъята в первых числах сентября, когда начала разворачиваться новая антиахматовская кампания.

Анна Андреевна Ахматова (1889–1966) — поэт, активный участник литературной жизни Петербурга–Петрограда 1910–х — начала 1920–х гг. После революции вышли три книги Ахматовой, загадкам ее лирики посвящены статьи авторитетных критиков и литературоведов — К. Чуковского («Ахматова и Маяковский», 1921), Б. Эйхенбаума («Анна Ахматова», 1923), В. Виноградова («Поэзия Анны Ахматовой», 1925). «Партлиния» в отношении Ахматовой определилась на рубеже 1922–1923 гг.: «Всем известно, что А. Ахматова — мистичка, монастырка, реакционная по своей идеологии и, следовательно, нам определенно враждебна»; «нездоровая любовь к православно–религиозным предрассудкам»(Родов С.Литературное сегодня. Статья первая. Литературное окружение //МГ.1922. № 6–7, окт. — дек. С. 308–309); «Не только быт, но и вся психика Ахматовой пронизана насквозь мистикой и религиозностью»(Лелевич Г.Анна Ахматова // На посту. 1923. № 2–3. Стлб. 182) и др. Платоновская реплика в адрес Ахматовой в рецензии 1924 г. на первые номера журнала «На посту» 1923 г. — «…нельзя поддерживать Пильняков и Алексеев Толстых, Ахматовых и Ходасевичей. Это стало уже трюизмом»(Сочинения, 1(2).С. 267, 461) вписывается в этот контекст.

Особую роль в антиахматовской кампании сыграли развернувшаяся в 1923 г. кампания борьбы за «новый быт», «новую лирику» и оценка Л. Троцкого, причислившего Ахматову к представителям «ветхой» лирики, круг тем которой, утверждал он, свидетельствует «об ее общественной, а следовательно, и эстетической непригодности для нового человека»(Троцкий Л.Формальная школа поэзии и марксизм // Правда. 1923. 26 июля. С. 2–3;Троцкий Л.Литература и революция. Μ., 1991. С. 136). С 1923 г. идеологической проработкой Ахматовой занялись не только напостовские, но и лефовские критики. К 1925 г. критика окончательно определилась с Ахматовой, а своеобразные итоги шедших вокруг Ахматовой полемик и борьбы подведет лефовский критик В. Перцов, отнеся Ахматову к русским писателям, которые «с ходом революции были намечены к сокращению» и потому оказались «за бортом эпохи»: «Все изощренное качество ахматовской лирики явилось как результат долговременного, тщетного, кропотливого приспособления любовно–романтической темы к привередливому спросу социально–обеспложенной части дореволюционной интеллигенции. Такие социальные кастраты с неразвившимся или выхолощенным чувством современности населяют еще и наши дни, и это они упоенно перебирают ахматовские «Четки», окружая Ахматову сектантским поклонением. <…> …Новые живые люди остаются и останутся холодными и бессердечными к стенаниям женщины, запоздавшей родиться или не сумевшей вовремя умереть, да и самое горькое ее страдание сочтут непонятной прихотью. Таков закон живой истории»(Перцов В.По литературным водоразделам // Жизнь искусства. 1925. № 43. 27 окт. С. 4–6; А. А. Ахматова: pro et contra/сост., вступ. ст., примеч. Св. Коваленко. Т. 1. СПб., 2001. С. 693–694).

Начинается период пятнадцатилетнего замалчивания Ахматовой–поэта. Сама Ахматова объясняла причины своего исчезновения из литературы просто: «…мои стихи перестали появляться в печати (т. е. запрещены), главным образом, за религию» (дневниковая запись от 13 августа 1961 г.; цит. по:Ахматова А.Собр. соч.: в 6 т. Т. 5. Μ., 2001. С. 86). Она погружается в изучение творчества Пушкина, в 1933 г. в журнале «Звезда» публикуется ее первая статья из цикла пушкинских штудий — «Последняя сказка Пушкина». В 1935 г. Ахматовой предстоит пережить арест мужа (Николая Пунина) и единственного сына (Льва Гумилева), в 1938 г. последует второй арест сына.

Во второй половине 1930–х гг. Ахматова начинает возвращаться в современную литературную жизнь. В интервью газете «Литературный Ленинград» (1936. 29 сент.) она расскажет о своих планах и текущей работе: «…работаю над комментарием для третьего тома академического издания Пушкина» (в 1936 г. в издании АН СССР «Пушкин. Временник Пушкинской комиссии на 1936 г.» печатается ее статья ««Адольф» Бенжамена Констана в творчестве Пушкина»; в 1939 г. — комментарии к «Сказке о золотом петушке» в издании «Рукописи А. С. Пушкина», под редакцией С. Бонди); «подготовлен к печати сборник «Избранное»» (речь идет о «шестой книге стихов» — «Тростник»; не была издана; стихи этой книги войдут в сб. «Из шести книг», 1940); «написала стихотворение, посвященное ему» (речь идет о стихотворении «Борис Пастернак», опубликованном 29 сентября 1936 г. в газете «Ленинградская правда», в сокращении — в журнале «Звезда», 1940, № 3–4); «буду переводить трагедию Шелли «Ченчи»» (план не был осуществлен) (см.:Ахматова А.Над чем я работаю //Ахматова А.Собр. соч.: в 6 т. Т. 5. С. 257–258, 764–765. Коммент. С. А. Коваленко).

Осенью 1939 г. в ленинградском отделении издательства «Советский писатель» готовится книга стихотворений Ахматовой. В середине декабря рукопись книги поступила в головное московское издательство «Советский писатель» — «для ознакомления и окончательного решения вопроса об издании». Описание рукописи содержится в письме на имя директора «Советского писателя» Г. Ярцева: «Рукопись не пронумерована, содержит всего 3310 стихотворных строк на 246 страницах. Не пронумерована рукопись потому, что автором дано согласие на отбор и изъятие тех стихотворений, которые редактор и издательство сочтут нужным изъять. Редакторского отбора нами еще не произведено»(РГАЛИ.Ф. 1234. Оп. 5. Ед. хр. 27. Л. 2). 10 января в «Литературной газете» проходит сообщение о подготовке однотомника избранных стихов Анны Ахматовой (см.: Книги 1940 года. На заседании Ленинградского отделения ССП //ЛГ.1940. 10 янв. С. 1. Подпись:А. Д.).В январе рукопись Ахматовой рецензируется К. Симоновым и А. Митрофановым и 4 февраля вместе с положительными в целом отзывами рецензентов отправляется в Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» (см.:РГАЛИ.Ф. 1234. Оп. 5. Ед. хр. 27. Л. 50). Ответственным редактором книги выступил Ю. Тынянов. Книга была сдана в набор 4 апреля 1940 г., подписана к печати 8 мая (см.: Из шести книг. Стихотворения Анны Ахматовой. Л.: Советский писатель, 1940. С. 328). Книга включала стихотворения из шести авторских книг: «Ива» (1940), «Anno Domini» (1923), «Подорожник» (1921), «Белая стая» (1917), «Четки» (1914), «Вечер» (1912). Одним из оснований для включения в сборник стихотворений книги «Ива» стала их публикация в ленинградских журналах в 1940 г.: «Звезда» (№ 3–4: «Маяковский в 1913 году», «Борис Пастернак», «Годовщину последнюю празднуй…», «Двустишие», «Когда человек умирает…», «Мне ни к чему одические рати…», «А я росла в узорной тишине…», «И упало каменное слово…»), «Ленинград» (№ 2: «Одни глядятся в ласковые взоры…», «От тебя я сердце скрыла…», «Художнику», «Воронеж», «Здесь Пушкина изгнанье началось…»), «Литературный современник» (№ 5–6: «Клеопатра»).

О выходе книги Ахматовой 5 июня сообщила «Литературная газета»: «Стихотворения Анны Ахматовой. Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» выпустило сборник Анны Ахматовой «Из шести книг». Сборник включает в себя свыше 200 избранных стихотворений из книг Анны Ахматовой: «Ива» (1940 г.), «Анна Домини» <sic!> (1923 г.), «Подорожник» (1921 г.), «Белая стая» (1914 г.) и «Вечер» (1912 г.). Около 30 стихотворений первого раздела — «Ива» — печатаются впервые» (Новые книги //ЛГ.1940. 5 июня. С. 6). В этом сообщении главной литературной газеты стоит отметить не только две ошибки — написание заглавия книги Ахматовой «Anno Domini» и неверная ориентировка читателя (большинство стихотворений книги «Ива» печатались в ленинградских журналах), но и указание на пропорции представления старых иновых стихотворений в книге 1940 г., рассчитанное на «хорошую» память критиков–читателей, ибо о 170 стихотворениях новой книги еще в середине 1920–х было все сказано. Информацию о выходе сборника стихов Ахматовой, с полным его описанием, дал журнал «Литературное обозрение» в разделе «Библиографический справочник»(ЛО.1940. № 14. С. 63; сдан в производство 20 июня 1940 г.). В этом же номере в разделе «Ящик пандоры» напечатан иронический комментарий к объявлению в «Литературной газете»: ««Литературная газета» (№ 31, 1940, 5/VI) оповестила читателей о выходе сборника стихотворений Анны Ахматовой. В заметке перечислены названия шести книг, из которых составлено это издание. Почему–то название одной из них не понравилось редакции, и она дает его в «своем», приблизительно точном переводе: «Anno Domini»? Ага! Anno — несомненно Анна; Domini — по–видимому, что–то вроде госпожи, а падеж? — кто его знает — какой падеж. Пусть так и останется. Значит, выходит: Анна Домини. Так и назвали книгу. Сойдет, мол, кто там из нынешних помнит латынь, когда даже мы не помним» (Новости перевода с католического на православный //ЛО.1940. № 14. С. 58).

10 июля «Литературная газета» (с. 3) печатает рецензию известного критика В. Перцова «Читая Ахматову». Один из участников травли Ахматовой в 1920–е гг., после которой Ахматову перестали публиковать, написал равнодушно–этикетную статью, не скрывая высказанного еще в 1920–е гг. убеждения, что «у языка современности нет общих корней с тем, на котором говорит Ахматова»: «Поэзия Ахматовой «затонула» на многие годы — последняя ее книга вышла в 1923 году. Ахматова продолжала писать стихи, которые мы не читали. И вот через 17 советских лет — период времени геологический — появляется ее новая книга. <…> Мастер не устал, не состарился, не растерял и себя, несмотря на столько лет уединенной жизни. <…> Героиня Ахматовой и мы — люди слишком разные. Это не может не сказаться, несмотря на былое и настоящее мастерство» и т. п.

На выход книги откликнулся литературный Ленинград. В журнале «Литературный современник» появилась статья критика И. Гринберга, в которой оспаривался тезис Перцова о камерности лирики Ахматовой. В стихах таких больших поэтов, как Ахматова, стихах внешне «камерных», настаивал критик, «присутствует чувство времени, присутствует память о широком мире»: «Вот эта память о мире, это чувство эпохи и придает такую мощь лирическим стихам больших поэтов, делает эти стихи напряженными, способными увлечь, покорить читателя. Они — эти стихи — раскрывают чувства сильные и благородные. Кто же станет оспаривать право поэта на лирику — такую лирику!»(Гринберг И.На поэтические темы //Лит. современник.1940. № 8–9. С. 213).

Платонов не был лично знаком с Ахматовой, являясь, однако, глубоким ее почитателем. «Из современных поэтов особенно ценил Ахматову и Есенина, не принимал Мандельштама и Пастернака», — отмечал в своих воспоминаниях о Платонове поэт С. Липкин(Липкин С.Голос друга //Воспоминания.С. 121). В записной книжке Платонова 1934 г. значится ленинградский адрес Ахматовой; в той же записной книжке по памяти записано стихотворение Н. Гумилева «Скрипка»(Записные книжки.С. 153, 151).

Платонову удалось приобрести вышедшую книгу Ахматовой (хранится в библиотеки писателя:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 197). Уже после сдачи рецензии в журнал он встречался в Переделкино с Б. Пастернаком, и разговор на встрече шел о книге Ахматовой. Эту драгоценную информацию сохранило письмо Пастернака Ахматовой от 28 июля 1940 г. Почти все письмо посвящено выходу книги: поздравление с «великим торжеством», восторг, глубочайший анализ, построчные указания на «гнезда сплошных драгоценностей», рассказы–этюды о собственном восприятии. Миг литературного факта–события — «сенсации», каким стал выход книги Ахматовой, запечатленный словом большого поэта: «Давно мысленно пишу Вам это письмо, давно поздравляю Вас с Вашим великим торжеством, о котором говорят кругом вот уже второй месяц. У меня нет Вашей книги. Я брал ее на прочтение у Федина и не мог исчертить восклицательными знаками, но отметки вынесены у меня отдельно, и я перенесу их в свой экземпляр, когда достану книгу. Когда она вышла, я лежал в больнице (у меня было воспаление спинного нерва), и я пропустил сенсацию, сопровождавшую ее появление. Но и туда дошли слухи об очередях, растянувшихся за нею на две улицы, и о баснословных обстоятельствах ее распространения. На днях у меня был Андрей Платонов, рассказавший, что драки за распроданное издание продолжаются и цена за подержанный экземпляр дошла до полутораста рублей. Неудивительно, что, едва показавшись, Вы опять победили. Поразительно, что в период тупого оспаривания всего на свете Ваша победа так полна и неопровержима. Ваше имя опять Ахматова в том самом смысле, в каком оно само составляло лучшую часть зарисованного Вами Петербурга. <…> Тон Перцова возмутил нас всех, но тут думают (между прочим, Толстой), что кто–нибудь из настоящих писателей должен написать о Вас в журнале, а не в газете» (цит. по: А. А. Ахматова: pro et contra. Т. 1. С. 712, 714). Обстоятельства этой встречи остаются неизвестными. Скорее всего, Платонов посетил дачу Пастернака в Переделкино в свой приезд к В. Бокову, снимавшему жилье в городке писателей и являющемуся большим почитателем не только Платонова, но и Пастернака. Платонов был у Пастернака сразу после сдачи своей рецензии, но даже малейшего намека на это в письме нет. Вряд ли он скрывал факт написанной им статьи. В 1940 г. никто из мифических «настоящих писателей», о которых упоминает Пастернак, не напишет рецензии на книгу Ахматовой. Уже после того, как Платонову стало известно, что рецензия на книгу Ахматовой не будет опубликована, он вернется к теме Ахматовой в рецензии на книгу В. Шкловского о Маяковском (см. с. 349–350, 971 наст. изд.).

Триумф Ахматовой лета 1940 г. не прошел незамеченным в верхах. 25 сентября управляющий делами ЦК ВКП(б) Д. В. Крупин направляет записку А. А. Жданову с предложением «изъять из распространения стихотворения Ахматовой». Мотивировка старая: стихи Ахматовой рождены двумя источниками и им посвящена ее поэзия: «бог и «свободная любовь»»; ««художественные» образы для этого заимствуются из церковной литературы» (приводится большой список примеров). А главное — никакого отклика на советскую действительность: «Стихотворений с революционной и советской тематикой, о людях социализма в сборнике нет. Все это прошло мимо Ахматовой и «не заслужило» ее внимания»(Власть и художественная интеллигенция.С. 456–458). 29 октября принимается постановление Секретариата ЦК ВКП(б) «О сборнике А. А. Ахматовой «Из шести книг»», в котором руководству издательства «Советский писатель» и Главлита указано на допущенную «грубую ошибку» — издание сборника «идеологически вредных, религиозно–мистических стихов Ахматовой» (там же, с. 462).

С сентября и в газетах резко меняется интонация высказываний о вышедшей книге Ахматовой. Показательна разгромная рецензия на № 8–9 ленинградского «Литературного современника», в котором была опубликована статья Гринберга. Московскому критику многое не понравилось в статье ленинградского коллеги: размышления о преодолении привычного противопоставления Маяковского и Ахматовой и «примечательной встрече» двух поэтов в книге Ахматовой, но особенно — совет поэтам «учиться у Ахматовой чувству времени»: «Мы позволим себе не согласиться с этим. Стихи Ахматовой глубоко чужды самому духу советского общества»(Нагорный С.Следующий номер //ЛГ.1940. 29 сент. С. 5) и т. п.

С.339.Голос этого поэта долго не был слышен, хотя поэт не прерывал своей деятельности: в сборнике помещены стихи, подписанные последними годами. —В первой книге «Ива», открывающей сборник, датированы только шесть стихотворений: «Ива» (1940), «Сказка о черном кольце» (1917–1936), «Борис Пастернак» (1936), «Воронеж» (1936), «Мне ни к чему одические рати…» (1940), «Маяковский в 1914 году» (1940).

И не был мил мне голос человека — Как будто умер брат. —Цитируется стихотворение «Ива» (с. 7).

…в детстве человек любит «неодушевленные» предметы — лопухи, иву или что другое, но любит их не скопом, не пантеистически, а индивидуально… —В стихотворении «Ива», а затем также в стихотворении 1940 г. «Мне ни к чему одические рати…» («Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда, / Как желтый одуванчик у забора, / Как лопухи и лебеда»; с. 42) появляется один из постоянных и любимых образов художественного мира Платонова; о лопухах детства в общей платоновской картине мира см. в автобиографии писателя, включенной в предисловие к книге «Голубая глубина» (1923): «В Ямской были плетни, огороды, лопуховые пустыри, не дома, а хаты, куры, сапожники и много мужиков на Задонской большой дороге. <…> Между лопухом, побирушкой, полевой песней и электричеством, паровозом и гудком, содрогающим землю, — есть связь, родство, на тех и других одно родимое пятно»(Сочинения, 1(1). С.479–480).

С. 341.Что почести, что юность — с дудочкой в руке. —Цитируются строки из стихотворения «Муза», второго стихотворения в книге «Ива» (с. 8).

В сборнике есть и другое стихотворение, посвященное Музе. —Далее цитируются два фрагмента стихотворения «Муза ушла по дороге…» из первой книги «Вечер» (с. 128).

При других личных качествах поэта, при другом отношении к внешнему миру, — таком, например, какое было у Маяковского, — Муза не является лишь гостьей поэта, она может быть его постоянной сотрудницей. —См. в статье «Размышления о Маяковском» (1940): «Сам поэт производил поэзию не из одного своего чистого духа, но главным образом из революционной действительности, — именно эта действительность научила его понимать революцию как музу всех муз, а реальную, ощутимую, даже «грубую» пользу революции как высшую нравственность, как прекрасное» (наст. изд., с. 311). Противопоставление Ахматовой и Маяковского в их отношении к внешнему миру — как двух разных «эпох, породивших их», впервые было представлено в большой статье К. Чуковского «Ахматова и Маяковский» (1921): «Ахматова есть бережливая наследница всех драгоценнейших дореволюционных богатств русской словесной культуры. У нее множество предков: и Пушкин, и Боратынский, и Анненский. <…> А Маяковский в каждой своей строке, в каждой букве есть порождение нынешней революционной эпохи, в нем ее верования, крики, провалы, экстазы. Предков у него никаких. Он сам предок, и если чем силен, то потомками. <…> У нее издревле сбереженная старорусская вера в Бога. Он, как и подобает революционному барду, богохул и кощунник. <…> Она — уединенная молчальница. <…> Он — площадной, митинговый, весь в толпе, сам — толпа» и т. п.(Чуковский К.Ахматова и Маяковский // Дом искусств. 1921. № 1. С. 23–42; А. А. Ахматова: pro et contra. Т. 1. С. 234).

А. Ахматова знает, конечно, и сама разницу своей поэтической работы и работы Маяковского. —Со статьей К. Чуковского «Ахматова и Маяковский» Ахматова была знакома. В стихотворении «Маяковский в 1913 году» (1940) Ахматова описывает облик раннего Маяковского, борца, революционера и строителя нового мира; см.: «Как в стихах твоих крепчали звуки, / Новые роились голоса… / Не ленились молодые руки, / Грозные ты возводил леса»; «То, что разрушал ты, — разрушалось, / В каждом слове бился приговор»; «С городом ты в буйный спор вступал» (с. 43–44) и др.

В стихотворении «Маяковский в 1913 году» она пишет… —Далее цитируются фрагменты данного стихотворения, заключающего книгу «Ива».

С. 342.Противоречие между творческой необходимостью и личной человеческой судьбой редко кто не испытал из поэтов. Испытали его и Пушкин, и Данте, испытывал Маяковский… —Данная тема нашла отражение в статьях «Пушкин — наш товарищ», «Размышления о Маяковском»; дантовский сюжет на эту тему представлен в первой редакции романа «Чевенгур» (см.:Сочинения, 3.С. 378–380).

Муза сестра заглянула в лицо — Знать, как целуют другую. —Цитируются фрагменты стихотворения «Музе» из книги «Вечер» (с. 305).

Маяковский делал наиболее отважные попытки преодолеть поэтическими средствами недостатки человеческой, интимной судьбы. —Эта тема является ключевой в размышлениях Платонова о трагичности Маяковского; см. сокращенный при публикации фрагмент статьи: «Мастерством же личной жизни он не обладал, иначе он не допустил бы, чтобы его «любовная лодка разбилась о быт»: он бы потопил прежде пароходы чужого домашнего благополучия. Нет, он был мастером новых человеческих душ, но не сумел сохранить себя от ран в борьбе со старыми душами, и эти раны сократили его жизнь. Боль и ушибы, с детства получаемые поэтом, обеспечили ему раннюю гибель» (наст. изд., с. 319).

С. 343.…Муж хлестал меня узорчатым — В сердце темный, душный хмель. —Цитируются строки из стихотворения «Муж хлестал меня узорчатым…» из книги «Вечер» (с. 299).

…Как белый камень в глубине колодца — Ты превращен в мое воспоминанье. —Цитируются первая и последняя строфы стихотворения «Как белый камень в глубине колодца…» из книги «Белая стая» (с. 209).

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка — Не стой на ветру». —Цитируется заключительная строфа стихотворения «Сжала руки под темной вуалью…» из книги «Вечер» (с. 283).

С. 344.Некоторые наши современники — литераторы и читатели — считают, что Ахматова не современна, что она архаична по тематике — что она не может иметь значения для революционных советских поколений новых людей. —Прямой полемический выпад в адрес Перцова, выступающего не только от своего имени, но и от имени советского читателя; см.: «Ахматова создала в своей поэзии образ женщины, пожертвовавшей собой для любви. <…> Вряд ли кто–нибудь станет упрекать Ахматову за то, что этот образ не созвучен с нашим идеалом женщины и далек от образов замечательных русских женщин, которых мы любим у Пушкина и Некрасова. Стихи Ахматовой написаны давно, в трудное время буржуазного распада семьи»; «Очень неширок круг явлений жизни, освещенный в творчестве этого незаурядного мастера. Сквозь шесть книг идешь, как между стен ущелья»; «Ведь отношения любви в реальной жизни настолько богаче и содержательнее того, о чем пишет Ахматова…»; «На восприятии этих стихов как бы проверяется качество нашей новой жизненной установки, ее многоплановость и направленность к общему, а не к частному, к судьбам человечества. И качество любви нашей другое — она, как сказал Маяковский, «пограндиознее онегинской любви». Героиня Ахматовой и мы — люди слишком разные»(Перцов В.Читая Ахматову //ЛГ.1940. 10 июля. С. 3).

С. 345.…О, есть неповторимые слова — Неистощима только синева / Небесная… —Цитируется стихотворение «О, есть неповторимые слова…» (1916), заключающее книгу «Белая стая». Последняя строка представлена в сокращении; в источнике: «Неистощима только синева / Небесная и милосердье бога» (с. 216).

«О МАЯКОВСКОМ» В. ШКЛОВСКОГО(с. 346). —ЛО.1940. № 17. С. 53–56. В разделе «Теория, история литературы». Подпись:Ф. Человеков.

Датируется началом августа 1940 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 26 августа 1940 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Шкловский В.О Маяковском. Μ.: Советский писатель, 1940. 223 с. Тираж 10 000. Цена 4 руб. 50 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись статьи не выявлены.

Статья Платонова была написана на самом раннем этапе осмысления книги Шкловского литературной критикой и явилась вторым публичным высказыванием писателя на тему Маяковского в 1940 г. (см. статью «Размышления о Маяковском», с. 309–319 наст. изд.). Более оперативно, чем «Литературное обозрение» в лице Платонова, на выход книги Шкловского отреагировали лишь журналы «Знамя» и «Октябрь». В «Знамени» по этому поводу была напечатана статья молодого критика, доцента МГПИ Б. А. Этингина «Книга сверстника и соседа» (1940. № 6–7. С. 345–349), в «Октябре» — статья М. Б. Парного «О Маяковском или о Шкловском» (1940. № 8. С. 189–191). Хотя отзывы Этингина и Парного, судя по выходным данным журналов, были подготовлены не позже, соответственно, мая и июня, у Платонова вряд ли была возможность ознакомиться с ними ранее написания собственного (№ 6–7 «Знамени» был подписан к печати лишь 10 августа, № 8 «Октября» — 7 сентября 1940 г.). Первые рецензенты оказались на позициях негодующе–обличительного (Парный) или совпадающего в главных тезисах сочувственного (Этингин и Платонов) отношения к Шкловскому. В дальнейшем, в конце октября — ноябре 1940 г., в ходе обсуждения выпущенных в 1940 г. книг о Маяковском на расширенном заседании президиума ССП, явно возобладал обличительный подход к этой книге, и тот же Парный получил возможность подтвердить неизменность своей позиции с трибуны. Главным обвинением, предъявлявшимся Шкловскому, была «попытка реабилитации формализма»(Парный Μ.О Маяковском или о Шкловском // Октябрь. 1940. № 8. С. 190).

Журнал со статьей Платонова был подписан к печати 14 октября, незадолго до начала обсуждения книг о Маяковском в ССП (29 октября) и, вероятно, стал доступен читателям до завершения дискуссии, однако в ходе нее об этом отзыве не упоминалось.

С. 346.…«много лесов, хотя в Батуми в то время привозили доски — а деревья в цвету, как в дыму». —Цитируется глава «Пейзаж» (с. 7).

…«Дома покрыты голубой пеной цветущих кустов — покрывши весь город шапками пены». —Цитируется глава «Пейзаж» (с. 8).

«Из Багдади поехал Маяковский учиться — деревья цветут розовым». —Цитируется глава «Пейзаж» (с. 8).

С. 347.…именно в одноконном, а не пароконном дилижансе… —Речь идет о дилижансах, предназначенных для запряжки, соответственно, одной или парой лошадей.

«Говорят, как он (Маяковский) сопротивлялся в тюрьме — опять красить яйца для магазина Дациаро…» —Цитируется глава «Москва была ржавая» (с. 12). Тюремное заключение Маяковского продолжилось с начала июня 1909 г. по 9 января 1910 г. Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

«В одном рассказе Уэллса на окраине города — изготовляет только оригинальные галстуки». —Цитируется глава «Москва была ржавая» (с. 13), с большими пропусками на месте многоточий.

УэллсГерберт Джордж (1866–1946) — британский писатель и публицист, автор известных научно–фантастических романов «Машина времени», «Человек–невидимка», «Война миров» и др.

С. 348.Мы не «у ковра»… —Предположительно, имеется в виду ковер борцовского ринга, что является отсылкой к рассказу Шкловского о так называемом «гамбургском счете» (Гамбургский счет. Л., 1928. С. 5).

С. 349.…«На памятнике Пушкину, у постамента, перевранная надпись. А в общем — весна» — будет революция, и надпись исправят — «Красная площадь — и к берегу пристал неуклюжий корабль Торговых рядов». —Цитируется глава «Москва была ржавая» (с. 15). Платонов цитирует текст в обратной последовательности; у Шкловского по ходу повествования описание Красной площади предшествует упоминанию памятника Пушкину на Страстной площади.

…перевранная надпись… —Речь идет о видоизмененной 13–й строке стихотворения «Я памятник воздвиг себе нерукотворный…» («И долго буду тем народу я любезен» вместо «И долго буду тем любезен я народу») в одном из двустиший, помещенных первоначально на постаменте памятника Пушкину. Порядок слов был измен В. Жуковским при публикации стихотворения в первом посмертном Собрании сочинений Пушкина ради сохранения рифмы после замены им же, по цензурным соображениям, 15–й строки «Что в мой жестокий век восславил я Свободу» на «Что прелестью живой стихов я был полезен». В 1936 г. при подготовке к 100–летию со дня смерти поэта надпись на памятнике была переоформлена в соответствии с пушкинским оригиналом, при этом двустишия были заменены полными четверостишиями.

…относится к автору, написавшему сценарий «Минин и Пожарский»… —То есть к Шкловскому, который являлся автором сценария фильма «Минин и Пожарский» (реж. В. Пудовкин и Μ. Доллер); фильм вышел на экраны 3 ноября 1939 г.

…детской игрушки «меккано»… —Имеется в виду детский конструктор, выпускавшийся британской фирмой «Meccano». Аналог этого конструктора, с неокрашенными деталями, с 1933 г. выпускался и в Советском Союзе.

«Ахматова конкретна, — пишет Шкловский, — как мастер лимузинов. Он снова тронул мои колени / Почти не дрогнувшей рукой». —Цитируется глава «Соседи» (с. 28); речь идет о стихотворении Ахматовой «Прогулка» (1913). Собственное мнение о творчестве Ахматовой Платонов выразил в статье «Анна Ахматова», написанной в июне 1940 г.

С. 350.…«Поэзия ждала конкретности». —Неточно цитируется глава «Соседи»; в источнике: «Поэзия жаждала конкретности» (с. 29).

«Русские пропилеи» —шеститомное издание «материалов по истории русской мысли и литературы» (1915–1919), подготовленное М. О. Гершензоном.

…«Был такой кружок, сейчас в его помещении на Дмитровке Прокуратура — там было Общество свободной эстетики… — Внизу был бильярд, туда ходил Маяковский». —Цитируется глава «О женщинах» (с. 45).Общество свободной эстетикисуществовало с 1907 г. при Литературно–художественном кружке (1899–1919), располагавшемся (с 1905 г.) в доме 15а по ул. Большая Дмитровка.

С. 351.«Искусство — это одна суета, — говорит Брик»… —Цитируется глава «Поэт разговаривает с потомками» (с. 209).БрикОсип Максимович (1888–1945) — писатель, критик, сценарист, один из теоретиков русского авангарда, входивший в ближайшее окружение Маяковского.

Чуковский пишет о Маяковском (в те, конечно, времена): «И, конечно, я люблю Маяковского — Маяковский, симулянт сумасшествия, огненности, а на деле (открыть секрет?)…» —Цитируется глава «О критике» (с. 64–65).

ЧуковскийКорней Иванович (1882–1969) — поэт, публицист, литературный критик, переводчик, литературовед. Личное знакомство Чуковского с Маяковским состоялось в 1913 г. Платонов вслед за Шкловским объединяет выдержки из двух статей Чуковского «Эго–футуристы и кубо–футуристы» (Шиповник. 1914. Кн. 22. С. 124) и «Образцы футуристических произведений: опыт хрестоматии» (там же, с. 150).

С. 351–352.…«Магеллану удалось объехать Америку, удалось соединить океаны — Маяковский получил признание в январе 1930 года, когда читал поэму «Ленин» в Большом театре. — Он искал товарищей, в РАППе ему товарищей не было». —Цитируется глава «Поэт разговаривает с потомками» (с. 214). Маяковский выступил с чтением третьей части поэмы «Владимир Ильич Ленин» на траурном вечере в Большом театре (21 января 1930 г.), посвященном шестой годовщине смерти В. И. Ленина. На вечере присутствовали представители высшего партийного руководства страны, в том числе И. Сталин. О своем вступлении в РАПП Маяковский публично заявил на конференции МАПП 6 февраля 1930 г.

С. 352.…«Прошел один человек, другой прошел. — Человек очень торопился: Маяковского шел перевоспитывать». —Цитируется глава «Поэт разговаривает с потомками» (с. 218). В описании человека «с голым черепом» угадывается генеральный секретарь РАПП Л. Л. Авербах.

…а какое же там было понимание? —Тема взаимоотношений Маяковского и РАПП возникает у Платонова также в неоконченном «Ответе В. Ермилову» по поводу статьи последнего «Трагедия и новаторство» (см. с. 483–488 наст. изд.).

…«лежал в светлой голубой рубашке, там, рядом, на цветной оттоманке около мексиканского платка». «День, светло, очень много народа». «Не было раппов. Они сидели дома и совещались, готовили резолюцию». —Цитаты из главы «Поэт разговаривает с потомками» (с. 220, 219).

…и за поэтом всегда остается, всегда возможен подвиг. —Тема подвига Маяковского–поэта была развернута Платоновым в статье «Размышления о Маяковском», а также в неоконченном «Ответе В. Ермилову».

РАССКАЗЫ КОНСТАНТИНА ПАУСТОВСКОГО(с. 353). —ДЛ.1940. № 9. С. 37–40. В разделе «Новые книги». Подпись:Ф. Человеков.

Источники текста:

Машинопись с редакторской правкой(РГАЛИ.Ф. 614. Оп. 1. Ед. хр. 254. Л. 1–8. Подпись:А. Платонов).

Детская литература. 1940. № 9. С. 37–40.

Датируется августом 1940 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 11 сентября 1940 г.).

Печатается по машинописи.

Рецензируемое издание:

Паустовский К.Рассказы. Μ.; Л.: Детиздат, 1940. 160 с. Тираж 10 000. Цена 5 руб. 50 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

На единственной выявленной машинописи стоит печать журнала «Литературный критик», указан предполагаемый номер (№ 11–12) и даже проставлены страницы (583–590). Правка и пометы сделаны синими и черными чернилами и касаются неточностей и пропусков, допущенных машинисткой. Некоторые листы машинописи сопровождаются пометами красным карандашом (знаки вопроса и подчеркивания); последний абзац рецензии отчеркнут на полях красным карандашом и отмечен вопросом.

При публикации в журнале «Детская литература» авторский текст подвергся редакторской правке и сокращениям. Исчезла половина первого абзаца, начиная со слов: «Родственность их состоит в том, что каждого из них поразил внешний «блистающий мир»…» (наст. изд., с. 353); значительно сокращены размышления Платонова о феномене Паустовского; было: «В этом рассказе есть простое теченье природы, образ которой сам по себе стоит образа человека. — которая освежает и лечит человека» (наст. изд., с. 356), стало: «В этом рассказе есть простое теченье природы, воссозданное Паустовским с такой воодушевляющей прелестью, которая лишь изредка удается художникам слова»(ДЛ.С. 39).

Константин Георгиевич Паустовский (1893–1968) — прозаик. В издательстве «Детская литература» (Детиздат, создано в 1933 г.) в это десятилетие печаталось большинство книг Паустовского, и поэтому за ним закрепилось звание «детского писателя». Критика отмечала: ««Открыв» такого писателя, как Паустовский, — в чем несомненная заслуга Детгиза, — последний сумел прочно прикрепить его к себе…»(Палей А. Р.Мастер научно–художественного жанра (О творчестве К. Паустовского) //НМ.1936. № 11. С. 302). Сборник рассказов 1940 г., которому Платонов посвятил свою рецензию, также появился в Детиздате (подписан к печати 10 июля 1940 г.).

Сборник состоит из 16 рассказов: «Музыка Верди», «Колотый сахар», «Доблесть», «Потерянный день», «Парусный мастер», «Поводырь», «Местечко Кобрин», «Озерный фронт», «Кофейная гавань», «Ценный груз», «Тост», «Соранг», «Вторая родина», «Австралиец со станции Пилево», «Медные доски», «Ленька с Малого озера». Все они включались Паустовским в ранее выходившие книги: «Романтики» (1935), «Летние дни» (1937); в 1939 г. вышли три сборника («Северные рассказы», «Повести и рассказы» и «Мещерская сторона»).

На протяжении второй половины 1930–х гг. критики, пишущие о Паустовском, разделялись на два лагеря: одни восхищались воплощением в его произведениях новой социалистической морали; другие высмеивали его за совершенно нежизненные сюжеты и образы советских людей. Лагери критиков обозначились уже в отзывах на рассказы книги «Романтики». Рецензент из «Детской литературы» обличил Паустовского в неумении создавать целостные полнокровные человеческие характеры, вместо которых у него получается сплошная «литературная условность» и «заданная схема». Талантливому писателю, мастерски владеющему словом, по мнению критика, не хватает непосредственного соприкосновения с окружающей его реальностью: «Паустовскому необходимо узнать не только формы и условия новой, социалистической жизни — он их знает, — но и подлинных людей новой среды. Интеллигенция или представители профессий, благодарных для легкой литературной обработки (рыбак, моряк, охотник старой формации), — вот живая среда, питающая Паустовского. Автору необходимо творчески общаться с живыми, сегодняшними людьми, — тогда новый материал взорвет изнутри нарочитые каноны стилизации, и на смену стилизации придет, надо надеяться, стиль настоящей революционной романтики»(Адалис А.О К. Паустовском //ДЛ.1935. № 7. С. 13). Противоположным было суждение рецензента «Литературного обозрения»: Паустовский уже совершил значительный рывок вперед, пройдя путь «от романтики индивидуалистической» к «романтике социалистического коллектива», «от фантастики чисто литературного порядка — к изображению новых, социалистических отношений между людьми…»(Поволоцкая Е.Рассказы Паустовского //ЛО.1936. № 2. С. 20).

Споры о Паустовском продолжались и после выхода книги «Летние дни» (см. полемику между А. Роскиным и В. Гоффеншефером на страницахЛГ.1938. 26 февр. С. 2; 5 апр. С. 3) и трех сборников 1939 г. На «Северные рассказы» (история декабриста Бестужева и его потомков) откликнулись газета «Правда» и журнал «Новый мир». «Правда» писала, что книга лишена достоинств(Эрлих А.«Северные рассказы» Паустовского // Правда. 1939. 20 мая. С. 6). В рецензии «Нового мира» был назван основной изъян рассказов книги — безжизненность действующих в ней героев: Паустовского привлекают богатства родного края, а «люди находятся у писателя на втором плане»(Колесникова ГК. Паустовский. «Северные рассказы» //НМ.1939. № 9. С. 283). В дискуссии о сборнике «Повести и рассказы» были сформулированы две основные темы Паустовского. На взгляд критика «Литературной газеты», основная тема книги — природа, для которой у писателя всегда находятся тонкие и сочные эпитеты и которая представляет собой «смесь чувственных ощущений и познавательных характеристик». Другая тема, по его определению, — это «новая эмоциональность нового социального строя»(Соловьев С.Две темы. Повести и рассказы К. Паустовского //ЛГ.1939. 20 июля. С. 4). Особенно ярко, по его словам, она выражена в рассказе «Колотый сахар», в котором показана социалистическая гуманность, «оберегающая интересы миллионов». Известный критик Μ. Парный писал уже не о двух темах у Паустовского, а о споре двух направлений в его прозе: «Любовь к революционной родине сочетается в ней с уходом от изображения основных событий и людей революции, жадный интерес к жизни — с созерцательным отношением к ней, отвлеченная романтика — с любовным раскрытием быта советских людей, пантеистическое погружение в природу — с научным энтузиазмом испытателя»(Чарный Μ.Спор с самим собой // Книга и пролетарская революция. 1939. № 11. С. 119). В хвалебных выражениях критик высказывается о рассказах «Колотый сахар», «Потерянный день», «Музыка Верди», поскольку в них действуют герои, воспитанные новым обществом: «И в будничной повседневности Паустовский находит всюду благородный порыв советского человека, человеческую теплоту, чувство солидарности, которое проявляется в большом и в малом» (там же, с. 113). В рецензии отмечался и серьезный недостаток этих произведений — излишний лиризм, созерцательность, бесконечное преклонение перед природой.

После книги «Мещерская сторона» критика поставила Паустовского в один ряд с русскими классиками: «Это — очерки, которые своим лиризмом, каким–то светлым ощущением природы, близостью к ней и поэтичностью восходят к Тургеневу, Короленко, Аксакову…»(Чарный Μ.Природа и люди //ЛГ.1940. 30 мая. С. 4).

Известный дореволюционный исследователь русской литературы А. Дерман рецензировал в «Литературном обозрении» обе книги Паустовского — «Мещерскую сторону» и «Рассказы» 1940 г. В первой он также увидел связь с традицией, идущей от Чехова, Аксакова, Тургенева, Тютчева к Пушкину; основная черта «Мещерской стороны», по убеждению критика, — «стремление… к раскрытию глубины, богатства и разнообразия под внешним покровом простоты и скромности»(Дерман А.Мещерская сторона //ЛО.1940. № 11. С. 13). Вторую книгу Дерман определил как пройденный этап для Паустовского, потому что в ней «писатель еще не овладел искусством выражать сильное чувство, и оно превращается в преувеличение — в риторику или в сентиментальность; писатель питает отвращение к шаблону, к банальности, но, шарахаясь от этого в сторону, он впадает нередко в искусственность…»(Дерман А.Рассказы Паустовского //ЛО.1940. № 18. С. 12). «Поток социальной риторики», по мнению критика, портит рассказы «Музыка Верди», «Доблесть», «Ценный груз», «Местечко Кобрин», «Колотый сахар», «Озерный фронт»: «…перед глазами читателя нагромождается гора всякого рода социальных «доблестей», но чем выше она подымается, тем быстрее происходит ее превращение в гору «слов»» (там же, с. 13).

Рецензия Платонова предназначалась для «Литературного критика», но ее отклонили, скорее всего из–за уже принятого к публикации в «Литературном обозрении» отзыва Дермана (1940. № 18). А в «Детской литературе» довольно жесткую платоновскую рецензию подправили и поместили не в основном разделе журнала, а в его конце. В № 7 «Детской литературы», т. е. двумя номерами ранее, печаталась хвалебная статья С. Гехта о Паустовском, в которой получило полное оправдание стремление писателя приукрасить действительность: «Ему хочется, чтобы нищего слепца провожал до дома на самолете командарм, чтобы большой город затаил дыхание, когда болен какой–то мальчик, чтобы на глухом, на черном лесном озере засиял свет науки, и Паустовский выискивает в жизни это необычайное, и его удача в том, что он счастливо находит то, что хочет найти»(Гехт С.Константин Паустовский //ДЛ.1940. № 7. С. 18).

Стоит упомянуть еще одну рецензию на «Рассказы» Паустовского 1940 г., принадлежащую Я. Эйдельману. Критик собрал в ней самое лестное, что когда–либо говорилось о Паустовском, не заметив, в отличие от Платонова и Дермана, никаких недостатков его прозы: «Внимание и любовь писателя принадлежат людям из народа — скромным и деятельным, в чьих поступках и отношениях проявляется всепреображающее влияние революции, ее непобедимая и властная мораль. Паустовский зорко разглядел эти новые черты поведения советского человека и рассказывает о нем с лиризмом, чуждым сентиментальности, с нежностью, не переходящей в умиленность, с волнением, в котором есть стыдливая сдержанность»(Эйдельман Я.Константин Паустовский — «Рассказы» // Московский большевик. 1940. 4 сент. С. 3).

С. 353.Писатели Джозеф Конрад, А. Грин и К Паустовский — литературные родственники между собой. — Родственность их состоит в том, что каждого из них поразил внешний «блистающий мир» — В смысле изображения характера человека Конрад был относительно более реалистическим художником. Грин сознательно работал как чистый романтический фантаст. Паустовский же очень часто пользуется для изображения человека в своих рассказах выдумкой. —В отклике на сборник «Романтики» (1935) уже проводилась параллель между творчеством Паустовского и его литературными предшественниками — Конрадом и Грином, а также указывалось, что изображенные им герои далеки от реальности: «Но первоначальная основа стиля Паустовского, основной рабочий метод заимствованы у английских авторов — от Стивенсона до Джозефа Конрада… Он учится также и у русского новеллиста А. Грина — великолепного мастера, но романтика, начисто оторванного от действительности. Все генетические черты в творчестве Паустовского очень наглядны; произведения его, при всей своей оригинальности, заставляют живо вспоминать не персонально Грина или Конрада, а некий типовой и собирательный английский романтический рассказ. Стиль обязывает; автор не преодолел еще его изнутри — и он вводит в свои повествования героев, заранее заданных стилем, — условных героев; говоря резко и грубо, вводит литературные штампы и клише характеров»(Адалис А.О К. Паустовском //ДЛ.1935. № 7. С. 11).

Джозеф Конрад(наст. имя Юзеф Коженёвский; 1857–1924) — английский писатель, поляк по происхождению. С 1886 по 1894 г. — капитан на английских судах, бывал в Африке. Эти путешествия легли в основу его приключенческих романов «Каприз Олмэйра» (1895), «Изгнанник» (1896), «Негр с «Нарцисса»» (1897), «Лорд Джим» (1900) и повести «Сердце тьмы» (1902).

А. Грин —см. о нем примеч. к статье «Рассказы А. С. Грина», с. 710–711 наст. изд.

«Командир встал — Ей он был предан, как боец, как бывший шахтер и как человек точного и светлого ума». —Цитируется рассказ «Музыка Верди» (с. 5).

С. 354.…«Солнцева глотнула воздух и заплакала. Слезы катились из ее глаз». —Цитируется рассказ «Музыка Верди» (с. 5).

«- Помолчите, Кузьменко, — сказал командир». —Цитируется рассказ «Музыка Верди» (с. 7).

«Она пела блистательно. Голос ее звенел и томился над бухтами». —Цитируется рассказ «Музыка Верди» (с. 8).

…«Жалко помирать, уходить от ласковости людской, и–и–й как жалко!» —Цитируется рассказ «Колотый сахар» (с. 14).

…«Северное лето стояло вокруг — неяркое, застенчивое, как светлоглазые здешние дети». —Цитируется рассказ «Колотый сахар» (с. 14).

С. 355.Рассказ «Доблесть» сделан из того же, приблизительно, материала, что и два предыдущих рассказа, но количество выдумки в нем, пожалуй, еще более обильно, и выдумки еще более медоносно–благородной. —По мнению некоторых критиков, рассказ «Доблесть» при всей правильности заложенной в нем идеи казался неправдоподобным: «Гуманнейшая и прекраснейшая установка социализма — внимание к каждому человеку — в рассказе «Доблесть» поставила перед советской литературой новую, полнокровно жизненную, но совершенно незатронутую нашими писателями тему. В этом заслуга Паустовского, и в этом воспитательное значение его рассказа. Рассказ Паустовского заставляет читателя задуматься над конкретными формами той замечательной жизни, которую несет человечеству социализм. Но правильных, убедительных образов этой конкретизации в самом рассказе читатель не находит… Правильное и ложное сплетаются в этом рассказе с удивительной причудливостью»(Адалис А. ОК. Паустовском //ДЛ.1935. № 7. С. 12).

«Врачи признали состояние мальчика почти безнадежным — Наряды милиционеров прекратили движение около больницы». —Цитируется рассказ «Доблесть» (с. 16), который впервые был опубликован в «Правде» 31 декабря 1934 г.

…«Без всякого приказа город затаил дыхание — у этих отрядов почти не было работы». —Цитируется рассказ «Доблесть» (с. 17).

«После него фонарщик сел на мостовую — погрозил часам кулаком». —Цитируется рассказ «Доблесть» (с. 17).

С. 356.«Под наблюдением изобретателя Эрнста в больнице заканчивается монтаж установки, наглухо выключающей внешние шумы». —Цитируется рассказ «Доблесть» (с. 19).

…жалкий потомок «божественной машины», распутывавшей некогда у богобоязненных или беспомощных писателей узлы судеб, мгновенно решает все. —Имеется в виду искусственная, не вытекающая из общего хода событий, развязка, которую называют «бог из машины» (deus ex machina). Подробнее см. примеч. к статье «О «ликвидации» человечества» (с. 765 наст. изд.).

«Вы великий человек»; «…лицо ее поразило Шебалина бледностью и радостной красотой»… —Цитируется рассказ «Доблесть» (с. 21).

Рассказы «Потерянный день», «Поводырь» и «Кофейная гавань» написаны в той же манере мнимой беллетристики, поэтому суждение о них поведет нас к однообразию. —Рассказ «Кофейная гавань» (1930) принадлежит к более ранним произведениям Паустовского, посвящен незащищенности и гибели человека в капиталистическом обществе. В рассказах «Потерянный день» (1937) и «Поводырь» (1938) описана советская действительность и люди, раскрывающие в себе свои лучшие качества, такие как сострадание и милосердие. Особого внимания критики удостоился рассказ «Потерянный день». Когда он появился в печати, на него обратил внимание Ю. Олеша. В открытом письме Паустовскому Олеша советовал писателю освободиться от власти Грина, чей главный недостаток состоит в потере интереса к живым людям. Эту ошибку Паустовский, на взгляд Олеши, преодолел в «Потерянном дне»: «Весь рассказ полон любви к людям»(ЛГ.1937. 26 авг. С. 3).

Настоящим художественным произведением в книге является «Вторая родина», рассказ о Мещерском крае. Это и есть собственная страна писателя… —С 1930 по 1954 г. Паустовский приезжал в Мещерский край (обширная равнина в междуречье Оки и Клязьмы). Он жил и работал в поселке Солотча, где им были написаны очерк «Вторая родина» (1936), рассказы «Ленька с Малого озера» (1937), «Австралиец со станции Пилево» (1937), «Заячьи лапы» (1937), очерк «Исаак Левитан» (1938), циклы рассказов «Летние дни» (1937), «Жильцы старого дома» (1941) и книга «Далекие годы» (1946). Паустовский посвятил Мещерам одно из лучших своих произведений — повесть «Мещерская сторона» (1939). Книгу встретили с восторгом, но по–разному отозвались о ее достоинствах. В рецензии на страницах «Литературной газеты» говорилось: «Особая прелесть очерков Паустовского в том, что он описывает край, где «нет никаких особенных красот и богатств, кроме лесов, лугов и прозрачного воздуха». Красот нет только с первого, поверхностного обывательского взгляда. Они раскрываются, манящие, радостные, бесконечные в рассказе тонкого художника. И гул сосновых лесов, шумящих, как океан, и шорох дождей в рыжей хвое, и облака, которые несутся над соснами, набирая скорость, и лесные дороги, пахнущие йодом и гнилыми пнями, — все это раскрывается как бесконечное очарование жизни и природы»(Парный Μ.Природа и люди //ЛГ.1940. 30 мая. С. 4). Но природы так много, замечает критик, что человек исчезает из поля зрения художника, побеждает пантеистическое мироощущение Паустовского: «Сегодняшняя жизнь людей социалистической деревни блеснет иногда через какую–нибудь деталь, но только блеснет, как первый робкий солнечный луч в лесном мещерском тумане» (там же). Дерман оценил «Мещерскую сторону» однозначно положительно, назвав ее собранием шедевров. Именно в этой книге, считает он, Паустовский обрел свое настоящее «лицо»: «Необходимо отметить, что вошедшие в нее очерки не являются совершенно новыми. Все это — переработка, порой глубокая и коренная, но нередко и легкая — его прежних очерков о Мещерской стороне. Но то–то и показательно, что во всех без исключения случаях тенденция этой переработки сводится, с одной стороны, к устранению всего непростого, экзотического, всякого нажима и утрировки, а с другой — это углубление в самые недра изображаемого явления, поиски скрытой красоты, богатства и разнообразия там, где все кажется таким обычным и скромным»(Дерман А.Мещерская сторона //ЛО.1940. № 11. С. 13).

С. 356–357.…«Оба они (петух и корова) дряхлые старики — в ее шумных вздохах ясно слышны слова: «Ох, боже мой, боже мой! ”» —Цитируется очерк «Вторая родина» (с. 122), впервые опубликован в журнале «Пионер» (1936. № 11). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

С. 357.…«Странный свет — неяркий и неподвижный — был непохож на солнечный. Это светили осенние листья». —Цитируется очерк «Вторая родина» (с. 130).

«НЕОДЕТАЯ ВЕСНА»(с. 358). —ЛО.1940. № 20. С. 3–7. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Датируется сентябрем 1940 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 12 октября 1940 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Пришвин Μ.Неодетая весна // Октябрь. 1940. № 4–5. С. 24–90. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись рецензии не выявлены.

Михаил Михайлович Пришвин (1873–1954) — писатель, философ, краевед. Творчество Пришвина находилось в сфере внимания Платонова. В 1926 г. в рассказе «Демьян Фомич — мастер кожаного ходового устройства» он откликнулся на краеведческие исследования Пришвина (см. примеч. к рассказу:Сочинения, 1.С. 536), а в повести «Впрок» (1930) вступил в скрытый диалог с его «Журавлиной родиной» (1929), в которой оправдывалось сохранение болот как места обитания реликтовой водоросли (см. примеч. к повести «Впрок»:Сочинения, 4(1).С. 397–398). Личное знакомство писателей состоялось не позднее 1936 г. Первый раз Платонов упоминается в дневнике Пришвина 21 сентября 1936 г.: «Пришли Кожевников, Платонов (Андрей Платоныч). Разговаривали о скромности ученых и о наглости литераторов»(Пришвин М. М.Дневники. 1936–1937. СПб., 2010. С. 327).

В 1938 г. литературная общественность поздравляла Пришвина с 65–летием, почтительно называя «братом Серой Совы» (см. примеч. к статье «Новый Руссо» и рецензии на книгу «Саджо и ее бобры» с предисловием Пришвина, с. 905, 1008 наст. изд.).

Повесть «Неодетая весна» была принята восторженно, критические замечания в рецензиях на нее присутствовали как исключение и занимали незначительный объем в сравнении с похвалами. Первый отклик принадлежал писателю А. Козачинскому, который поставил Пришвина выше Аксакова, потому что он, по его мнению, обладает даром пристального, «родственного» отношения к каждому живому существу: если Аксаков не различает отдельных животных в пределах одного вида, то для Пришвина каждое животное обладает своим неповторимым «лицом», своей индивидуальностью. Главы повести, посвященные животным, — законченные психологические очерки, считает Козачинский. Вместе с тем, помимо восхищения мастерством пришвинской композиции и чистым русским языком, подобным «незамерзающим родникам», указывалось на основной недостаток повести — невнимание к человеку, изображенному слишком абстрактно: «…это не какой–то определенный человек с чертами, свойственными его положению, занятиям и среде, в которой он живет, это не крестьянин даже, а мужик, притом «мужик вообще». Откуда пришли в книгу эти дремучие мужики… <…> За последние двадцать лет деревня изменилась настолько, что вряд ли в ней могли сохраниться эти вневременные и внепространственные мужики». Правда, это замечание не нарушало общего тона отзыва, который завершался признанием в любви к главному герою повести, ее автору: «И здесь мы встречаем хорошо знакомого нам деятельного, бодрого, умного Пришвина, жизнерадостного философа и счастливого человека, с его спокойным юмором и тонкими рассуждениями, который неустанно учит нас любить природу своей родины»(Козачинский А.Чувство родственного внимания //ЛГ.1940. 1 сент. С. 3).

Вслед за выступлением «Литературной газеты» последовал отзыв «Вечерней Москвы», автор которого восторгался поэтическим дарованием Пришвина и философией повести — «гимном человеку, его труду и дерзаниям». В его прочтении героиня повести — Весна, наступление которой описано «поэтом леса» в ярких художественных подробностях. Образы Весны, Мороза, лесной Речки напомнили критику народный фольклор: «Задумчивая сказочность этих видений художника сближает Пришвина с народной фантазией, с народными сказками»(Викторов В.Поэтическая экспедиция //ВΜ.1940. 8 окт. С. 4).

На повесть Пришвина откликнулись практически все «толстые» журналы. Рецензия в ленинградской «Звезде» появилась приблизительно в одно время с отзывом Платонова. Сюжет повести, на взгляд критика, состоит не в пробуждении Весны, а в преображении Ариши, домработницы, взятой Пришвиным в свое путешествие: «Эта забитая постница, которая боится леса… боится замужества — грех! <…> …В «живую ночь, когда спать никому не хочется…» <…> из лягушки превратилась в царевну»(Бармин А.Μ. Пришвин «Неодетая весна» // Звезда. 1940. № 11. С. 169). Критик наблюдает у Пришвина также преображение охоты как убийства в совершенно иное качество — в охотничье чувство природы и умение любоваться ее красотой и признается, что «вещи Пришвина любишь не за результат его наблюдений, не за фотографичную правду, сколько бы он ни подчеркивал свою правдивость, а за метод познания, за жадность глаз. И еще — за умение не повторяться» (там же, с. 171). В отзыве журнала «Ленинград» отмечалось присутствие народной стихии в «Неодетой весне», а Пришвин представал тем самым художником, который нужен простому читателю, понятен ему: «Романтический пафос, добродушная ирония, народные пословицы, рассказы и поверья самым тесным и органичным образом соединяются в книге Пришвина. Он умеет писать удивительно просто и безыскусственно, достигая эффекта не каким–нибудь особым строением фразы, а свежестью и обаянием своих наблюдений»(Жданов Н.«Неодетая весна» (Новая книга Мих. Пришвина) // Ленинград. 1940. № 23–24. С. 26). Конечную цель, назначение повести критик увидел в создании образа некоего богатыря, прозванного Пришвиным Мазаем, — человека из народа, наделенного необычной силой: этот образ «проходит через все рассказы «Неодетой весны», — ценен как воплощение глубокой близости народа к могучей природе нашей страны» (там же, с. 27).

Мнение Платонова о «Неодетой весне» не совпадало с тем, что писало о ней большинство рецензентов. Но общий хор похвал, прозвучавший так дружно и согласно на публикацию повести, нарушила не одна лишь жесткая рецензия Платонова. В декабрьском номере журнала «Новый мир» была напечатана разгромная статья С. Мстиславского о Пришвине, открывшая антипришвинскую кампанию, которая была связана с публикацией в «Новом мире» (1940. № 9, 10) лирико–философского произведения «Лесная капель». Развернувшаяся кампания затронула не только новомировские публикации Пришвина, но и все творчество писателя, в том числе повесть «Неодетая весна». «Учение» Пришвина, состоящее в «родственном внимании к природе», признавалось Мстиславским чуждым современному человеку, занятому «борьбой и строительством»: «1940 год. Мир залит кровью и огнем пожаров, весь народ нашей родины работает с утроенной силой, не сводя глаз с рубежей, а Пришвин на страницах поэмы — «летает душою с пчелами и листьями», умиляется над почками, над тем, как «блеет бекас божьим баранчиком», и «обрадованная» мысль автора опять «летает от одного солнечного пятна к другому», как будто вокруг него — необитаемая страна, и нет ничего на свете кроме «ручейков», «родных хохлатых почек», «шишечек», «хвостиков» и «клювиков». Люди обойдены «родственным вниманием» Пришвина, и даже такой восторженный поклонник его, как Козачинский, констатирует, потупив глаза, что в рецензируемой им книге «Неодетая весна» люди оказались «вневременными и внепространственными мужиками»… непохожими на современных советских колхозников»(Мстиславский С.Мастерство жизни и мастерство слова //НМ.1940. № 11–12. С. 273). В смягченной форме резкие высказывания о «Неодетой весне» повторил В. Гоффеншефер: «…люди «Неодетой весны» живут вне времени, вне современности, так же, как и интерес к ним со стороны писателя лежит вне современности»(Гоффеншефер В.Заметки о художественной прозе 1940 года //НМ.1941. № 2. С. 182).

15 января 1941 г. Пришвин сделал запись в дневнике: «…узнал, что за «Фацелию» [первая часть «Лесной капели»] вызваны были в ЦК Ставский с Гладковым и им дан был нагоняй за какие–то места. После этого они уже страха ради иудейска сняли «Лесную капель» и заказали Мстиславскому освежить новым содержанием его залежалую статью»(Пришвин М. М.Дневники. 1940–1941. СПб., 2019. С. 358). Пришвин знал рецензию Платонова на «Неодетую весну», о чем свидетельствует его поздняя запись в дневнике от 11 ноября 1941 г.: «Но Платонов (Человеков), продавшись в сущности своей тоже свойскому врагу моему Левину, не питая ко мне по–свойски ничего дурного, является уже несомненно врагом моей личности, т. е. врагом Божиим. Однажды, поняв Левина как свойского врага, я прямо подошел к нему и сказал: — Простите меня, голубчик. — И он, сморщенный от нравственных побоев, тоже просиял, как Бахметьев. Но было бы с моей стороны преступлением нравственным, если бы я и к Платонову так подошел. Платонова я должен побить, как врага Божия. Так вышло, что врага своего еврея я простил, а русского врага буду бить» (там же, с. 679).

В 1947 г., когда будет решаться вопрос об издании отдельной книгой сказки «Финист — ясный сокол» в обработке Платонова, Пришвин в отличие от фольклориста А. Н. Нечаева напишет одобрительный отзыв (см.:Страна философов, 2003.С. 969).

С. 358.«Много в жизни своей я бродяжничал — Однажды я даже и купил себе домик в Загорске и прочно в нем устроился, но это вовсе не укротило мою врожденную способность строиться на каждом интересующем меня месте». —Цитируется первая глава «Дом на колесах» (с. 24). Пришвин с семьей поселился в Загорске (ныне Сергиев Посад) в 1926 г. и прожил там до 1937 г. Улица Комсомольская (ныне возвращено старое название Вифанская), где находился купленный им дом, вела к Гефсиманскому Черниговскому скиту Троице–Сергиевой лавры и Спасо–Вифанскому монастырю. Его частыми гостями были писатели Р. Иванов–Разумник, Б. Пильняк, А. Новиков–Прибой и гимназический друг Пришвина, партийный деятель Н. А. Семашко.

…….оставался всего лишь месяц до полой воды, и коты уже всюду с криком лезли на крыши». —Цитируется первая глава «Дом на колесах» (с. 25).

…постоянное упоминание этой вещи — «страны непуганых птиц и зверей»… —Первая книга Пришвина, изданная в 1907 г., носила название «В краю непуганых птиц» с подзаголовком «Очерки Выговского края» и рассказывала о путешествии писателя по Русскому Северу вслед за «волшебным колобком» в поисках девственной природы и архаичного уклада жизни. Стремление найти нетронутый цивилизацией мир отразилось на всем последующем творчестве Пришвина. Большинство книг писателя созданы на материале его многочисленных поездок по стране. Самые известные из них: «У стен града невидимого» (1909), «Черный Араб» (1910), «Родники Берендея» (1925), «Жень–шень» (1933). Глубинные начала пришвинской прозы, влечение писателя к «сказке» критика воспринимала как уход от действительности: «…берендеево царство, бегство от живых людей, углубление в звериную «душу» — все это уводит автора и его читателей от современных задач, идеалов, целей…»(Ефремин А.Михаил Пришвин //Кр. новь.1930. № 9–10. С. 221). Пришвинское выражение Платонов использовал в статье «Новый Руссо»: «…начинается великое и одинокое путешествие двадцатого века: человек уплывает на поиски «страны непуганых птиц и зверей», без точного знания о месте ее нахождения, но с уверенностью, что такая страна обязательно должна быть на земле, и даже не очень далеко: до нее можно доплыть на лодке по речкам и протокам» (наст. изд., с. 285).

С. 359.…лицо которой напоминает работы Васнецова, Нестерова или даже Рублева… —Художников ВиктораВаснецова(1848–1926) и МихаилаНестерова(1862–1942) объединяло занятие церковной живописью, оба они принимали участие в росписи храмов, после событий Октябрьской революции оба предпочли остаться на Родине. В 1936 г. отмечалось пятидесятилетие художественной деятельности Нестерова (см.:Николаев С.Михаил Васильевич Нестеров. К 50–летию художественной деятельности //Сов. искусство.1936. 29 мая. С. 3).

…«если даже и животные и растения посредством родственного внимания должны у меня стать своими, как же мог бы я взять в свою экспедицию чужого человека, шофера или фотографа, или охотника?» —Цитируется глава «Ариша» (с. 26).

«От звезды к звезде, от созвездия к созвездию я проводил свои антенны, и мне кажется, получал какие–то небесные вести». —Цитируется глава «Земля улыбается» (с. 39).

С. 360.…«- И слышал что–нибудь? — спросил Петя (относительно звездных антенн и небесных вестей. — А. П.). — Конечно. — Детский ум! — засмеялась Ариша. Так она всегда говорила, если что–нибудь у меня выходило смешно»; «Мы отделены от природы — стенка из девятимиллиметровой фанеры не задерживает лучей великого мира…» —Цитируется глава «Земля улыбается» (с. 39).

Путешественники приезжают в край, где некогда охотился Некрасов, в край, описанный им в поэме «Мазай и зайцы». —Пришвин объясняет в «Неодетой весне» цель своей поездки как желание посмотреть на спасающихся во время разлива Волги животных. Формальным поводом стало предложение, поступившее от охотничьей секции Московского клуба писателей, «взять как охотничью базу тот самый край, где была создана поэма Н. А. Некрасова «Мазай и зайцы»» (глава «Край дедушки Мазая», с. 37). Эту идею внес А. С. Новиков–Прибой, охотившийся в некрасовских местах под Костромой близ деревни Вежи, где остались потомки того самого легендарного Мазая — Мазаевы.

С. 361.…«Всюду прыгали молодые деревья — приводили, казалось, самую душу в движение…» —Цитируется глава «Жаркий час» (с. 59).

«Есть весенние серые слезы радости… когда их после долгой зимы в первый разу себя увидишь на окошке». —Цитируется глава «Серые слезы» (с. 63).

«В природе нет существ более близких мне, чем лесные ручьи… — тоже могут собраться в ручьи и прийти в океан жизни Всего человека». —Цитируется глава «Воды» (с. 63).

С. 362.…«будто в сжатом моем кулаке находится какой–то чудесный театр, и по мере того как зорька разгорается, я разжимаю кулак и показываю на весь мир величайшее действие…» —Цитируется глава «Волшебная игла» (с. 73).

Это можно объяснить упоенной и упивающейся любовью автора к своему царству природы, царству «Дриандии»… —В рассказе Пришвина «Весна света» (1939) упоминается некая загадочная страна «вольных сванов» Дриандия, придуманная писателем специально для детей. Незадолго до появления в журнале «Октябрь» «Неодетой весны», написанной Пришвиным на материале путешествия по некрасовским местам в поисках потомков легендарного Мазая, известный критик Н. Замошкин опубликовал в 1939 г. обширную работу «Страна Дриандия». Эту статью о рассказах Пришвина для школьников поместил журнал «Детская литература», а затем перепечатал «Новый мир». Замошкин доказывал, насколько важны детские рассказы Пришвина для воспитания молодого поколения, которое через своеобразную игру — охоту — узнает природу и состязается с ней, развивая свою фантазию: «Догадка, творческий домысел, может быть, и является главной поэтической стихией рассказов Пришвина. <…> «Хороший охотник ищет не птицу, а характерную обстановку, в которой птица живет». Охотник не созерцает природу, а соревнуется с ней, учится выносливости, закалке, бесстрашию, наблюдательности. Охота — это социальное дело»(Замошкин Н.Страна Дриандия //ДЛ.1939. № 7. С. 5). В Пришвине Замошкин угадывает второго С. Т. Аксакова, чьи «Записки об уженье рыбы» не могут восприниматься как побег от действительности. Аксаков, по мнению критика, не сторонился социальных тем, «подлинный художник и через охоту, и через животных видит мир, современность». Пришвин считал Замошкина лучшим интерпретатором своего творчества и ценил его предисловие к первому тому своего Собрания сочинений 1927 г. выше горьковского.

…Так ложная мудрость мерцает и тлеет — Да здравствует Солнце, да скроется тьма! —Строки «Вакхической песни» (1824) Пушкина, процитированы Пришвиным в главе «Вакхическая песнь» (с. 57).

ВАНДА ВАСИЛЕВСКАЯ(с. 364). —ЛО.1940. № 21. С. 9–15. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Датируется октябрем 1940 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 2 ноября 1940 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемые издания:

Василевская В.Облик дня / пер. с польск. Е. Гонзаго; предисл. 3. Тильдиной. 2–е изд. Μ.: Гослитиздат, 1940. 284 с. Тираж 50 000. Цена 3 руб. 75 коп.

Василевская В.Родина / пер. с польск. Е. Гонзаго; предисл. Е. Усиевич. Μ.: Гослитиздат, 1940. 328 с. Тираж 50 000. Цена 4 руб. 25 коп.

Василевская В.Пламя на болотах / пер. с польск. Е. Гонзаго; ред. и предисл. Е. Усиевич. Μ.: Гослитиздат, 1940. 424 с. Тираж 50 000. Цена 4 руб. 75 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этим изданиям.)

Автограф и машинопись статьи не выявлены.

Статья Платонова, посвященная творчеству Ванды Василевской, появилась в период повышенного интереса к ней в Советском Союзе, что связано с общей политической ситуацией 1939 и 1940 гг. (см. об этом в примеч. к первому роману Василевской, с. 881 наст. изд.). Особому вниманию к ее фигуре способствовало личное указание И. Сталина, сделанное А. Фадееву 9 сентября 1940 г. на совещании с писателями в ЦК ВКП(б). На следующий день после встречи со Сталиным Фадеев передал его слова на заседании президиума ССП: «Товарищ Сталин останавливался на том, что отдельных писателей замалчивают. Несколько раз он останавливался на Ванде Василевской. Он говорил, что она пишет правдивые книги, хорошо отражает быт, что она человек талантливый, талантливее многих, а о ней пишут недостаточно. Он даже посмеялся над тем, что ее произведения напечатаны у нас в «Интернациональной литературе». Депутат Верховного Совета печатается как иностранка. Он несколько раз останавливался на том, что она пишет талантливо, хорошо и даже говорил, что она талантливее многих известных писателей»(Между молотом и наковальней,7. С. 921).

В сентябре и октябре 1940 г. центральные газеты «Известия» и «Правда» поместили на своих страницах сразу несколько статей о творчестве Василевской, ее называли уже не польской, а советской писательницей. Издание ее книг набирало обороты: тираж повысился с 10 до 50 и 100 тысяч. 17 сентября 1940 г. в «Правде» сообщалось, что Гослитиздат массовым тиражом напечатает четыре ее книги: «Облик дня», «Родина», «Земля в ярме», «Пламя на болотах». В октябре того же года прошли творческие вечера Василевской. На одном из них в Политехническом музее она рассказала, как создавались ее книги: «…для меня книга никогда не была самоцелью, а всегда была только оружием в борьбе. Я никогда не задумывалась над литературными теориями. Меня спрашивают: как писала я свои произведения? Вот первая моя книга — «Облик дня». Я жила в Кракове. Это не индустриальный город. Настоящие пролетарии там — это каменщики и строители. Я выросла в интеллигентной семье, но жизнь так сложилась, что мне пришлось жить именно среди строительных рабочих, их жизнью, среди них. Вместе с ними я вела забастовки, вместе с ними боролась, выступала на их митингах. Но я чувствовала, что этого было недостаточно. Я думала: нужно, чтобы об их жизни, об их борьбе знали все, вся передовая Польша, все польские рабочие. Так я начала писать «Облик дня». Люди там, как и в остальных моих книгах, — все это живые люди, я всех их знаю лично, могу назвать по фамилии. Ни один человек в моих романах не выдуман. Я не хотела выдумывать: зачем, когда жизнь так сильна, когда так много людей в рабочем классе, о которых нужно писать? Я хотела показать жизнь этих людей и их смерть, показать их борьбу, показать все то, что я сама вместе с ними пережила. Я не хотела, чтобы все это погибло вместе с ними» (Вечер Ванды Василевской // Правда. 1940. 4 окт. С. 6).

Нельзя сказать, что имя Василевской замалчивалось советской критикой; на выход книги «Земля в ярме» были многочисленные отклики (см. об этом примеч. к рецензии Платонова, с. 882–883 наст. изд.). Но статей, охватывающих весь ее писательский путь в той или иной степени, практически не появлялось. Исключение составляли две публикации обзорного характера. В первой из них, помещенной в журнале «Интернациональная литература», основное внимание уделялось «Облику дня», так как это произведение прежде не рассматривалось критикой подробно. Было сказано, что книга замечательна не только правдивостью использованного в ней материала — быт, труд, классовая борьба рабочих, — но и основной мыслью, которую хотел донести автор до читателя: «В этой первой своей повести Василевская проявила себя как мастер реалистического повествования. Уже в этой книге она высказала ту идею, которая стала основной для ее последующих произведений: она показала, что у трудящихся панской Польши не было родины, которую они могли бы любить, которую они хотели бы защищать, что буржуазное «отечество» было врагом, против которого они вынуждены были бороться»(Живов Μ.Талант и мужество. Творческий путь Ванды Василевской //ИЛ.1939. № 12. С. 214). Также проводилась параллель между «Обликом дня» и «Матерью» Горького, отмечалось родство центральных персонажей: «Под благотворным влиянием Горького Ванда Василевская создала образ матери–пролетарки. Это мать Анатоля, ее путь во многом схож с судьбой Ниловны. Вместе с тем Василевская сохранила в трактовке этого образа творческое своеобразие, нашла собственные слова и краски» (там же, с. 213).

Вторая статья, напечатанная в «Литературной газете», принадлежала польскому критику–коммунисту Ю. Борейше, для которого Василевская была прежде всего его соплеменницей, чей талант формировался под воздействием передовых писателей Польши и в определенной общественно–культурной среде, существовавшей на их общей родине. Борейша утверждал, что творчество Василевской в какой–то степени отрицало все сделанное ее литературным поколением, то тяготевшим к «реакционному натурализму», то отступавшим от реализма к «беспредметному психологизму» и «оголтелой мистике». На этом фоне, рассуждал критик, «Облик дня» выступал как форма художественного протеста: «Польская левая литература ответила последышам натурализма, психологизма и мистицизма в романе — репортажем, грубо срывающим маски, отрицающим всякое психологическое копание, всякое установившееся суждение. <…> …Обнажение классовой правды было последовательным протестом против реакционного искусства»(Борейша Ю.Путь Ванды Василевской //ЛГ.1940. 1 мая. С. 4).

На новый роман писательницы «Пламя на болотах» откликнулись два ведущих критика — Е. Усиевич и В. Кирпотин. Они высказали похожие суждения, и оба определили произведение как оптимистичное, несмотря на описанные в нем страдания и притеснения украинских крестьян в шляхетской Польше. Этот оптимизм, по их объяснению, создается за счет общего настроя народа, который ведет в романе непрестанную борьбу со своими угнетателями и действует здесь изобретательно и сплоченно: «Ванда Василевская показывает, что крестьяне, если они еще не могут принять открытого боя, прибегают к партизанской тактике, маневрируют, выжидая подходящего момента для открытого наступления»(Кирпотин В.«Пламя на болотах» // Известия. 1940. 24 окт. С. 4); «…непримиримая классовая ненависть к капиталистам и помещикам, которой проникнуты все книги В. Василевской, в этом последнем произведении приобрела еще большую сосредоточенность, еще большую целеустремленность»(Усиевич Е.«Пламя на болотах». Новый роман Ванды Василевской // Правда. 1940. 30 сент. С. 4). Усиевич, а вслед за ней и Кирпотин, подчеркивали умение Василевской показать красоту народных масс, их лучшие качества — героизм, достоинство, человечность, способность жертвовать, — а не только темноту и забитость. Особое место в рецензии Усиевич уделялось героям из противоположного крестьянам лагеря — их врагам, которые, по мнению критика, не похожи на злодеев и наделены своими понятными каждому, простыми человеческими чувствами, но сама государственная система ставит их в положение угнетателей. Поэтому роман, как форма протеста, по наблюдению критика, не направлен против конкретных помещиков, полицейских, чиновников, колонистов, а изобличает жестокую политику Польши по отношению к собственному народу. Свои мысли об особенностях прозы Василевской Усиевич повторила в статье, посвященной творчеству писательницы в целом. Ее возмутило, что некоторые критики восприняли «очеловеченность» врага в романах Василевской как «недостаточную классовую тенденциозность». Усиевич назвала подобных критиков «любителями социальной схематики»(Усиевич Е.Ванда Василевская //ЛГ.1940. 22 сент. С. 4). Никаких иных споров вокруг Василевской, кроме этого незначительного разногласия, не происходило. В статьях, опубликованных «Известиями», «Правдой» и «Комсомольской правдой» о «литературной судьбе» Василевской, ее признавали мастером слова, выдающимся писателем, чьи произведения отмечены «крупной художественной силой» и высокой идейностью: «Ванда Василевская не стала сторонней наблюдательницей, искательницей «сенсаций» и «свежих тем». Она пришла к городскому пролетариату со своим широким сердцем, любящим человека и страдающим за его унижения»(Дейч А.Писатель–боец //К. пр.1940. 4 окт. С. 3); «Она горячо любит свою страну, свой народ и умеет показать, как эта любовь к родине живет в душе простого и темного батрака»(Заславский Д.Правда жизни // Правда. 1940. 14 сент. С. 4) и др. Критикой подчеркивалось, насколько важна и значительна основная тема книг Василевской — борьба народа за свои права и что разрабатывается она на богатом бытовом материале: «Она собирает все: несправедливость, обиды, горе. Очень точно она рассказывает о том, какая картошка растет на болоте, — мелкая, безвкусная, водянистая, — такой не наешься. Она знает, как появляется горький вкус голода во рту, хотя лето еще только начинает клониться к осени»(Тэсс Т.Слова правды и гнева // Известия. 1940. 11 сент. С. 4). Но погружение писательницы в различные подробности народной жизни, считала критика, не мешает ей делать обобщения, задаваться вопросами широкого исторического масштаба: «И речь идет не просто о безвыходной нищете батрака, о панской кабале, — речь идет именно о польском буржуазном государстве, да и не только о польском»(Заславский Д.Правда жизни // Правда. 1940. 14 сент. С. 4); «У нее нет другой темы, кроме борьбы народа с теми, кто обрекает его на голод и нищету. Но эта тема творчества Ванды Василевской раскрывается многосторонне. Писательница вскрывает внутреннюю взаимосвязь жизненных явлений. Она не бытовик, делающий только зарисовки. Она ставит важные проблемы, поднимает вопросы огромной принципиальной важности на бытовом реалистическом материале, очень убедительном и эмоционально поданном»(Дейч А.Писатель–боец //К. пр.1940. 4 окт. С. 3).

Статья Платонова вписывается в общий литературно–политический контекст 1940 г.

С. 364.…«Эту книгу — результат длительных и неоднократно повторяющихся странствий по рекам Полесья и Волыни — я закончила в мае 1939 года. Она также является плодом того сильнейшего протеста, который нарастал во мне, когда я наблюдала, как погибал с голоду, боролся, подымался и вновь падал украинский и белорусский крестьянин». —Цитируется начало «Послесловия» Василевской к роману «Пламя на болотах» (с. 419), в котором писательница рассказывает о трудностях издания своего романа в Польше. По ее словам, цензору показалось, что она изобразила отрицательных героев — осадника и полицейского — слишком объективно, наделив их привлекательными чертами характера, и тем самым осудила не конкретных людей, а государственную систему. Поэтому «Пламя на болотах» запретили печатать. Василевская отдавала должное проницательности цензора, уловившего основную идею ее романа.

С. 365.«Далеко–далеко разлеглась равнина — Иван сомкнул усталые веки». —Цитируется глава XIX романа «Пламя на болотах» (с. 408).

…«Перед ним проходили человеческие лица — Что это была за жизнь? Как шла, какими путями?»; «Это жил не я»… —Цитируется глава XIX романа «Пламя на болотах» (с. 408–409).

С. 365–366.«Неужели они думают, что он стосковался по своей лачуге без окон — Глазам уже не надо будет смотреть, ушам — слушать, усталым ногам — ходить». —Цитируется глава XI повести «Облик дня» (с. 163).

С. 366.«С корнем, до самого основания без остатка… —Цитируется глава XI повести «Облик дня» (с. 164).

В романе «Пламя на болотах», последнем по времени выхода в свет, изображается украинская деревня в Западной Украине, жители которой обречены на безземелье, на голод, на отчаяние, на конечное вымирание, потому что польская буржуазно–национальная диктатура все туже и туже сжимает вокруг украинской деревни смертный обруч угнетения. —Действие романа происходит в Полесье, где жили как белорусы, так и украинцы. После присоединения Западной Украины и Западной Белоруссии тема притеснений, которые до того терпели эти народы со стороны польского правительства, лишившего их многих гражданских прав, превратившего их земли во «внутреннюю колонию польского финансового капитала, польского империализма», широко освещалась в газетах и журналах; см.: «Промышленность Западной Украины и Западной Белоруссии была в значительной степени ликвидирована после оккупации поляками. И вот, несмотря на то что Западная Белоруссия производит почти четвертую часть картофеля в Польше, польское правительство почти полностью ликвидировало в Белоруссии промышленность, перерабатывающую картофель, — винокуренные, паточные, крахмальные заводы. Льнообрабатывающие фабрики Белоруссии также ликвидированы. Западную Белоруссию — важнейшую область льноводства — вернули к выматывающей силы прялке»(Ярославский Е.Кому мы идем на помощь // Правда. 1939. 19 сент. С. 4); «Для нацменьшинств почти полностью закрыт доступ на службу в государственном аппарате. В школах запрещена учеба на родном языке, установлен ряд ограничений в политической жизни и хозяйственной деятельности. Особенно тяжелый режим установлен для нацменьшинств в Западной Белорусии и Западной Украине»(Глушаков П., Журдин Н.Современная Польша // Наша страна. 1939. № 3. С. 52) и др. На своем творческом вечере Василевская поделилась с читателями впечатлениями от путешествия в Полесье, где она увидела бесправие и бедность: «Последний роман — «Пламя на болотах» — об украинских и белорусских землях. Этот вопрос очень меня мучил. У нас очень мало знали о том, что там творится. Я слышала о всех этих усмирениях и восстаниях на Украине. Хотела посмотреть, как там люди живут. На небольшой лодке я поплыла по рекам Полесья, от деревни к деревне. Моя книга — это был мой протест против всего того, что там творилось. Я хотела рассказать всем честным людям в Польше, что это не польские земли, а украинские и белорусские и что там — гнет, голод, смерть» (Вечер Ванды Василевской // Правда. 1940. 4 окт. С. 6).

Для осадников же (осадник — фигура, соединяющая в одном лице полицейского, солдата и кулака) правительство отводило лучшие земли крестьян посредством прямого их изъятия — без особых маскировочных предлогов. —Речь идет о системе осадничества на территориях Западной Украины и Западной Белоруссии, вместе с произволом помещиков приводившей крестьян к окончательному разорению: «В Польше сохранились многочисленные феодальные пережитки — чересполосица, отработочная система и другие формы феодальной эксплуатации. 16 000 польских помещиков захватили 45 процентов всей земли; 2 тысячи самых крупных помещиков (тысяча и свыше га) сосредоточили в своих руках одну пятую всех земель Польши. Помещичьи имения занимают вдвое большую площадь, чем крестьянские хозяйства размером до 5 га. Польское правительство провело грабительское «землеустройство». Оно провело хуторизацию в Западной Белоруссии и на Западной Украине, причем в большинстве случаев лучшие земли на этих хуторах получили польские колонисты — «осадники», бывшие военные, а бедноту отодвинули на пески и болота»(Ярославский Е.Кому мы идем на помощь // Правда. 1939. 19 сент. С. 4).

С. 367.…«Что могли сделать три человека — Больше и ждать нечего». —Цитируется глава XV романа «Пламя на болотах» (с. 340).

Ядвига стоит ночью у окна — она сама не захотела бороться и завоевывать свое будущее; она сама, став женой осадника, отрезала себе путь в деревню… —Образ Ядвиги, одного из центральных персонажей романа «Пламя на болотах», выполняет в романе функцию моста, связывающего простых крестьян и обедневших польских помещиков. Несмотря на благородное происхождение, Ядвига ведет жизнь простой деревенской женщины — занята теми же сельскими работами. Она влюблена в молодого украинского крестьянина Петра, посаженного в тюрьму на десять лет за коммунистические взгляды. Понимая, что не в силах его дождаться, девушка выходит замуж за осадника Хоржиняка, бывшего сержанта, получившего землю в Полесье в награду за военную службу. Этим поступком героиня как бы отрезает себя от деревни, которая перестает доверять Ядвиге и уже не считает ее своей. Образ этой девушки оценивался критикой по–разному. К нему обращались почти все писавшие о «Пламени на болотах». Например, Усиевич определила поведение Ядвиги как предательство и отступничество, которое не прощается: «Тот, кто протянет хотя бы один палец миру врагов, погиб для мира трудящихся. Эта мысль особенно ярко выражена в образе Ядвиги. Интеллигентная девушка, честная, милая (автор не жалеет красок для изображения ее привлекательных черт), связанная всеми нитями с деревней, не поняла, что это накладывает на нее обязательства. <…> Ложь, что у нее не было выхода. Для человека, кровно связанного с миром трудящихся, всегда есть выход»(Усиевич Е.«Пламя на болотах». Новый роман Ванды Василевской // Правда. 1940. 30 сент. С. 4). Кирпотин, напротив, полагал, что у героини есть будущее, она еще вернется к тем, от кого отреклась, и ее не следует причислять к отрицательным персонажам романа (см.:Кирпотин В.«Пламя на болотах» // Известия. 1940. 24 окт. С. 4).

С. 368.«Далеко на мостике запели девушки — Как я буду друзей вспоминать…» —Цитируется глава XX романа «Пламя на болотах» (с. 411).

«Что же ты сделала? Где ты, Ядвига, Ядвига, Ядвига?» —Цитируется глава XX романа «Пламя на болотах» (с. 412).

…«думала о себе, словно о ком–то постороннем и хорошо знакомом — О ком думают девушки на мосту?» —Цитируется глава XX романа «Пламя на болотах» (с. 413).

«Далеко во тьме светился слабый огонек. Где–то на болотах, за рекою горел костер возле рыбацкого шалаша». —Цитируется глава XX романа «Пламя на болотах» (с. 414).

С. 369.…«Красное пламя падает на сидящих у костра людей — и все они — с лицами цвета земли, с тишиною земли во взглядах». —Цитируется глава XX романа «Пламя на болотах» (с. 415).

«Надвигалась зима. Сонная мгла стлалась над полями — Н–но, пошла!» —Цитируется глава I романа «Родина» (с. 13).

С. 370.В «Родине» Василевской изображение быта и труда батраков доведено до такой степени реальности, что читатель явственно, физически ощущает и кислоту в желудке от батрацкой пищи… —Василевская рассказывала, как складывался замысел романа «Родина»: «Я видела жизнь крестьянина, жизнь батрака. Ребенком я воспитывалась среди романтических идей и розовых националистических мечтаний. Независимая, счастливая Польша! А потом я увидела, как живут рабочие и крестьяне в этой «независимой, счастливой» Польше. Что осталось от моих детских мечтаний? Ни одна моя книга не вызывала столько злобы и ненависти ко мне, как «Родина». Книга о людях, которые боролись за родину, чтобы получить тот же гнет, те же издевательства, ту же нищету, ту же серую, беспросветную жизнь» (Вечер Ванды Василевской // Правда. 1940. 4 окт. С. 6).

«Когда стемнело, пришел приказчик и принес фонарь… — Не покидала мысль — надо подать сноп и резать сечку так, как наказывал приказчик». —Цитируется глава II романа «Родина» (с. 84).

С. 371.«Лемех выскочил из земли. — Пахали поспешно, с яростью». —Цитируется глава X романа «Родина» (с. 327).

«ПРОБУЖДЕНИЕ ГЕРОЯ»(с. 373). —ЛО.1940. № 22. С. 24–26. В разделе «Советская литература». Подпись:Ф. Человеков.

Датируется октябрем 1940 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 10 ноября 1940 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Алтаузен Джек.Пробуждение героя. Романтическая легенда // Знамя. 1940. № 8. С. 123–132. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись рецензии не выявлены.

Джек Алтаузен (наст. имя Яков Моисеевич Алтаузен; 1907–1942) — поэт, прозаик, журналист, военный корреспондент. Родился на Федосьевском прииске, одном из Ленских приисков (ныне поселок Артемовский Бодайбинского района Иркутской области). Имя «Джек» получил в Китае, куда приехал в одиннадцать лет к родственникам. Убежав от них, продавал газеты, подрабатывал в гостиницах и служил мальчиком на пароходе, курсировавшем между Шанхаем и Гонконгом. В начале 1920–х гг. через Читу приехал в Иркутск, где в 1922 г. стал комсомольцем, а в 1923 г., при поддержке комсомольского поэта И. Уткина, вступил в Иркутское литературно–художественное объединение, созданное при журнале «Красные зори»; членами объединения являлись Уткин, В. Друзин, И. Молчанов. В том же 1923 г. по комсомольской путевке приехал в Москву на учебу. Учился в Литературно–художественном институте, позже — на факультете общественных наук Московского университета. В 1924 г. вступил в группу «Перевал», стихотворения Алтаузена публиковались в перевальских сборниках. В соавторстве с членами группы А. Ясным и Б. Ковыневым написаны и опубликованы «Повесть об отпускнике Артеме, кулаке Бурьянове и Вихревском кооперативе» (1925), «Ленинский наказ (повесть в стихах)» (1925), «Повесть о капитане и китайчонке Лане» (совместно с Б. Ковыневым; 1926). В конце 1920–х гг. работал секретарем литературного отдела газеты «Комсомольская правда». Печатался в «Комсомольской правде», журналах «Прожектор», «Звезда», «Красная новь», «Красная нива», «Огонек» и др. Первая поэма «Безусый энтузиаст (лирическая поэма)» (1928) принесла Алтаузену литературную известность: ее обсуждали на комсомольских собраниях, о ней писали в газетах и журналах. За ней последовали поэма «Баллада о четырех братьях», поэмы–баллады «Жили два товарища», «У студеного колодца», песни «Полярная песня», «Шумел Байкал», «До Бразилии можешь дойти…» и др. В 1934 г. принят в Союз писателей СССР. Активный участник дискуссий о политической поэзии второй половины 1930–х гг. (подробно об этом см. вступ. статью к коммент. книги и примеч. к выступлению Платонова 1936 г., с. 565–568, 1103–1105 наст. изд.). Участвовал в Советско–финской и Великой Отечественной войне, погиб в мае 1942 г. под Харьковом. (Информация дается по: Иркутск: историко–краеведческий словарь. Иркутск, 2011. С. 8–10;Долматовский Е.Джек Алтаузен, комсомольский поэт //Алтаузен Джек.Стихи. Μ., 1971. С. 3–9.)

Осенью и зимой 1940 г. шло обсуждение поэмы «Пробуждение героя» в писательской среде и на страницах «Литературной газеты». Начавшееся вполне доброжелательно по отношению к автору, оно к концу года переросло в жесткую критику творчества Алтаузена в целом, и его последнего произведения в частности. Поэты А. Адалис и А. Сурков оценивали произведение Алтаузена в контексте развития его творчества и приходили к весьма оптимистическим выводам. «Мы присутствуем сегодня при борьбе одного из наших поэтов со своей прежней, теперь преодоленной творческой неполноценностью, — утверждала А. Адалис. — Джек Алтаузен — прежний автор многих разрозненных, очень удачных строф и многих пустых мест, часто небрежный в языке и композиции, но всегда идейно глубокий. «Пробуждение героя» — одна из ценных поэтических вещей за последнее время»(Адалис А.Песня о благородстве //ЛГ.1940. 26 июня. С. 3); «Джек Алтаузен с первых шагов в поэзии декларировал свою принадлежность к «романтикам». И стихи его с обостренной образностью, с гиперболизмом в изобразительных средствах и ситуациях были всегда приподняты, взволнованны»(Сурков А.Преодоление мечтательности //ЛГ.1940. 12 ноября. С. 4). И хотя, как отмечал Сурков, «часто эта взволнованность, не управляемая глубоким жизненным опытом и зрелым мастерством, перехлестывала через край, уводила поэта на грань нелепости и алогичности, провоцировала на размашистую безвкусицу», при этом, однако, во всех произведениях Алтаузена были видны «признаки устойчивой поэтической манеры»: «То, что в поэме «Безусый энтузиаст» и в стихах первой книги еще тонуло в хаосе подражательных приемов и интонаций, в «Балладе о четырех братьях» впервые приобрело отчетливые контуры устойчивого индивидуального поэтического почерка» (там же).

Публикация поэмы «Пробуждение героя» открыла дискуссию «о способах образного выражения действительности в советской поэзии» и вернула на обсуждение вопрос о месте в ней романтики. Сурковым и Адалис вопрос решался положительно: «…поэма «Пробуждение героя» обоснованно утверждает право на существование в советской поэзии жанра романтической легенды, нового типа сказки, где явь взвихрена до высокой поэтики легенды, и сквозь сказку проступает жизненная правда во всей ее суровой наготе». В целом поэма «Пробуждение героя» рассматривалась как «большая творческая победа Алтаузена и значительный шаг по пути развития романтического жанра советской поэзии»(Сурков А.Преодоление мечтательности). Имя Алтаузена и его поэма не раз возникали во время дискуссии в СП СССР, посвященной книгам, которые вышли к 10–летней годовщине со дня смерти В. В. Маяковского. 10 ноября 1940 г. в своем выступлении А. Фадеев назвал Алтаузена среди писателей, которые искусственно «пытаются создать поэтическое направление». О самом Алтаузене Фадеев выразился достаточно жестко: «…о нем нельзя говорить вообще как о представителе поэтического направления в силу его абсолютного невладения какой бы то ни было формой и полного незнания русского языка»(ЛГ.1940. 24 ноября. С. 2). Во время возникшего спора мнения писателей разделились (см.:ЛГ.1940. 1 дек. С. 1, 5; 8 дек. С. 2). А. Коваленков, в частности, не соглашался с той оценкой, которую дал Фадеев творчеству Алтаузена. Ему понравилась поэма «Пробуждение героя», но и его удивило, что Алтаузен, Жаров и Сурков «претендуют на то, чтобы представлять собой определенное направление в области поэзии». Лебедев–Кумач, в свою очередь, защитил «поэта–коммуниста» Алтаузена, назвав недопустимыми «барски–снобистские и нетоварищеские по тону суждения» Фадеева. Поэма «Пробуждение героя», считал он, стала «большой победой Алтаузена, завоеванной исканиями и трудом». Лебедев–Кумач привел слова П. Антокольского, который назвал работу Алтаузена «приятным событием в нашей поэзии» и утверждал, что «поэма написана трудной строфой, которая могла бы звучать монотонно, если бы не интонационное разнообразие автора». Сам Алтаузен обвинил Фадеева в том, что он «под флагом эстетики… попытался свести литературные счеты в безответственной, недостойной форме», отметил существование «разных точек зрения» на свою поэму («Тов. Фадеев считает, что я ничего не стою… а есть писатели, которые думают иначе») и подчеркнул, что о поэме «Пробуждение героя» «положительно высказались писатели разных направлений»: Светлов, Луговской, Симонов, Адалис, Лебедев–Кумач, Антокольский, Сурков, Вишневский, Смеляков, Долматовский и др. Выступление Алтаузена незамедлительно стало предметом пародии: «Я скромен, но все же не я ли / Обязан сказать, что читали / Повсюду мой труд / И даже вот тут / Четыре строки одобряли. // Я знаю, Сурков и Адалис / Вот этой строфой зачитались, / И дворник Свищев, / И кто–то еще, / И много других восхищались»(Раскин А., Слободской Μ.Страницы стенограмм //ЛГ.1940. 31 дек. С. 6).

Итоги дискуссии о поэме Алтаузена подвела газета «Правда», где была напечатана статья Б. Бунина «Две легенды». В статье жестко критиковалась как «романтическая легенда» Алтаузена, так и «легенда» в критике, начало которой положила Адалис, использовавшая «современные средства критического боя — пафосную фразеологию и кажущееся глубокомыслие». В поэме «Пробуждение героя» рецензент «Правды» увидел «отсутствие отчетливо обозначенной мысли, ясной поэтической идеи», которое приводит «к удивительным несуразностям», «безвкусие», «неряшливость», «погрешности против действительных фактов, художественной правды, элементарных законов русского языка». Не исключено, что рецензент ознакомился с рецензией Платонова, его оценка поэмы Алтаузена близка мнению Платонова о «Пробуждении героя»: «Так ли уж порочны были эти мечты, овладевшие Егором? Ведь из поэмы мы узнаем, что статуя с фонтана навевала на голодного мальчика, прильнувшего к забору, сны и думы «о жизни большой и свободной». Едва ли не роковые иллюзии, оказывается, были подлинными идеалами. Красота была истинной»; «Вот в этом–то противоречии и обнаруживается особенно отчетливо ложность и надуманность самого замысла поэмы, что неизбежно повлекло за собой искусственность всей образной структуры»(Рунин Б.Две легенды // Правда. 1940. 24 дек. С. 4).

С. 373.Три сына у матери было… —Цитируется первая строка поэмы Дж. Алтаузена «Пробуждение героя» (с. 123).

…«прибегал он с опушки, из бедной глухой деревушки»; Глядел, затаивши дыханье — На мрамор ее благородный; Казалось, с улыбкой смиренной — Тревожную тайну вселенной. —Цитируются фрагменты поэмы (с. 126).

…воевать против Колчака. — КолчакАлександр Васильевич (1874–1920) — один из организаторов Белого движения во время Гражданской войны.

…часто по горным привалам — Ему навевать покрывалом. —Цитируется поэма (с. 126).

С. 374.В это время, как сказано в романтической легенде Алтаузена, на Урале уже гулял Гайда в шарабане. Он приехал туда прямо из Праги и пробовал — по привычке — самогон из фляги. —Пересказ фрагмента поэмы: «…Туда, на Урал, / Где Гайда гулял / На трех бегунцах в шарабане. // Приехал он прямо из Праги, / На солнце блестят его краги, / И пробует он / Дурной самогон / Из темной серебряной фляги» (с. 123).ГайдаРадола (наст. имя Рудольф Гейдель; 1892–1948) — чехословацкий военачальник, генерал–лейтенант, участник Первой мировой войны. Принимал активное участие в ликвидации Советской власти в Сибири в мае 1918 г. Способствовал установлению диктатуры адмирала А. В. Колчака, командовал Сибирской армией. Летом 1919 г. был снят с должности и разжалован. После этого возглавил антиколчаковский эсеровский мятеж во Владивостоке. В ноябре 1919 г. выехал из России в Чехословакию, где вел активную политическую деятельность (см.: Россия в Гражданской войне. 1918–1922 гг. Т. 1. Μ.: РОССПЭН, 2020. С. 481–482).

…«поля в белене и в бурьяне»… —Цитируется поэма (с. 123).

Чернобылы —трава чернобыльник, чернобыль (полынь).

…Нераз приходилось Егору / Топтать колчаковскую свору — Ноздрями траву обдувая. — Прорваться в опасную пору / С пакетом велели Егору. —Цитируются с сокращением фрагменты поэмы; в источнике: «…Ноздрями траву обдувая. // Но раз, на пути от Тюмени, / Где вьются в ильменях таймени, / Средь ясного дня / На морду коня / Легли чуть заметные тени. <…> Где флаги бушуют в три цвета, / Где грабят и жгут без запрета, / Сквозь ветер и мглу / У Гайды в тылу / Подпольный ревком ждет пакета. // Прорваться в опасную пору / С пакетом велели Егору» (с. 124). Слова «Но однажды» принадлежат Платонову.

Краснотал —кустарник или дерево с красно–бурыми побегами, красная верба, шелюга.

Казалось, среди краснотала — Не ржать ему резво на воле. —Цитируется поэма (с. 125).

С. 375.…И все в ней, от губ в легкой дрожи — С которой скитался по свету. —Цитируется поэма (с. 126).

…от страха перед Наказным — атаманом Дутовым. — ДутовАлександр Ильич (1879–1921) — участник Белого движения, атаман Оренбургского казачьего войска, генерал–лейтенант (1919). Стал первым войсковым атаманом, не принявшим Советской власти: 26 октября (8 ноября) подписал по войску приказ о непризнании на его территории власти большевиков. В числе первых поддержал Верховного Правителя России Колчака, подчиняющиеся Дутову войска в ноябре 1918 г. вошли в состав Русской армии (см.: Россия в Гражданской войне. Т. 1. С. 721–722).Наказный —наказный, или наказной, атаман — должность в казачьих войсках, заместитель войскового атамана.

…«туда, где в бочках вода на травах настояна в бане»; «бахвалится возле кружала»; «Спаси меня, друг!»; «и сад, и фонтан, и статуи стан». —Цитируются фрагменты поэмы (с. 127).

…«гладил ей смуглые руки»… —Цитируется поэма (с. 128).

…«летят ястреба на родину нашу войною»… —Цитируется поэма (с. 129).…«и старая мать от сына лицо отвернула». —Цитируется поэма (с. 130).…«и конь, как струна, весь вытянулся до предела»; «до бешенства зол»; И возле крутого кургана — Догнал ее он…; «на листьях степного богула». —Цитируются фрагменты поэмы (с. 131).

С. 376.…и замечает в ней черты грызуна, хищного зверя, птицы с большими когтями, волка и ведьмы с метлою. Тогда Егор убивает ее «в затылок брезгливо». —Пересказ поэмы Алтаузена; в источнике: «…И в каждой черте / Во всей черноте / Душа грызуна проступала. // Увидел он взгляд под бровями, / Он злыми горел янтарями, / Так взгляды горят / У хищных зверят, / У птицы с большими когтями. // Увидел, как зубы блестели. / Сквозь вой непроглядной метели / Так блещут они / В голодные дни / У волка, опавшего в теле. <…> Казалось, под звездною мглою, / Взлететь она может с метлою / И мчаться вокруг, / Колючками рук / Колдуя над спящей землею. <…> И пулю Егор / Всадил ей в затылок брезгливо» (с. 131–132).

…«заброшенный сад»; «разбитый фонтан и статуи стан, засыпанный птичьим пометом»; «грудь отлетела»… —Цитируются фрагменты поэмы (с. 132).

Теперь, вопреки мнению поэта, мы сообщим наше мнение — не может опорочить скульптурного искусства. —Ср. формулировку «поэтической идеи» поэмы Алтаузена у других рецензентов: «Свежесть «Пробуждения героя» — в его внутренней теме. Можно сказать, что она стара, эта довольно разработанная тема крушения иллюзий. Но… в нашей принципиально новой поэзии эта пессимистическая тема повернута по–новому. Остаться после крушения иллюзий не сломленным, а цельным, очищенным, а не загрязненным и более счастливым, чем прежде, — такой философский поворот доступен лишь поэтам нового времени»(Адалис А.Песня о благородстве); «Молодым сердцам, убаюканным мечтательностью, адресованы строки романтической легенды «Пробуждение героя». Во имя мечты о реальной, земной красоте подвига, утверждающего на земле коммунизм, зовет поэма Алтаузена к преодолению безжизненной мечтательности»(Сурков А.Преодоление мечтательности).

Сколько было у нас в литературе этих пакетов и гонцов! —Имеется в виду распространенный в литературе о Гражданской войне сюжет: «Баллада о синем пакете» (1922) Н. Тихонова, «Пакет» (1932) Л. Пантелеева и др.

С. 377.…Конек–Горбунок и конь вещего Олега… — Конек–Горбунок —персонаж сказки П. Ершова «Конек–Горбунок» (1834).Конь вещего Олега —персонаж исторической баллады А. Пушкина «Песнь о вещем Олеге» (1822).

…либо получится сатирическая форма, как, например, есть соответственно про лошадей у Свифта. —Речь идет о четвертой части сатирико–фантастического романа англо–ирландского писателя, философа и общественного деятеля ДжонатанаСвифта(1667–1745) «Путешествия Гулливера» («Путешествия в некоторые отдаленные страны мира в четырех частях: сочинение Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а затем капитана нескольких кораблей»; 1727), в которой описаны жители страны гуигнгнмов — благородные, разумные лошади.

…Лил дождь, он подплясывал строго. / (Так в бурю у древнего лога — Из дерева вырубив бога.) —Цитируется поэма (с. 130).

Вспомним такого человека действия и подвига, как Г. И. Успенский. Он был настоящим героем, но он иначе относился к «статуям», например, к Венере Милосской в парижском Лувре. — УспенскийГлеб Иванович (1843–1902) — писатель, публицист, почетный член Общества любителей российской словесности (1887), автор знаменитых очерков о крестьянской жизни, написанных в 1870 — начале 1880–х гг.: «Из деревенского дневника», «Крестьянин и крестьянский труд», «Власть земли». Об отношении Платонова к Г. Успенскому см.:Сочинения, 3.С. 576–577, 699–700. В библиотеке Платонова имеются два тома из разных изданий сочинений Г. Успенского:Успенский Г.Полн. собр. соч.: в 6 т. Т. 3. СПб.: Издание т–ва А. Ф. Маркс, 1908(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 291);Успенский Г.Полн. собр. соч.: в 6 т. Т. 5. Пг.: Лит. изд–во Комиссариата народного просвещения, 1919 (там же, ед. хр. 292).

Речь идет о рассказе Успенского «Выпрямила (Отрывок из записок Тяпушкина)» (1885), входящем в цикл «Кой про что», который был создан под впечатлением от поездки автора в Париж и посещения Лувра. Герой рассказа, сельский учитель Тяпушкин, после того как увидел в Лувре статую Венеры Милосской, испытал духовное возрождение: «Что–то, чего я понять не мог, дунуло в глубину моего скомканного, искалеченного, измученного существа и выпрямило меня, мурашками оживающего тела пробежало там, где уже, казалось, не было чувствительности, заставило всего «хрустнуть» именно так, как человек растет, заставило так же бодро проснуться, не ощущая даже признаков недавнего сна, и наполнило расширившуюся грудь, весь выросший организм свежестью и светом». На вопрос: «Что руководило художником?» — герой рассказа отвечает: «Ему нужно было и людям своего времени, и всем векам, и всем народам вековечно и нерушимо запечатлеть в сердцах и умах огромную красотучеловеческогосущества, ознакомить человека — мужчину, женщину, ребенка, старика — с ощущением счастия бытьчеловеком,показать всем нам и обрадовать нас видимой для всех нас возможностью быть прекрасными — вот какая огромная цель владела его душой и руководила рукой»(Успенский Г.Полн. собр. соч.: в 6 т. Т. 3. СПб.: Издание т–ва А. Ф. Маркс, 1908. С. 579, 585–586).

«ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ» В. Г. КОРОЛЕНКО(с. 379). —ДЛ.1940. № 11–12. С. 89–92. В разделе «Новые книги». Подпись:Ф. Человеков.

Датируется октябрем 1940 г. на основании выходных данных журнала (сдан в производство 18 ноября 1940 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Короленко В. Г.Избранные произведения / биогр. очерк, коммент. и ред. А. Б. Дермана. Μ.; Л.: Детиздат, 1940. 463 с. Тираж 10 000. Цена 18 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись не выявлены. В журнале статья была опубликована с указанием выходных данных рецензируемой книги.

Книга включает разделы: Биографический очерк, написанный А. Дерманом (имеет отдельную пагинацию римскими цифрами); Повести и рассказы; Из архива; Приложение. В раздел «Повести и рассказы» вошли: «Сон Макара», «Чудная», «Соколинец», «Ат–Даван», «Черкес», «Мороз», «Огоньки», «В дурном обществе», «Слепой музыкант», «Судный день», «Река играет», «На затмении», «Без языка», «Мгновение», «В Крыму», «Дом № 13», «Пленные», «История моего современника» (отрывки), «Мое первое знакомство с Диккенсом», «Павловские очерки» (отрывки). В раздел «Из архива» вошли: «Из дневников и записных книжек»; «Письма и отрывки из писем». В «Приложении» даны справочные материалы: «Даты жизни и творчества В. Г. Короленко», «Словарь». Книга большого формата, проиллюстрирована фотографиями и рисунками самого Короленко.

Владимир Галактионович Короленко (1853–1921) — писатель, журналист и общественный деятель; известен как участник многих громких процессов времени и бесстрашный защитник попранной законности. Родился в Житомире, в двунациональной семье (мать полька, отец украинец). По окончании гимназии в 1871 г. поступил в Петербургский технологический институт, который вскоре оставил, и в 1874 г. переехал в Москву, став студентом Петровской сельскохозяйственной академии, откуда в 1876 г. за участие в студенческих протестах против режима в академии был исключен. В 1877 г. поступил в Горный институт в Петербурге; по подозрению в связи с подпольной типографией в 1879 г. выслан в город Глазов Вятской губернии. С этого времени начинается скитание Короленко по ссылкам и тюрьмам: из Глазова он был переведен в Березовские Починки; долго находился в пересыльной тюрьме в Вышнем Волочке; выслан в Пермь под надзор полиции, за отказ от присяги Александру III сослан в Якутию, где находился в 1882–1884 гг. В якутской ссылке были написаны рассказы «Сон Макара», «Соколинец», «Убивец», «В дурном обществе» и др. После окончания ссылки, в начале 1885 г. поселился в Нижнем Новгороде; в марте того же года журнал «Русская мысль» опубликовал его рассказ «Сон Макара», в октябре — «В дурном обществе». В годы нижегородской жизни опубликованы также рассказы «Слепой музыкант», «Лес шумит», «Река играет», «На Волге» и др. В Нижнем Новгороде Короленко прожил одиннадцать лет, здесь же стал активно работать как журналист, вскрывающий язвы общественной жизни, и эта деятельность захватила его полностью. В 1894 г. Короленко становится членом редакции журнала «Русское богатство»; чтобы работать в журнале более активно, в 1896 г. переселяется в Петербург. В 1900 г. уехал в Полтаву, где жил до конца жизни. В Полтаве написаны рассказы «Мороз», «Последний луч», «Государевы ямщики», «Не страшное» и др.; начата «История моего современника», которая так и осталась незаконченной. Постоянное переутомление и нервное напряжение сказались на здоровье Короленко, которое с 1896 г. стало резко ухудшаться; в середине декабря 1921 г. его состояние осложнилось воспалением легких, и 25 декабря он умер. (Информация дается по «Биографическому очерку» А. Дермана и статье «Короленко» А. Лаврецкого вЛЭ, 5.).

После смерти Короленко в 1920–е гг. его рассказы и повести издаются редко, а в 1930–е гг. выходят в основном в провинциальных издательствах: Избранные рассказы. Μ.; Пг., 1923; Сон Макара. Μ.; Л., 1925; Лес шумит. Μ.; Л., 1926; Избранные рассказы. Μ.; Л., 1928; Без языка. Курск, 1936; Река играет. Пятигорск, 1936; Дети подземелья и другие рассказы. Саратов, 1937; Рассказы. Киров, 1937; Сибирские рассказы. Иркутск, 1937; Слепой музыкант. Хабаровск, 1937; Сон Макара. Иваново, 1937 и др.

На фоне немногочисленных изданий произведений В. Г. Короленко в 1920–1930–х гг. публикация его большого сборника издательством «Детская литература» была отмечена как важное событие, восстанавливающее справедливость по отношению к писателю, чьи произведения «не заняли еще того места, которое должно принадлежать им по праву»(Сергиевский И.Однотомник Короленко //ЛО.1940. № 22. С. 47). Причиной такого отношения к Короленко автор рецензии в «Литературном обозрении» называет инерцию вульгарно–социологического подхода: «В большой мере сказывается здесь… не до конца преодоленный еще… гипноз вульгарно–социологических суждений и оценок…» по отношению к писателю, «в творчестве которого с замечательной полнотой отразился процесс перерастания революционного народничества в мелкобуржуазный либерализм» (там же). Авторы немногочисленных откликов на сборник будут неизменно касаться двух тем — личность Короленко и качество работы редактора сборника и автора «Биографического очерка» А. Б. Дермана. Так, Сергиевский цитирует слова Μ. Горького о Короленко: «…он для меня идеальный образ русского писателя» (там же); акцентирует те черты Короленко, на которых основана эта характеристика: «Страстность общественного темперамента, исключительная отзывчивость ко всем тревогам и треволнениям действительности, умение переживать горести и радости, которыми живет страна, как свои собственные радости и горести. Чистота общественной совести, идейная неподкупность, готовность отстаивать то дело, которое считаешь правым… непримиримость ко всякой лжи и фальши…» (там же); в работе Дермана хвалит отбор произведений и их подачу (сопровождаются комментариями историко–биографического характера); все издание называет образцом «вдумчивой и добросовестной работы, основанной на широком знании материала…» (там же, с. 48); отмечает хорошее внешнее оформление сборника: удачный «подбор иллюстраций, с использованием многочисленных зарисовок самого Короленко…» (там же). На выход «Избранных произведений» Короленко горячо откликнулся К. Чуковский, лично знавший писателя и назвавший книгу его произведений одним из лучших изданий года, не получившим, однако, должной оценки в критике: хотя и предназначенное для детей, это издание ценно для взрослых, «оно расширяет и обогащает наши знания об одном из величайших праведников русской литературы, оно дает нам возможность по–новому понять и полюбить большого художника…»(Чуковский К.«Невидимки» //ЛГ.1940. 31 дек. С. 5), в чем большая заслуга Дермана. Автор рецензии в журнале «Ленинград» Г. Бялый ценность этой книги для детей и юношества видит в воспитательном значении личности писателя; хвалит биографический очерк: «Биографический очерк Дермана обладает лучшими качествами популярно–научной биографии»(Бялый Г.Новый однотомник Короленко // Ленинград. 1941. № 4. С. 21); говорит о том, что ему понравилось в этом очерке (как описаны отношения Короленко с Горьким, например), и о том, что не понравилось: «Автор очень мало сообщает о литературных интересах Короленко в детстве и юности», не освещает момент самоопределения Короленко как русского писателя, ничего не говорит «о влиянии на Короленко речи Достоевского на похоронах Некрасова» (там же, с. 22) и о том, в чем новизна Короленко, мечтавшего «о новом искусстве, искусствегероическом,которое придет на смену как реализму, так и романтизму…» (там же, с. 22).

С. 379.…письмо В. Г. Короленко к детям Т. А. Богданович. — Т. А. Богданович(1872–1942) — племянница и воспитанница друга Короленко Н. Ф. Анненского, с которым Короленко познакомился и сблизился в пересыльной тюрьме Вышнего Волочка, впоследствии крупного общественного деятеля (с. XXV, 449). Много общалась с Короленко в Нижнем Новгороде, где он поселился в 1885 г. по окончании ссылки и куда также переехала семья Анненского. В браке с А. И. Богдановичем имела четырех детей. Писательница, автор публицистических книг «Хождение в народ» (Пг., 1917), «Биография Владимира Галактионовича Короленко» (Харьков, 1922) и др.; ряда художественных произведений.

В письме рассказывается о ребенке, пятилетней девочке — «Здравствуй, Короленко. — Я опять за него сделаю…» —Девочка, о которой Короленко рассказывает в письме, была дочерью его соседей по даче в г. Хатки; она приходила к Короленко с бонной–немкой (с. 448–449).

Писатель всю жизнь говорил правду в глаза и делал правду на глазах. Писатель всю жизнь «стирал ошибки» своего общества и своего времени… —Честность Короленко была широко известна; об этом много писал и Дерман в «Биографическом очерке»: Короленко всегда «открыто и прямо высказывал свои мысли по вопросам, волновавшим прогрессивную часть общества»; «всю жизнь только и делал, что взывал к законности и праву для всех, указывал наиболее яркие случаи его нарушения» (с. XXI). Количество «ошибок общества», которые исправил Короленко, было велико; одна из них — попытки скрыть правду о голоде в Поволжье 1891–1892 гг.: Короленко не только поднял кампанию в печати по освещению ситуации с голодом, но и организовывал столовые для голодающих (с. XXXVII); другая «ошибка общества» — так называемое «Мултановское дело» (1895–1896): из–за невозможности найти причину смерти нищего Матюнина, умершего недалеко от удмуртского села Старый Мултан, полиция обвинила группу удмуртов, якобы совершивших убийство с целью языческого жертвоприношения, потому что их предки были язычниками; обвиняемым грозила каторга. Короленко «забросил все свои дела и целиком отдался защите оклеветанных удмуртов. Статьями, докладами, выступлениями он приковал к процессу внимание всей страны» (с. XXXIX); после яркой речи Короленко в последний день суда присяжные объявили: «Не виновны!» (там же). Участие Короленко в другом резонансном процессе — деле Бейлиса (1913) — тоже способствовало вынесению по делу оправдательного приговора. Короленко всегда, еще со студенческой юности, был борцом «против разжигания национальной и расовой вражды» (с. XIX).

Короленко «считал, что полное обновление всей жизни — вопрос ближайшего будущего. — мечты о писательстве, надо отбросить». —Цитируется «Биографический очерк» (с. XIX).

…пишет А. Дерман в своем хорошо разработанном биографическом очерке. — ДерманАбрам Борисович (1880–1952) — писатель и критик; увлекался идеями народничества и лично знал Короленко, с которым познакомился в 1902 г. в Полтаве, принеся ему на отзыв свой первый рассказ «Странный вопрос», опубликованный затем при содействии Короленко в журнале «Русское богатство» (1903. № 8); регулярно общался с Короленко в 1903–1907 гг., когда жил в Полтаве и работал в полтавской газете; после смерти Короленко разбирал его архив и занимался подготовкой полного собрания писем писателя, которое выходило в Полтаве в 1922–1923 гг.; по материалам архива Короленко написал книгу:Дерман А.Писатели из народа и В. Г. Короленко. Харьков; Киев, 1924. Автор воспоминаний о Короленко:Дерман А. Б.[Воспоминания о В. Г. Короленко] // В. Г. Короленко в воспоминаниях современников. Μ., 1962. Высокое качество написанного Дерманом «Биографического очерка» Короленко и работы по составлению, редактированию и комментированию произведений в сборнике отмечали все рецензенты.

С. 379–380.…личные качества писателя как человека и народного деятеля были настолько совершенны, что дела его уничтожают народнические иллюзии В. Г. Короленко. —Личным качествам писателя, которого К. Чуковский назвал художником «с большим, в три обхвата, сердцем»(Чуковский К.«Невидимки» //ЛГ.1940. 31 дек. С. 5), много внимания уделялось в написанном Дерманом «Биографическом очерке»: Дерман описывает многочисленные случаи отзывчивости Короленко на чужие беды, которой он был известен, — «слава гуманиста, смело выступающего против беззакония и несправедливости, следовала за ним по пятам» (с. XLV). Но несмотря на свое политическое прошлое, сибирские ссылки, борьбу с режимом и героев — носителей социального протеста, Октябрьскую революцию Короленко не принял: «Октябрьской революции, столь открыто и прямо признающей свой классовый характер… Короленко принять не смог… <…> Короленко живет в мире абстрактных ценностей… возвышающихся над классовой действительностью, над конкретными общественными отношениями»(Лаврецкий А.Короленко //ЛЭ.5). Возможно, поэтому в 1930–е гг. произведения Короленко издавались редко, с пояснениями о нужности Короленко для современного читателя: «…Короленко не только нужен — он дорог новому читателю, хотя его социально–политические позиции и далеки от нас»(Лаврецкий А.В. Г. Короленко //Короленко В. Г.Очерки и рассказы по Сибири. Μ., 1936. С. 3), с объяснением его взглядов: «…Короленко во многом разделял взгляды либерального народничества…» (там же). Вероятно, поэтому и Дерман много внимания уделяет отходу Короленко от народнических иллюзий, постоянно подчеркивая: Короленко только сначала был народником–мечтателем (с. XXIII), но «жизнь среди народа в значительной степени рассеяла розовый туман, в котором ему представлялось крестьянство» (с. XXIV), после Березовых Починков (место ссылки Короленко) он «не верил больше в пользу хождения в народ» (с. XXXI) и разочаровался в народничестве.

С. 380.…Короленко — в результате своего жизненного опыта — являлся одним из лучших знатоков народа… —Короленко шесть лет (1879–1885) провел в ссылке, в глухих и отдаленных уголках России, где имел возможность наблюдать жизнь народа: был сослан в городок Глазов, переведен в селение Березовые Починки, много времени провел в пересыльной тюрьме Вышнего Волочка, затем выслан в Пермь, после чего сослан в слободу Амгу Якутской области.

…иллюзии его времени («хождение в народ», например)… — Хождение в народ —форма революционного движения, «охватившего широкие круги русской молодежи», в основном студенческой(Богданович Т. А.Хождение в народ. Пг., 1917. С. 49); особого размаха достигло в 1870–е гг., когда Короленко был студентом. Идея «хождения в народ» с целью пропаганды революционных идей родилась в студенческих кружках; идеологи движения свою цель видели в пропаганде среди народа революционных идей: «…идти в народ, чтобы возбудить его к протесту во имя лучшего общественного устройства» (там же, с. 11). Изучив какое–то ремесло и переодевшись в крестьянскую одежду, студенты являлись в деревню, как правило, в качестве ремесленников (например, портных), — Короленко, готовясь «идти в народ», обучился сапожному делу, которым затем в ссылке зарабатывал средства к существованию. Вели агитацию и в рабочей среде; чтобы завязать контакты с рабочими, устраивались на фабрики и заводы. Печатали прокламации, распространяли революционную литературу. Руководителями и наиболее известными активистами движения были Н. В. Чайковский, П. Л. Лавров, Дора Аптекман, Бетя Каминская, сестры Фигнер и др. Движение не нашло отклика в народе и потерпело неудачу.

В «Биографическом очерке» А. Дерман пишет, например, что «в большинстве произведений народнической литературы — рисовали крестьянина мудрецом — В этом их заслуга». —Цитируется «Биографический очерк» (с. LIX).

А. Дерман — сравнивает Макара («Сон Макара») Короленко с Платоном Каратаевым Толстого — в пользу Макара. —О Платоне Каратаеве Дерман пишет как о типе идеального героя: «Толстой в «Войне и мире» ставит Платона Каратаева в нравственном отношении выше всех остальных героев романа» (с. LVIII) за то, что он «смиренно и безропотно покоряется своей жестокой судьбе» (с. LIX); о крестьянах Короленко — что они, наоборот, далеки от идеала: «У Короленко крестьянин показан таким, каков он нередко был в жизни, без прикрас, без утайки пороков и недостатков. Взять того же Макара. Он и пьяница, и своровать не прочь у своего же брата крестьянина, он полон суеверий» (там же), но способен к социальному протесту, как и остальные крестьяне, что Дерман характеризует как положительную черту: «…Макар является в рассказе носителем социального протеста…» (там же); «Крестьянам из рассказов Короленко чуждо смирение. Весь смысл рассказа «Сон Макара» — в бурном протесте против того строя, который его изувечил…» (с. LX).

С. 381.…в рассказе Короленко — победа за гробом… —Основа сюжета рассказа «Сон Макара» (1883) — повествование о том, как пьяный Макар умер и предстал перед Высшим Судией, который решает его загробную участь; по мере того, как Макар рассказывает Богу о своей жизни, чаши весов с его делами колеблются, но в конце концов страдания и добрые намерения перевешивают неблаговидные поступки.

…нравственность, изображенная Короленко в лице Макара — ничего общего не имеет сложной, трупно–мистической, «святой» нравственностью из рассказов писателей–народников. —Об изображении крестьянина в народнической литературе Дерман пишет: «…в 80–х годах прошлого века крестьянин, простой народ, прочно вошел в так называемую «народническую» литературу. <…> В большинстве произведений народнической литературы крестьянин, вдобавок к смирению и кротости, награждался другими прекрасными качествами. <…> Крестьянин у этих писателей бесконечно добр, справедлив, бескорыстен. Всегда у крестьянина на первом плане не личные интересы, а общественные… Словом, это был «идеальный» мужик, которому одного лишь, к сожалению, недоставало: жизненности» (с. LIX). О крестьянах у Короленко и о реальной нравственности в лице Макара см. примеч. выше.

С. 382.«Я видел в нем — страстно рвущуюся на волю». «И почему — этот рассказ («Соколинец») — пахнуло от него только призывом раздолья и простора, моря, тайги и степи?» —Цитируется рассказ 1885 г. «Соколинец (Из рассказов о бродягах)» (с. 51). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Рассказ «Ат–Даван» повествует о судьбе некоего Василия Спиридоновича Кругликова — окончание рассказа, обещающее «огни впереди»… —Рассказ «Ат–Даван» написан Короленко в 1892 г.; он заканчивается для героя почти трагически — отъездом со станции Ат–Даван двух свидетелей того, как Кругликов заставил грозного губернского чиновника заплатить за лошадей, и отказом одного из них от своего обещания помочь Кругликову в переводе на другое место, потому что тому теперь «здесь не служить». «Огни впереди» — образ из другого произведения, «Огоньки» (1900), которое Короленко называл очерком. Это небольшая зарисовка, без сюжета: герой плывет по реке и видит вдали огонек как обещание скорого ночлега; огонек кажется близким, но на самом деле далекий; заканчивается очерк словами надежды: «Но все–таки… все–таки впереди — огни!..» (с. 99). В комментарии к «Огонькам» сказано, что «Огоньки» были очень популярны и часто читались на литературных вечерах, а «заключительная… фраза очерка: «все–таки впереди — огни!» вошла в разговорный язык. В ней сосредоточился весь смысл «Огоньков»: как ни тяжела жизнь в России, она не стоит на месте: надо бороться, стремиться вперед — к лучшей, свободной жизни» (с. 99). В рецензии на сборник произведений Короленко И. Сергиевского, опубликованной в том же номере «Литературного обозрения» (1940. № 22), что и статья Платонова «Пробуждение героя», есть отсылка к этому образу «огней впереди» как отражающему мировоззрение Короленко — его умение «за всеми… непреодолимыми противоречиями настоящего видеть будущее…»(Сергиевский И.Однотомник Короленко //ЛО.1940. № 22. С. 47).

«И я думал — отчего же это так — легко — с этим — страждущим от похмельного недуга перевозчиком Тюлиным?» —Цитируется рассказ 1891 г. «Река играет» (с. 248).

…рассказ «Река играет». Между прочим, этот рассказ особенно любил Максим Горький. —В комментариях к рассказу «Река играет» А. Дерман упомянул о высокой оценке его Горьким: ««Река играет» по справедливости признается одним из самых прекрасных произведений Короленко. В частности, очень высоко ценил этот рассказ Горький. В 1913 году… он пишет Владимиру Галактионовичу: «Река играет» — это любимый мой рассказ; я думаю, что он очень помог мне в понимании «русской души»…» (с. 249).

С. Т. АКСАКОВ «ДЕТСКИЕ ГОДЫ БАГРОВА–ВНУКА, СЛУЖАЩИЕ ПРОДОЛЖЕНИЕМ «СЕМЕЙНОЙ ХРОНИКИ»»(с. 384). —ДЛ.1941. № 3. С. 39–40. В разделе «Новые книги». Подпись:Ф. Человеков.

Датируется январем 1941 г. на основании выходных данных журнала (подписан к печати 1 марта 1941 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Аксаков С. Т.Детские годы Багрова–внука, служащие продолжением «Семейной хроники» / вступ. статья и примеч. А. Горнфельда. Μ.; Л.: Детиздат, 1941. 320 с. («Школьная библиотека»). Тираж 67 000. Цена 5 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись рецензии не выявлены.

Сергей Тимофеевич Аксаков (1791–1859) — писатель, мемуарист, театральный критик. Главные произведения Аксакова: «Записки об уженье рыбы» (1847), «Записки ружейного охотника» (1852), «Семейная хроника» (1856), «Детские годы Багрова–внука» (1858). В первом томе «Литературной энциклопедии» (1930) сочинения Аксакова оценивались совершенно однозначно как оправдание крепостного строя: «Аксаков — носитель цельного, органически законченного классового миросозерцания. На мир он смотрит глазами обеспеченного помещика крепостной эпохи. У него нельзя найти никаких сомнений в законности того общественного строя, который ему самому доставлял привольные условия существования: Аксакову совершенно чужда какая бы то ни была форма «дворянского покаяния». О помещиках и крестьянах Аксаков повествует так же эпически спокойно, как и о птицах, рыбах и зверях»(ЛЭ, 1.Автор статьи —Μ. Клевенский).Подобный вульгарно–социологический взгляд на Аксакова сохранялся после Октябрьской революции вплоть до середины 1935 г., когда начался процесс реабилитации русской классики. В 1920–е и начале 1930–х гг. из сочинений писателя печатали сказку «Аленький цветочек» и отдельные главы «Семейной хроники».

Только в 1936 г. издательство «Художественная литература» выпустило «Детство Багрова–внука» с обстоятельной статьей Μ. Бердникова, которая по своему тону совпадала с прежде сказанным об Аксакове в «Литературной энциклопедии»: Аксаков выражал в «Семейной хронике» и других произведениях идейные устремления своего класса, он не желал общественных перемен, идиллически изображая отношения помещиков и крестьян, и т. п. По мнению Бердникова, «мечтания о классовой гармонии» на излете крепостного права породили спрос на определенного рода героя из помещичьей среды с «положительной» хозяйственной деятельностью, и Аксаков удовлетворил эту потребность. Дедушка Степан Михайлович Багров, центральное лицо «Семейной хроники», с точки зрения литературоведа, представлен Аксаковым не только как жестокий самодур, но одновременно как человек, пекущийся о благе крестьян, сохранивших о нем благодарную память. Бердников усмотрел в обелении крепостничества влияние славянофильских идеалов: «…помещик, будучи «отцом» и «руководителем», развивал «великие родники», «хранящиеся в душе русского человека»»(Бердников Μ.С. Т. Аксаков //Аксаков С. Т.Детские годы Багрова–внука. Л.: Художественная литература, 1936. С. 344).

Все писавшие об издании Аксакова 1936 г. останавливались на предисловии Бердникова. А. Дымшиц в заметке ««Разоблаченный» Аксаков» возмущался тем, как Бердников истолковал «Детские годы» и назвал его верным учеником «социологической школы», для которого Аксаков прежде всего дворянин, а потом только русский писатель: «Бердников неутомимо повторяет одну и ту же мысль о крепостнике, задушившем художника, и усердно доказывает, что во всех писаниях Аксакова выразились исключительно «субъективные узкоклассовые цели» матерого крепостника из породы степных помещиков»(Дымшиц А.«Разоблаченный» Аксаков // Литературный Ленинград. 1936. 29 дек. С. 3). Рецензент «Литературного обозрения» в качестве подтверждения прогрессивности опубликованной повести Аксакова обратился к мнению Добролюбова, для которого, напоминал критик, был важен фактический материал повести: ее маленький герой поражается тяжелому труду крестьян, их бедственному положению и неограниченной власти помещиков. В рецензии оспаривается мнение Бердникова об Аксакове как о консерваторе, готовом «оправдать применение кнута и плети» и т. п. (см.:Пархоменко Μ.«Детские годы Багрова–внука» //ЛО.1936. № 5. С. 48). В. Шкловский в своей рецензии так же выразил недоумение по поводу статьи Бердникова. В свойственной ему иронической манере Шкловский высказался о недопустимости выпускать книги Аксакова так, как позволила себе редакция Гослитиздата: «Слава художественных произведений С. Аксакова, начавшаяся в 1834 году признанием его таланта Александром Пушкиным, не кончится, конечно, в 1937 г. статьей Μ. Бердникова. Но привычка Гослитиздата не приближать старую литературу к читателю, а надевать на классиков вступительные и заключительные статьи, как намордники, надеемся, в этом году, уже кончится»(Шкловский В.Книга с послесловием //ДЛ.1937. № 10. С. 29–30).

Информационно–библиографический журнал «Книжные новости» анонсировал в 1938 г. готовящееся к печати новое издание книги «Детские годы Багрова–внука» с предисловием А. Г. Горнфельда, известного дореволюционного критика, автора очерка об Аксакове (1909). Сообщалось даже о приблизительном содержании предисловия: «В своей статье Горнфельд рассказывает о жизни С. Т. Аксакова, о его литературной судьбе, отмечает влияние на писателя «натуральной школы» во главе с Гоголем. Статья Горнфельда, написанная ясным и простым языком, дает молодому читателю представление об Аксакове — писателе и человеке»(Шильдкрот 3.«Детские годы Багрова–внука» // Книжные новости. 1938. 25 мая. С. 33).

Детиздат выпустил повесть Аксакова в начале января 1941 г. В конце книги был помещен словарь и необходимые примечания. Во вступительной статье Горнфельда («А. С. Аксаков и его детские воспоминания») раскрывались подробности биографии писателя и описывалась обстановка, в которой формировалась личность Аксакова: «Он воскрешает перед нами людей, местности, животных, сцены, попавшие в его кругозор. Мы видим его неистового и властного дедушку, его жалкую бабушку, его бесхарактерного отца, его настойчивую и самоотверженную мать… <…> Он рассказывает какие–то мелочи, как будто и несущественные и несерьезные, но незаметно из них вырастает целый мир, отделенный от нас веками…» (с. 11). Для критика это детство не обычного дворянского мальчика, а большого писателя, тем оно особенно интересно, и, читая о нем, можно проследить, как складывалась противоречивая натура Аксакова, выросшего охранителем старины и ее законов и одновременно понимающего, что оберегаемый им общественный порядок несправедлив и жесток. Горнфельд приходит к выводу, что Аксаков всегда оставался частицей «господского» мира и что главная значимость его воспоминаний состоит в демонстрации ущербности этого мира и его ложных нравственных ориентиров: «…даже в сравнительно пристойной, сравнительно культурной обстановке описываемой им дворянской семьи в человеке господствующего класса с самого начала должно было укорениться непоколебимое убеждение в естественности и законности его права беспрепятственно располагать чужой судьбой. Все последовательно и систематически воспитывает в помещичьем мальчике мысль, что так оно и должно быть» (с. 17).

Журнал «Что читать» отметил переиздание «Детских годов» заметкой, в которой были использованы основные положения статьи Горнфельда. Познавательная ценность книги была сведена к «правдивому изображению крепостного быта» и «показу темных его сторон»(Ширяев И.«Детские годы Багрова–внука» // Что читать. 1941. № 4. С. 24). Правда, добавлено, что повесть привлекает также поэтическими описаниями русской природы, своей простотой и безыскусственностью, и советскому ребенку она привьет любовь к родному языку.

С. 384.Сиротства человек не терпит, и оно — величайшее горе. —Тема сиротства принадлежит к главным темам произведений Платонова.

С. 386.…«Мысль о смерти матери не входила мне в голову, и я думаю, что мои понятия стали путаться и что это было началом какого–то помешательства». —Цитируется глава «Уфа» (с. 156).

«…мы с матерью предались пламенным излияниям — мы оба исступленно плакали и громко рыдали». —Цитируется глава «Первая весна в деревне» (с. 221).

Существенный смысл хроники и только что вышедшей книги о детстве Багрова–внука — смысл именно для нас и для поколения советского юношества — в том, что книги Аксакова воспитывают в читателях патриотизм и обнаруживают первоисточник патриотизма — семью. —Все писавшие в эти годы о повести Аксакова подчеркивали, что из воспоминаний писателя о его детстве можно почерпнуть большую пользу для воспитания советских детей: «…полтораста лет тому назад рос помещичий мальчик, и история его роста, рассказанная с исключительным тактом, честностью и умением, не может и в наших условиях не привлечь воспитателя, в руках которого она при известном умении должна представить собою превосходное оружие педагогического влияния и воздействия»(Горнфельд А.С. Т. Аксаков //ДЛ.1938. № 18–19. С. 141).

ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ УДЭХЕЙЦЕВ(с. 387). — Вокруг света. 1941. №2. С. 49.

Датируется началом февраля 1941 г. на основании выходных данных журнала (подписан к печати 20 марта 1941 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Арсеньев В. К.В горах Сихотэ–Алиня. Μ.; Л.: Детиздат, 1940. 248 с. Тираж 25 000. Цена 6 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись статьи не выявлены.

Владимир Клавдиевич Арсеньев (1872–1930) — выдающийся путешественник, офицер русской императорской армии, исследователь Дальнего Востока. Находясь с 1900 г. на военной службе во Владивостоке, Арсеньев регулярно возглавлял экспедиции по изучению горных районов Уссурийского края; в течение некоторого времени являлся директором Хабаровского краеведческого музея; продолжил научно–исследовательскую деятельность по изучению Приморья после установления советской власти.

Детский («для старшего возраста») вариант книги Арсеньева «В горах Сихотэ–Алиня» был создан на основе первого издания, вышедшего еще в 1937 г. (издательство «Молодая гвардия», тираж 15 000 экз.). Эта повесть, посвященная экспедиции 1908–1910 гг., являлась продолжением широко известных советскому читателю произведений Арсеньева «По Уссурийскому краю» (1921) и «Дерсу Узала» (1923), которые издавались как по отдельности, так и в составе книги «В дебрях Уссурийского края».

Значение писательской деятельности Арсеньева было подтверждено еще при его жизни авторитетным мнением Μ. Горького. Прочитав книгу «В дебрях Уссурийского края» в издании 1926 г., Горький охарактеризовал ее как «сочетание Брэма и Купера», «прекрасное чтение для молодежи, которая должна знать свою страну»(Горький А. М.Полн. собр. соч. Письма: в 25 т. Т. 17. Μ.: Наука, 2014. С. 171). Горьковское письмо автору содержало восторженную оценку книги («читал с великим наслаждением», «увлечен и очарован… изобразительной силою») и пожелание дальнейших публикаций: «Почему Вы не предложите Госиздату издать этот Ваш труд? Важность его так же неоспорима, как и красота». В 1930–е гг. упомянутое письмо Горького стало чем–то вроде обязательного предисловия к переизданиям «Дерсу Узала».

Популярность «Дерсу Узала» (в обработке И. И. Халтурина) у молодежи была столь высока, что Детиздат в период с 1932 по 1937 г. переиздавал книгу практически ежегодно, тиражами в диапазоне от 20 000 до 120 300. Книги Арсеньева составляли также предмет особой гордости «Молодой гвардии», что, к примеру, было подчеркнуто в отчетности, предоставленной к началу VII съезда Советов: «2424 тысячи экземпляров (177 названий) издано «Молодой гвардией» по различным отраслям знаний, главным образом по естествознанию и географии. Здесь нужно отметить выпуск трех книг известного исследователя Дальнего Востока Арсеньева: «По Уссурийскому краю», «Дерсу Узала» и «В дебрях Приморья»» (Миллионы книг получают читатели Советской страны //ЛГ.1935. 24 янв. С. 1).

На страницах центральной газеты «Известия» о практическом значении знакомства детей с творчеством Арсеньева высказывался С. Маршак: «Наши ребята читают внимательно… и умеют черпать из книг для себя опыт. Послушайте, что дала им одна книга — известная книга Арсеньева «Дерсу Узала». «Мы познакомились, — пишут пионеры, — с жизнью Уссурийского края, узнали повадки новых животных, птиц, внешний вид их, окраску, узнали много новых слов. Многие места в книге заставляли нас волноваться и тревожиться за жизнь путешественников». Вот чего ждут дети от книги — и новых точных сведений, и новых переживаний, и новых слов»(Маршак С.О большой книге для маленьких // Известия. 1934. 22 июля. С. 2). Этот же пример прозвучал затем в докладе Маршака о детской литературе на съезде советских писателей (см.: Первый Всесоюзный съезд советский писателей. 1934. Стенографический отчет. Μ., 1934. С. 24).

Важной представлялась для критиков возможность противопоставить книги Арсеньева зарубежной приключенческой литературе: ««Дерсу Узала» заставляет учащенно биться сердце юного читателя, книга переносит в мир, полный самых неожиданных ситуаций, смертельных опасностей и героических подвигов, т. е. в область всего того, что так влечет наших детей к иностранной приключенческой литературе. <…> Романтика исследования неизведанных просторов нашей страны сменяет навеянную Майн–Ридом мечту о подвигах «цивилизованных» завоевателей «диких племен». В совершенно ином свете встают перед читателями и самые «дикари». <…> Дерсу Арсеньева не подходит ни под одну из выработанных иностранной литературой схем «дикого» героя. Это не кровожадный людоед и не рабски преданный слуга. <…> Образ Дерсу у ребят вызывает симпатию и глубокое уважение, заставляет читателя пересмотреть свое отношение к «дикарям». Ценность такого пересмотра ясна. Не менее важным является и упомянутое выше переключение приключенческой страсти ребят с покорения диких племен на завоевание природы»(Кон Л.Библиография. Дерсу Узала // Известия. 1934. 26 апр. С. 4).

Росту популярности книг Арсеньева способствовали и сообщения о том, что их ценят молодые герои советской страны. Так, «В дебрях Уссурийского края» была упомянута как последняя книга, читавшаяся летчиком Иваном Михеевым, погибшим при крушении самолета «Максим Горький»; ее же «нарасхват» читали курсанты Рязанской пехотной школы им. К. Ворошилова(Третьяков С.Слушайте сигнал //ЛГ.1935. 20 мая. С. 1;Экслер И.Дорога лейтенанта // Известия. 1936. 30 марта. С. 2). Летчицы, совершавшие рекордный беспересадочный полет из Москвы на Дальний Восток, вынужденно приземлившись в диких местах, подбадривали себя тем, что «в хребтах Сихоте–Алинь ходил Дерсу Узала, ничего не боялся»(Гризодубова В., Осипенко П.Жизнь в тайге // Правда. 1938. 13 окт. С. 2).

Неудивительно, что в таких обстоятельствах издательство «Молодая гвардия» решилось на издание не вполне завершенной книги Арсеньева «В горах Сихотэ–Алиня», о чем и сообщалось в специальном примечании на обороте титульного листа: «Работа… выходит в свет впервые. Работа эта представляет собою дневник В. К. Арсеньева, переработанный им незадолго до смерти для печати, но еще окончательно автором не отредактированный». На недоработанность книги указал в 1937 г. и рецензент В. Самойлов(ДЛ.1937. № 15. С. 20), но исправить этот недостаток было невозможно. Неизвестно, кстати, кто вообще представлял сторону автора в редакционно–издательском процессе обоих вариантов книги. Вдова писателя, М. Н. Арсеньева, научная сотрудница Дальгеотреста, находясь с апреля 1934 г. по январь 1937 г. под следствием по делу о шпионско–вредительской организации, содержалась в заключении в Хабаровске и, очевидно, не могла участвовать в подготовке первого издания книги (сдана в производство 27 октября 1936 г., подписана к печати 2 марта 1937 г.). Исключено ее участие и в подготовке издания Детгиза (сдано в производство 2 декабря 1939 г.), поскольку после второго ареста, случившегося в июле 1937 г., она, по приговору выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР, была расстреляна 21 августа 1938 г.(Егорчев И. Н.Неизвестный Арсеньев. Владивосток, 2016. С. 98–99). Одним из вопросов, возникающих в связи с этой ситуацией, является, в частности, вопрос об истории появления в книге главы «История топографа Гроссевича», более всего привлекшей внимание Платонова. Фактические неточности и противоречия этой главы заставляют предположить, что она могла не принадлежать авторству Арсеньева либо была написана исключительно с педагогической целью (см. об этом примеч. ниже).

С. 387.…влекло в «дебри Уссурийского края»… —Обыгрывается название книги Арсеньева «В дебрях Уссурийского края».

Орочены, удэхейцы —совр. орочоны, удэгейцы; коренные народы Дальнего Востока.

…в главе под названием «История топографа Гроссевича». — ГроссевичПетр Степанович (1844–1916) — классный военный топограф, реальное лицо. Принадлежность этой главы (с. 106–112) перу Арсеньева может быть поставлена под сомнение из–за ее несоответствия действительности, начиная с того, что Гроссевичу, участнику съемки побережья Татарского пролива в 1874 г., было не 19 лет, как то сообщено в книге, а около 30. Более того, его карьера военного топографа началась при штабе Кавказского военного округа, где в 1864 г. Гроссевичу приходилось участвовать в боевых действиях против горцев(Сергеев С. В., Долгов Е. И.Военные топографы русской армии. Μ., 2001. С. 383), что безусловно должно было в достаточной степени закалить его характер. Устанавливается также, что, хотя рассказ о солдатах, находившихся в распоряжении Гроссевича во время экспедиции 1874 г. и ограбивших его, имел под собой реальную основу, все события, — от высадки топографа на побережье до возвращения и его самого, и бросивших его солдат на экспедиционную шхуну, — заняли немногим более двух месяцев (7 июля — 16 сентября) и никак не отразились ни на состоянии коренного населения, ни на душевном здоровье Гроссевича (см.: «Берег Татарского пролива совершенно не исследован». Источник. 1995. № 5. С. 99–102). После этого случая служба Гроссевича в корпусе топографов благополучно продолжилась до 1916 г. Очевидно, что Арсеньев никак не мог бы услышать от реального Гроссевича историю, предложенную читателям книги.

«Прошел год. Гроссевич сжился с удэхейцами — Гроссевич решил навсегда остаться с удэхейцами». —Цитируется глава «История топографа Гроссевича» (с. 110).

С. 388.«Вот и тропинка, вот и речка, где они ловили рыбу — Я услышал судорожные всхлипывания». —Цитируется глава «История топографа Гроссевича» (с. 112).

Ботчи —река в Хабаровском крае России, одна из крупнейших рек Советско–Гаванского района.

Старый удэхеец Санджур Пионка — в 1936 году посетил Сихотэ–Алиньский заповедник… —Платонов приводит сведения из послесловия, написанного К. Г. Абрамовым (см. примеч. ниже). В произведениях Арсеньева удэгеец по имени Санджур Пионка не фигурирует, вероятно, это искаженная передача имени одного из реальных спутников Арсеньева — Сунцай Геонки. Известно, что на рубеже 1920–1930–х гг. Геонка был еще жив: он участвовал в экспедиции, проведенной Арсеньевым в 1927 г., и упоминается в посвященной ей книге «Сквозь тайгу» (1930). Также Геонка был запечатлен в фильме «Лесные люди» (1929), снятом дальневосточной киноэкспедицией А. А. Литвинова.

…«Моя понимай — тайга скоро опять богата будет. — (Цитируем по очень хорошему послесловию к книге, написанному Абрамовым.) — увидевшие гибель рабства и угнетения, расцвет новой, свободной жизни». —Цитируется послесловие к книге (с. 245–246).

АбрамовКонстантин Георгиевич (1883–1961) — путешественник, зоолог, первый организатор заповедников на Дальнем Востоке (Сихотэ–Алинского и Лазовского; с 2006 г. Сихотэ–Алинский заповедник носит имя К. Абрамова). В книге имя автора послесловия указано как «Абрамов А. Г.».

С. 389.…см. корреспонденцию П. Синцова — «Люди Советской гавани»… —Речь идет о статье, опубликованной в газете «Правда» 30 июля 1940 г. (с. 6).

СинцовПетр Васильевич (1913 — после 1985) — уроженец г. Благовещенск Амурской обл.; в 1940 г. корреспондент «Правды» по Приморскому краю.

Слизков Иван Иванович(1912 — после 1985) — уроженец станицы Клетской Сталинградской (совр. Волгоградской) обл.

…недалеко от той бухты, где когда–то погибал Гроссевич (бухта носит его имя). —Это и другие наименования были даны географическим объектам побережья Татарского пролива в ходе экспедиции 1874 г. Одновременно с бухтой Гроссевича на карте появились мыс Сосунова, бухты Ванина, Андреева и Силантьева, названные также в честь обследовавших их топографов. Таким же образом были увековечены имена других участников экспедиции — офицеров, моряков, судового врача и пр.

«САДЖО И ЕЕ БОБРЫ» СЕРОЙ СОВЫ(с. 390). —ДЛ.1941. № 4. С. 5253. В разделе «Новые книги».

Датируется февралем 1941 г. на основании выходных данных журнала (подписан к печати 5 апреля 1941 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Серая Сова.Саджо и ее бобры / предисл. Μ. Пришвина; пер. с англ. А. Макаровой. Μ.; Л.: Детиздат, 1940. 141 с. Тираж 10 000. Цена 3 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись рецензии не выявлены.

Серая Сова (1888–1938) — канадский писатель–натуралист и анималист, защитник природы (см. о нем с. 905–906 наст. изд.). В 1939 г. журнал «Пионер» опубликовал повесть Серой Совы для детей «Саджо и ее бобры» (The Adventures of Sajo and her Beaver People), в переводе и обработке А. Ю. Макаровой; отдельным изданием вышла в 1940 г.

Публикации повести предшествовала статья переводчицы А. Макаровой в журнале «Детская литература», где она рассказывает о книге, которая скоро должна предстать перед юными советскими читателями: «В 1936 г. в Америке была опубликована детская книжка Серой Совы «Саджо и ее бобры». Эта повесть о приключении двух индейских детей и их бобрят написана Серой Совой уже на посту хранителя бобрового заповедника в Соскачевани. Автор переносится в воспоминаниях к друзьям своей ранней юности, к жизни среди племени Ожибве»(Макарова А.Повесть Серой Совы «Саджо и ее бобры» //ДЛ.1939. № 5. С. 77). О самой книге и ее образах Макарова пишет: «Образы индейцев, особенно героев–детей, описания девственной природы с ее вековыми лесами, «шепчущимися листьями»… и особенно бобрами запечатлены Серой Совой так тепло и таким ритмичным языком, что эту повесть воспринимаешь как лирику»; и делает такой вывод: «Трудно переоценить художественные, воспитательные и познавательные качества этой повести» (там же, с. 78).

На повесть было несколько рецензий; в них воспроизводился легендарный рассказ о ее авторе, Серой Сове: «…сын англичанина и индианки ирокезского племени. Значительную часть своей жизни Серая Сова провел в бобровом заповеднике Канадского национального парка. Он и сейчас живет там, изучает жизнь удивительных лесных зверьков…»(Владимиров И.Удивительная повесть // Что читать. 1941. № 3. С. 30). Автор рецензии в «Литературной газете», Р. Фраерман, значение повести и ее образов оценивает очень высоко — поднимает их на уровень философского обобщения: «…это повесть вовсе не о бобрах… Это повесть о детстве человеческом и нечеловеческом, о детстве всех живых и мирных существ, населяющих землю. <…>Ядаже склонен думать, что сама Саджо — не просто девочка–индианка с нежной, самоотверженной и смелой душой, но олицетворение того неосознанного чувства материнства, какое развито во всем мире, повсюду и везде»(Фраерман Р.Саджо и ее бобры //ЛГ.1941. 25 мая. С. 5).

С. 390.Действие повести происходит в стране Северо–Западных Ветров, в «огромной, забытой стране, такой далекой и дикой и в то же время такой прекрасной»… — Страна Северо–Западных Ветров(с. 5) — индейское название Канады. Далее цитируется фрагмент главы XVII, конец повести (с. 141).

…холмы Шепчущихся Листьев — долины Лепечущих Вод и Пляшущих Кроликов… —Приводимые в книге индейские названия топонимов.Долина Лепечущих Вод(с. 34) — место, где был расположен поселок, в котором жили герои; изпоселка Пляшущих Кроликов(с. 55) был скупщик пушнины, забравший у детей бобра (единственный отрицательный персонаж повести).

С. 391. Людив этой книге, за исключением одного человека, исключительно добры и благородны… —Единственный отрицательный персонаж повести — скупщик пушнины (см. примеч. выше).

…«нежный голос пернатой певуньи… и Саджо казалось, что это была песня надежды, радости и любви. — Это хорошо! — говорила Саджо про себя». —Цитируется глава XVII, конец повести с сокращениями (с. 139–140). В источнике: «Мино–та–киа! (Это хорошо!) — звенело в ушах у девочки… так и стояла Саджо, совсем тихо, под дождем падающих листьев… и тихо повторяла про себя: — Ми–но–та–ки–а!».

В. САФОНОВ «ВЛАСТЬ НАД ЗЕМЛЕЙ»(с. 392). —ДЛ.1941. № 4. С. 2729. В разделе «Новые книги». Подпись:Ф. Человеков.

Датируется февралем 1941 г. на основании выходных данных журнала (подписан к печати 5 апреля 1941 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Сафонов В.Власть над землей. Μ.; Л.: Детиздат, 1941. 287 с. Тираж 25 000. Цена 5 руб. 25 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись рецензии не выявлены.

Вадим Андреевич Сафонов (1904–2000) — писатель, педагог. Родился в г. Керчь, в 1923 г. переехал в Москву, начал печататься в газетах и журналах. Учился на биологическом факультете МГУ, Высших вечерних литературных курсах; вел научную работу в Коммунистическом университете преподавателей общественных наук, в Тимирязевском научно–исследовательском биологическом институте. Автор научно–популярных книг «Ламарк и Дарвин» (Μ.: Молодая гвардия, 1930); «Случайно ли возникла жизнь на земле» (Μ.: ОГИЗ, 1931; второе издание — «Как возникла жизнь». Μ.: Молодая гвардия, 1934); «Победитель планеты» (Μ.: Молодая гвардия, 1933); «А. Гумбольдт» (Μ.: Жургазобъединение, 1936) и др. В начале 1940 г. Сафонов вошел в только что созданную постоянную комиссию по детской литературе ССП (см.:Между молотом и наковальней,7. С. 881).

Книга «Власть над землей» представляет собой «научно–популярный очерк, посвященный истории и достижениям генетики и селекции растений»(ЛО.1941. № 3. С. 89). В центре внимания — работы Т. Д. Лысенко. Трофим Денисович Лысенко (1898–1976) — советский агроном, биолог, академик ВАСХНИЛ (1935), АН СССР (1939), Герой Социалистического Труда (1945), лауреат трех Сталинских премий первой степени (1941, 1943, 1949). С 1934 г. научный руководитель, а с 1936 г. директор Всесоюзного селекционно–генетического института в Одессе, с 1938 г. президент ВАСХНИЛ, с 1940 г. директор Института генетики АН СССР. Началом успешной карьеры Лысенко стал 1935 год, когда он был назван творцом яровизации — приема, позволяющего получать урожай от озимых культур при их посеве весной. На Втором Всесоюзном съезде колхозников–ударников Лысенко получил публичную поддержку И. В. Сталина. Вскоре Лысенко возглавил теоретико–практическое направление в советской биологической и агрономической науке, которое строилось на отрицании классической генетики. С 1936 г. началась многолетняя дискуссия по вопросу наследственности и изменчивости, постепенно приобретшая характер борьбы с инакомыслием. Многие ученые, во главе с академиком Н. И. Вавиловым, выступали с критикой работ Лысенко, указывали на их псевдоноваторский, псевдонаучный характер, на ошибки в методологии и возможный вред для сельского хозяйства. Однако оппонентов Лысенко называли антидарвинистами, идеологами формальной, «буржуазной» генетики, носителями старых идей и отживших концепций, оторванными от практики и от жизни; их обвиняли в реакционности и вредительстве; многие были репрессированы. Взгляды Лысенко и его сторонников определялись как «советский дарвинизм», «мичуринская биология», «прогрессивная наука», которая служит повышению урожайности на полях страны: «Ученый… Трофим Денисович Лысенко, являет собой яркий жизненный пример подлинного представителя сталинской передовой науки»(Келлер Б. А., академик.Народный ученый академик Трофим Денисович Лысенко // Политпросветработа. 1940. № 6. С. 53). Главной площадкой для выражения идей Лысенко стал журнал по биологии развития растений «Яровизация», выходивший под его редакцией; его опыты широко освещались на страницах ведущих сельскохозяйственных журналов и в центральной печати; активно издавались книги Лысенко: «Теоретические основы яровизации» (1936), «Переделка природы растений» (1937), «Яровизация сельскохозяйственных растений» (1937) и др.

Работы Лысенко стали одной из тем детской литературы. В журналах публиковались выдержанные в патетической стилистике очерки о советском ученом, см., например:Владин Н., Янов И.Новатор науки // Юный натуралист. 1938. № 7;Сафонов В.Секрет академика Лысенко // Пионер. 1938. № 8. Выходили научно–популярные книги:Гатовский С.Академик Лысенко и его научные открытия. Μ.; Л.: Детиздат, 1937;Фиш ГВредная черепашка и теленомус. Μ.: Молодая гвардия, 1939;Гершензон Μ.Земляное яблоко (История картофеля). Μ.; Л.: Детиздат, 1940 и др. Свое произведение Сафонов писал с учетом известной книги Фиша: «Это веселая и умная книжка, и читали ее тысячи людей. Вот почему мы ничего не скажем в этой повести о войне с черепашкой, хотя она заняла немаловажное место в программе работ Института генетики и селекции»(Сафонов В.Власть над землей //Кр. новь.1940. № 7–8. С. 213–214).

Книге «Власть над землей» предшествовала журнальная публикация очерка (см.:Кр. новь.1940. № 5–6. С. 205–246; № 7–8. С. 200–224). В 1941 г. одно за другим выходят два издания, оба в «Детиздате»: первый тираж (подписано к печати 8 января) в 25 000 экземпляров, второй (подписано к печати 30 мая) в 80 000 экземпляров. Первое издание было в числе книг, выпущенных издательством досрочно (о выходе книги см.: Книжная летопись. 1941. 2 февр. С. 27), в качестве «подарка стране» к XVIII партийной конференции (см.: Навстречу XVIII Всесоюзной партконференции //ЛГ.1941. 19 янв. С. 1). Рецензия Платонова написана на это издание. Второе отличалось от первого лишь большим форматом и меньшим количеством иллюстраций. В апреле 1941 г. Сафонов как автор «Власти над землей» и ряда научно–художественных работ был принят в члены Союза советских писателей (см.: Заседание Президиума ССП СССР //ЛГ.1941. 20 апр. С. 1).

Критика в целом положительно оценила книгу Сафонова. Замечания коснулись в основном композиции и стиля: «Повествование не всегда безукоризненно научно»; «…иногда чувство меры изменяет» автору, «и тогда он становится многословен, а его образ — пуст»(Кобрин Б.«Власть над землей» // Московский большевик. 1940. 27 дек. С. 3); «Иной раз его стиль кажется даже чересчур щеголеватым, нарядным»(Ильин Μ.Книги о новаторах науки // Известия. 1941. 11 апр. С. 6); «Излишняя декоративность письма сказывается и в эпиграфах к отдельным главам… многие кажутся лишь ненужными виньетками, мало связанными с существом материала»(Соловьев С.Преобразователи природы //ЛГ.1941. 25 мая. С. 4).

Во всех отзывах отмечалась заслуга автора–популяризатора, который сумел рассказать просто о сложном, ввел читателя «в самый круговорот борьбы» советских дарвинистов против «формальной генетики», «выразительно и картинно» осветил научные проблемы, в центре которых «вопрос — способен ли человек творить новые формы растений, подобные тем, что создаются природой? Хозяин ли он в природе?»(Кобрин Б.«Власть над землей» // Московский большевик. 1940. 27 дек. С. 3). «Взволнованная и яркая повесть» Сафонова отразила «происходящие в науке о жизни растений катаклизмы» (Научная тема //ЛГ.1941. 12 янв. С. 1). Выход первого издания приветствовал ведущий автор детской научно–популярной литературы Μ. Ильин, высоко оценив художественные достоинства книги о новаторах в науке: «Я с нетерпением ждал выхода книги Сафонова о Лысенко. Сафонов изобразил на большом полотне битву ученых, которая происходила в наши дни. Ему хорошо удались фигуры людей, стоящих на переднем плане, — Лысенко, Менделя и других»(Ильин Μ.О научной книге для детей //ДЛ.1941. № 3. С. 10–14); «В. Сафонов для решения своей задачи пользуется приемами искусства. О большом научном споре, о сложных проблемах науки он говорит живым и образным языком»(Ильин Μ.Книги о новаторах науки // Известия. 1941. 11 апр. С. 6).

Книга Сафонова оказалась в орбите внимания «Литературного обозрения» — журнал сообщил о ее подготовке (По издательствам //ЛО.1940. № 9. С. 60) и о выходе (Новые книги //ЛО.1941. № 3. С. 89), а также дал развернутую рецензию автора статей о детской литературе А. Ивича. Критик подчеркнул добросовестность и мастерство автора, успешное решение поставленных задач: «Книга Сафонова выполняет двойную функцию: дает очень ясное представление о генетике как науке, ее перспективах, и сообщает о сдвигах в советском сельском хозяйстве, обусловленных работами Лысенко»(Ивич А. В.Сафонов. Власть над землей //ЛО.1941. № 5. С. 31). Однако существенными посчитал и недостатки, указав на композиционную и стилистическую неровность книги, а главное — на высокомерие автора, «иронически–презрительное отношение к старой генетике», уход от серьезного научного спора: «…представлять большой отряд мировой науки как собрание патологических идиотов, не признающих очевидности, — значит не только снижать важность и напряжение борьбы Лысенко за свои идеи, но и достоверность книжки» (там же, с. 31–32).

О книге хвалебно отозвалась «Правда» — авторы обзора научно–популярной литературы увидели в очерке Сафонова сочетание фундаментальности и психологизма, публицистичности и художественности(Павленко П., ПисаржевскийО. От 10 до 70 // Правда. 1941. 11 апр. С. 6). О мастерстве писателя, его умении рассказать интересно «о множестве, казалось бы, сухих проблем», написала «Литературная газета» (см.:Соловьев С.Преобразователи природы //ЛГ.1941. 25 мая. С. 4). Эта рецензия, появившаяся после публикации платоновского отзыва, во многих своих формулировках перекликается с текстом Платонова.

С. 392.Автор обращается с этим своим произведением к молодым читателям, к юным советским людям. Однако и для столетнего советского гражданина книга Сафонова полезна в неменьшей степени, чем для юноши… —Первоначальный вариант книги «Власть над землей», опубликованный в «Красной нови», не был адресован юношеству, о ее читателе один из рецензентов писал: «Автор видит перед собой… человека, который серьезно интересуется передовыми идеями в науке и хочет в них разобраться»(Кобрин Б.«Власть над землей» // Московский большевик. 1940. 27 дек. С. 3). При подготовке отдельного издания Сафонов переработал текст с учетом детской аудитории (для которой ранее был написан очерк «Секрет академика Лысенко»): внес стилистическую правку, дополнил изложение экскурсами в историю науки, главы снабдил эпиграфами, в том числе цитатами из произведений отечественной и зарубежной литературы (Вергилия, Шекспира, Свифта, Гете, Гофмана, Роллана, Франса, Пушкина, Маяковского и др.), высказываниями ученых (К. Тимирязева, И. Мичурина, Т. Лысенко и др.); в книге появились иллюстрации — фотографии, рисунки, портреты исследователей и естествоиспытателей.

Другой рецензент книги тоже рекомендовал прочитать ее «всем представителям «старшего возраста», а не только тем, для кого предназначил ее Детиздат»(Соловьев С.Преобразователи природы //ЛГ.1941. 25 мая. С. 4).

…в ту эпоху, когда зеленая живая природа выведена на прямую прогресса, в эпоху, которая началась при социализме. — мы вправе говорить о прямой прогресса — о линии творческого счастья и успеха, выведенной, наконец, из однообразного круговращения растительного мира. —Слова Платонова созвучны финалу книги, в котором после рассказа о рекордных урожаях на советских полях дается следующее эмоциональное обобщение: «Что же значит все это?

А значит это, что человек прекратил круговращение, вечное повторение в природе. Он в самом деле предписал природе неустанное движение вперед. <…> …Открылся беспредельный путь, лежащий перед человеком. Славный и радостный путь новых побед над природой, путь преобразования мира» (глава «Город Радости», с. 284–285).

С. 392–393.И. В. Мичурин писал: «Заветной мечтой моей жизни всегда было видеть, чтобы люди останавливались у растений с таким же интересом — с каким останавливаются — перед неизвестной конструкцией какой–либо новой, еще небывалой машины». —Платонов цитирует слова Мичурина из письма к молодежи, которые приводятся в книге Сафонова в качестве эпиграфа к части «Миллион исследователей» в главе «Победители» (с. 252). Это высказывание часто цитировалось в статьях об ученом (см., например:Келлер Б. А.Наука на выставке // Правда. 1939. 1 авг. С. 3).МичуринИван Владимирович (1855–1935) — биолог, селекционер, заслуженный деятель науки и техники РСФСР (1934), почетный член Академии наук СССР (1935), автор многих сортов плодово–ягодных культур (подробнее см. ниже).

С. 393.…люди научились — и первым из них И. В. Мичурин — создавать новые конструкции растений. —О работах селекционера рассказывается в главе «Творцы растений» (часть, посвященная Мичурину, называется «Чудесный сад»): «Он скрещивал существа, бесконечно далекие друг от друга. Самая мысль о возможности «брака» между ними никому бы не пришла в голову. Тыквы с дынями. Огурцы с арбузами. Вишни с черемухой. Груши с рябиной» (с. 154); «…создал триста пятьдесят новых сортов плодовых кустарников и деревьев — вдесятеро больше того, что было до этого в наших северных лесах и садах» (с. 149). Согласно «научной инвентаризации сортов И. В. Мичурина» (1936) в список сортов, выведенных селекционером, входят сорта груш (14), яблонь (54), абрикосов (8), вишни и черешни (35), слив (14) и других культур, что служит наглядным представлением «о той поистине грандиозной работе по межвидовому и межродовому скрещиванию, которая ставит И. В. Мичурина среди естествоиспытателей на одно из первых мест в мире по синтетическому получению новых растительных форм» (Научная инвентаризация сортов И. В. Мичурина. Сост. П. Н. Яковлевым //Мичурин И. В.Итоги шестидесятилетних работ. 4–е изд. Μ., 1936. С. 388).

Теперь миллионы последователей И. В. Мичурина и Т. Д. Лысенко создают на великих пространствах Советского Союза новые злаки, корнеплоды, овощи, садовые плоды и новые деревья. —В книге приводятся многочисленные примеры массовой работы по «обновлению земли», например: «Из Краснодара пишут о прививочных гибридах табаков. С далекого Севера, из Кировска сообщают о баснословных урожаях удивительных скороспелых арбузов и дынь, выращенных… на тыкве. Старый мичуринец, опытник Н. В. Брусенцов создал в Болшеве, под Москвой, огромное, саженной высоты, трехэтажное растение: на томате — картофель, на картофеле — снова томат, уже другого сорта» (глава «Картомат», с. 219).

В 1911 году Мичурин писал, что его работа встречает «ноль внимания со стороны общества и еще менее от правительства… а о материальной поддержке и говорить нечего». —Слова Мичурина приводятся в книге Сафонова (глава «Творцы растений», с. 145) с указанием источника цитирования в сноске: «В журнале «Прогрессивное садоводство и огородничество», август 1911 года» (там же). В этом номере (№ 32) журнала печаталось окончание статьи Мичурина «Выведение новых культурных сортов плодовых деревьев и кустарников из семян», которая завершалась горькими словами селекционера об отсутствии правительственной помощи и близкой гибели питомника.

Последователь Дарвина… — ДарвинЧарльз Роберт (1809–1882) — английский натуралист, ученый, автор теории эволюции живых организмов, работ о происхождении человека (см. также примеч. ниже).

…наш знаменитый ученый Т. Д. Лысенко, сын крестьянина–колхозника… —Лысенко родился в селе Карловка Константиноградского уезда Полтавской губернии, в крестьянской семье; отец — Денис Никанорович, мать — Оксана Фоминична Лысенко. В книге Лысенко говорит: «Меня часто спрашивают, кто мои родители. И я обычно отвечаю: крестьяне, с 1929 года в колхозе» (глава «Победители», с. 251).

…говорит: «…у меня есть и другие родители — коммунистическая партия, советская власть и колхозы. Они меня воспитали, сделали настоящим человеком». И далее: «У меня миллион сотрудников. Без них не было бы никакого Лысенко». —Цитируются слова главного героя книги, Лысенко (глава «Победители», с. 251, 252).

Сам Лысенко, живи он в других условиях, сделал бы очень мало, и кто знает — не угасли бы его способности, не получая наглядного, практического применения и не питаясь этой практикой. —Это обстоятельство подчеркивалось в книге — см. слова Лысенко: «И если бы не было советской власти, то я, наверное, не был бы на научной работе» (глава «Победители», с. 251). В журнальной публикации очерка «Власть над землей» эта тема раскрывается в более пространном авторском рассуждении, не вошедшем в отдельное издание: «Если бы Октябрьская революция не смела помещичье–дворянскую и купеческую Россию, он, может быть, дотянул бы до участкового агронома где–нибудь в глуши. И век его прошел бы в бесплодных распрях с земской управой и становым, в бессильных попытках помочь голодной деревне. Его наука оказалась бы неприменима на лоскутьях крестьянских полей. Да она никогда не смогла бы быть создана, эта наука»(Сафонов В.Власть над землей //Кр. новь.1940. № 7–8. С. 217).

Книга В. Сафонова в значительной степени есть монография о работах Лысенко. —Портрет Т. Д. Лысенко помещен на авантитуле первого издания книги; большая ее часть (десять из тринадцати глав) содержит описание работ Лысенко: учения о стадийном развитии растений; летней посадки картофеля в южных, засушливых районах страны; обновления сортов пшеницы с помощью внутрисортового скрещивания; выведения нового скороспелого сорта яровой пшеницы; опытов по «перевоспитанию» растений; прививочной гибридизации.

Но в книге также достаточно подробно и вразумительно перечислены виднейшие деятели селекции, генетики, агробиологии и ботаники прошлого времени, описана сущность их воззрений и главных работ: Карл Линней, А. Гумбольдт, Г. Мендель, Морган. — ЛиннейКарл (1707–1778) — шведский естествоиспытатель, ботаник, зоолог. Создатель единой системы классификации растительного и животного мира, о которой кратко рассказывается в книге Сафонова: «Линней пытался описать все известные в его время виды растений — их набралось меньше девяти тысяч» (глава «Зеленая страна и ее обитатели», с. 5); «Он распределил по группам минералы, животных, растения. <…> Но Линней решительно не знал, что делать с незримыми мириадами микробов» (с. 7).

ГумбольдтАлександр (1769–1859) — немецкий географ, натуралист, путешественник, прозванный за широту научных интересов «Аристотелем XIX столетия». В книге Сафонова сообщаются краткие сведения об ученом, в том числе о его путешествии в Южную Америку, ставшем «вторым открытием Америки»: «Во время этого путешествия он собрал одних растений шесть тысяч видов, из которых половина была неизвестна науке» (глава «Зеленая страна и ее обитатели», с. 29).

МендельГрегор Иоганн (1822–1884) — чешско–австрийский биолог, монах, основоположник учения о наследственности. Опыты на горохе привели его к выводу о механизме наследования: «Однажды он задумал скрестить горох, дающий желтые зерна, с зеленозерным горохом» (глава «Мухи профессора Меллера», с. 46); «Во втором поколении гибриды желтого и зеленого гороха расщепляются так, что зеленых оказывается втрое меньше, чем желтых» (с. 49); «Вот это и есть знаменитый закон наследственности, установленный Менделем» (с. 50–51).

МорганТомас Хант (в книге — Гент) (1866–1945) — американский биолог–генетик, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине 1933 г. «За открытия, связанные с ролью хромосом в наследственности». Сафонов не без иронии рассказывает о работах Моргана: «Морган, его ученики и последователи распутали запутаннейшие случаи наследственности…» (глава «Мухи профессора Меллера», с. 63); «…«морганисты» рассуждали о генах с такой уверенностью, как будто они видели их собственными глазами» (с. 66); «…тут знание лишало человека того могущества, которым он, казалось, уже владел во времена Дарвина. С невидимым и всесильным веществом наследственности ничего невозможно поделать» (с. 69–70).

Особо подробно автор останавливается на работах Дарвина, Тимирязева и Мичурина, поскольку новая школа советской селекции и генетики является непосредственным продолжением деятельности этих великих ученых. —О Дарвине, Тимирязеве и Мичурине говорится в книге как о великих предшественниках Лысенко. Главе «Творцы растений» предпослан эпиграф: «Из ничего и бывает ничего» (с. 123), смысл которого раскрывается далее: «У любого ученого, как бы смело ни восставал он против науки своего времени, всегда есть предшественники» (с. 123). В открытиях Дарвина Сафонов подчеркивает их связь с опытом безвестных практиков и утверждение почти безграничных возможностей человека: «Дарвин поставил в центре биологической науки то, что было до этого «подводным течением» в ней и вовсе даже не признавалось наукой: опыты преобразователей природы, оригинаторов, животноводов. А главенствующей в дарвинистической биологии сделалась мысль: человек в силах получить огромную, практически беспредельную власть над живой природой» (с. 128–129). К авторитетным выводам Дарвина Сафонов обращается и в других местах книги, при изложении работ Лысенко, обладающего, по словам автора, «удивительным… чувством дарвиновского учения» (глава «Новая жизнь «кооператорки»», с. 203). Краткий рассказ о Тимирязеве автор завершает выводом о его роли в истории науки: «Итак, устанавливается живая связь между нами и умершим более полувека назад Чарльзом Дарвином» (глава «Творцы растений», с. 135). О «творце чудесного сада» Мичурине Сафонов пишет подробно (см. примеч. выше), в конце изложения его «дарвиновской работы» возвращаясь к Лысенко как к ученику и последователю «величайшего в мире преобразователя природы» (с. 155).

В работе Сафонова ясна эрудиция автора, привлекателен его энтузиазм и глубокая, оправданная вера в беспредельную силу науки, соединенной с коммунизмом. —Об увлеченности автора темой, эмоциональности изложения говорили и другие рецензенты, см.: «…от первого до последнего слова в нем звенит одна струна горячей заинтересованности автора в предмете, о котором он ведет речь. И этим книга хороша. Вы закрываете ее с таким чувством, будто присутствовали при жарких схватках и даже немного участвовали в них сами»; «Для научно–популярного рассказа она необычно наполнена полемическим жаром, придающим ей чисто памфлетную силу»(Кобрин Б.«Власть над землей»//Московский большевик. 1940. 27 дек. С. 3); «Сафонову удалось превратить этот порой суховатый материал в собрание увлекательных новелл, написанных столь живо и темпераментно, что книга задерживается в руках каждого, прочитавшего из нее хотя бы несколько страниц»(Соловьев С.Преобразователи природы// ЛГ.1941. 25 мая. С. 4).

С. 393–394.Некоторые главы, особенно VIII, написаны с художественной энергией, достигающей большого напряжения. В этой главе описано, как ученый защищает свою честь посредством практического доказательства истинности своего учения. —Глава «История «1155», «1160» и «1163», быстрее всех растущих» рассказывает о работе Лысенко и его сотрудников по выведению ранних сортов яровой пшеницы путем скрещивания двух очень поздних сортов. Эмоционально и подробно автор повествует о напряженной борьбе селекционеров, длившейся в течение двух лет и десяти месяцев, часто в тяжелейших для людей и растений условиях: «Жестокие… морозы ударили с декабря. Чугунные печи в теплицах горели всю ночь. <…> В теплице чад и дым перехватывали дыхание. Черные люди метались от ящиков к печам. <…> Временами борьба казалась безнадежной. <…> Хлещущая буря вот–вот сметет, затопит ледяными волнами островок теплицы… Кучки остервеневших людей ломали заборы на дрова, «грабили» квартиры» (с. 188–189). Спасенные гибриды — «первенцы новой, смелой теории селекции» (с. 190), — которым дали номера «1155», «1160» и «1163», побили по урожайности прежнего лидера, а один из них стал родоначальником нового сорта яровой пшеницы. «Идея скоростной селекции» подверглась критике со стороны оппонентов Лысенко, ее практические результаты не оправдали ожиданий: «…ни одного сорта, выведенного за два года, страна не получила»(Поповский Μ.Дело академика Вавилова. Μ., 1991. С. 126).

С. 394.Столь же превосходен эпизод, где Лысенко защищает свое новое понимание жизненных явлений перед целым сонмом ученых старого типа, последователей Менделя и Моргана, — ученых, которые научную истину понимали как свой душевный покой, а не как «беспокойное» развитие. —Речь идет об эпизоде книги, в котором рассказывается о проходившем в октябре 1939 г. совещании по вопросам генетики и селекции. На дискуссии, организованной редколлегией журнала «Под знаменем марксизма», прозвучали резкие обвинения в адрес генетиков. В книге Сафонова это событие освещается как очередная победа Лысенко и его последователей над «отживающей группой генетиков» (глава «Картомат», с. 224). В рецензии Платонов отметил речь Лысенко, начинающуюся словами об ответственности ученых перед народом: «Лысенко говорил о страшной ответственности, которую несут перед страной селекционер, агробиолог. Им доверена наука об умножении самого насущного — пищи для сотен миллионов, для народа. С них спросится. С них постоянно спрашивается. <…> Страна ждет» (с. 226).

…изложение учения Лысенко о стадийном развитии растений — важнейшей работы Лысенко, имеющей великое значение для нашего сельского хозяйства… —Суть учения Лысенко о стадийном развитии растений объясняется в книге Сафонова так: «…организму растения необходимо пройти через какие–то отличные друг от друга стадии, чтобы закончить свое развитие» (глава «Открытие яровизации», с. 101); «Мы не знаем еще всех стадий. <…> Лысенко думает, что всех стадий — четыре или пять, не больше» (с. 104). Первая стадия названа яровизацией: пшенице в начале развития требуется порция холода, не получив которую «растения не станут развиваться дальше: вместо хлеба вырастет зеленый корм для скота» (с. 96). Вторая стадия — световая: «Каждому требуется свой, на этот раз световой паек» (с. 104). С открытием стадийности связывались большие надежды на увеличение урожайности: «Яровизация объявлена главным методом, который принесет стране изобилие»(Поповский Μ.академика Вавилова. Μ., 1991. С. 116).

…изложение ведется слишком бегло, публицистично, легко, без изображения самого процесса научной работы. —Несмотря на утверждение автора: «Тут мы входим в лабораторию мысли незаурядного ученого в тот момент, когда в ней зарождается открытие» (глава «Открытие яровизации», с. 88), «беглость» изложения научной работы отметили и другие рецензенты книги: «…нам казалось необходимым остановиться на том, что принципиально неправильно: на отказе автора от демонстрации напряженной борьбы за научную идею, от более глубокого проникновения в лабораторию исследователя и большей серьезности в передаче научного спора»(Ивич А.В. Сафонов. Власть над землей //ЛО.1941. № 5. С. 33); «…мы знакомимся с конечной фазой решения проблемы, с ее эффективным результатом. Это создает впечатление доступной «всеразрешаемости». Автор не вводит нас в лабораторию исследователей, мы слабо ощущаем атмосферу научных исканий, те огромные трудности, сомнения, споры, которые предшествуют рождению каждого значительного открытия. Проблемы даются читателю уже решенными, и он с большой легкостью знакомится лишь с непрерывным рядом побед»(Соловьев С.Преобразователи природы //ЛГ.1941. 25 мая. С. 4).

…«Яровизированные озимые высевались к концу лета и зимой в теплице. — Так была отрыта вторая стадия развития растений — световая». —Цитируется глава «Открытие яровизации» (с. 102).

…«многие испытали (после появления учения Лысенко. — А. П.) такое впечатление, будто вдруг рухнула глухая стена, и там, где она высилась, открылась широкая дорога»… —Цитируется глава «Открытие яровизации» (с. 105).

С. 394–395.«Замечательных людей, — пишет автор, — принято описывать по готовому образцу»; «Да, будто некая сосредоточенная сила захватила его — он одержим демоном своего дела». —Цитируется глава «Новая жизнь «кооператорки»» (с. 201).

С. 395.Достоинство же книги — состоит в ее способности вдохновить на сельскохозяйственное творчество многих наших людей, и молодых, и немолодых. Книга тов. Сафонова, несомненно, прибавит учеников академику Лысенко. —Об агитационной силе книги писал и другой рецензент: «Автор… настойчиво вербует в лагерь советского академика Лысенко…»(Кобрин Б.«Власть над землей» // Московский большевик. 1940. 27 дек. С. 3).

Л. КАССИЛЬ «ВЕЛИКОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ»(с. 396). —ЛО.1941. № 6. С. 15–17. В разделе «Советская литература». Подпись:А. Климентов.

Датируется февралем 1941 г. на основании выходных данных журнала (подписан к печати 12 апреля 1941 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Кассиль Л.Великое противостояние. Μ.; Л.: Детиздат, 1941. 206 с. Тираж 25 000. Цена 3 руб. 75 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись рецензии не выявлены.

Повесть Л. Кассиля «Великое противостояние» сначала печаталась в журнале «Пионер» (1940. № 11–12) и в январе 1941 г. вышла отдельным изданием. Повесть восприняли как однозначно полезное и поучительное произведение для юношества. Рецензия в «Комсомольской правде», появившаяся раньше других, содержала рассуждение о советских школьниках, воображающих себя в будущем знаменитыми артистами. Такие дети, говорилось в рецензии, рассчитывают связать свою жизнь с искусством и забрасывают математику и физику как ненужные им будто бы предметы. Но представления подростков о себе и своей дальнейшей судьбе часто ошибочны, говорилось далее, и «Великое противостояние» призвано помочь им расставить правильные ориентиры: «Кассиль разрушает популярное среди школьников мнение о приятности и легкости повседневной жизни в искусстве, показывая все тяготы и жертвы, сопряженные с ней»(Рудницкий К.Поучительная повесть //К. пр.1941. 4 янв. С. 2). «Вечерняя Москва» похвалила повесть за идею, заложенную в ней: каждому человеку, особенно еще совсем молодому, нужно готовиться к «великим противостояниям», т. е. к важным жизненным обстоятельствам, чтобы раз от раза встречать их более зрелым и опытным. Также обращалось внимание на то, что повесть удовлетворяет потребность в особого рода книге для старших школьников, желающих прочитать о проблемах своего возраста: «Кассиль ставит в повести важные и волнующие наших ребят вопросы: что такое «счастье», как добиться и удержать его? Как определить свое место в жизни, где лучше применить свои способности, знания, желания?..»(Генкин В.«Великое противостояние». Повесть Льва Кассиля //В Μ.1941. 12 февр. С. 4). Детальный анализ повести появился в «Правде». В этом отклике, как и в остальных, говорилось о воспитательном значении «Великого противостояния» для взрослеющих детей: «…она затрагивает вопросы… о выборе профессии и призвании в жизни, о случайном успехе и успехе заслуженном. Обо всем этом книга говорит серьезно, без «скидки на возраст», как часто бывает в детской литературе, но и без скучного морализирования, в живой, увлекательной форме»(Галантер Б.«Великое противостояние» // Правда. 1941. 25 марта. С. 4).

Несколько иной была оценка повести В. Шкловским, прозвучавшая на совещании в ЦК ВЛКСМ (23–25 января 1941 г.) по вопросам трудового и военного воспитания детей. В начале своего выступления критик поддержал мнение секретаря ЦК ВЛКСМ Н. А. Михайлова об опасном явлении — формировании у советских школьников пренебрежения к труду. По мнению Шкловского, писатели усугубили эту ситуацию, не воздействуя на школьников своими книгами в нужном ключе: «…детская литература в своих повестях изображала современного ребенка, советского ребенка, главным образом отдыхающим и ссорящимся с мамой»(Шкловский В.О трудовом воспитании //ДЛ.1941. № 2. С. 13). В качестве иллюстрации своих слов он привел повесть Кассиля. «Великое противостояние» показалось ему на первый взгляд вполне удачным произведением, поскольку затрагивает очень важную тему — о детской славе: «У нас есть игра детской славы, раскидывание венков, печатание фамилий, и мы не всегда думаем о том, что будет делать человек со славой, если слава пришла без большого труда» (там же, с. 16). Но раскрыта тема в повести неверно, утверждал критик, потому что главная героиня, обычная школьница, ничем не заслужила своего счастья, не совершила никакого «подвига», чтобы получить роль в фильме знаменитого режиссера: «Девочка Серафима попала в картину не потому, что она может работать в кино, а случайно. Она выиграла счастье. Это неправдоподобность лотереи и очень неправильное отношение к труду» (там же).

С. 396.«Умер известный Расщепей, орденоносец»… —Цитируется глава «Последний шлюз» (с. 194).

«…Но сколько, — думает Сима, — огней и вешек оставил он мне в жизни, обозначив ими ложные переходы, опасные места и мели!» —Цитируется глава «23 июля 1939 года» (с. 202).

С. 397.…значителен сам по себе сценарий «Мужик сердитый», умело впаянный в повествовательный текст книги. —В повести подробно изложен сюжет сценария «Мужик сердитый», посвященного подвигам простой крестьянской девочки Усти Бирюковой вовремя Отечественной войны 1812 г. Один из эпизодов сценария — пожар Москвы при вступлении в нее наполеоновских войск. По наблюдению Шкловского, Кассиль был неточен в некоторых исторических деталях, изображая этот пожар, так как не пользовался достоверными источниками: «…автор работал по схемам и не добрался до правды»(Шкловский В.О трудовом воспитании //ДЛ.1941. № 2. С. 17). Кассиль отреагировал на замечания критика в своем выступлении на совещании в ЦК ВЛКСМ: «Мы книгами о трудовом воспитании, о военном воспитании должны готовить всех ребят, чтобы они не были застигнуты врасплох в дни великих событий. Вот об этом «великом противостоянии» в жизни человека хотел я напомнить своей книгой. Вот чего не захотел увидеть сквозь дым московского пожара Шкловский»(Кассиль Л.Романтика мастера и бойца //ДЛ.1941. № 2. С. 48).

Читая эту книгу, можно растрогаться и даже заплакать от сентиментального волнения. —Ироническая реплика в адрес критических отзывов на книгу Кассиля. В основном все рецензенты хвалили язык повести, см.: «Последние главы повести написаны особенно взволнованно и сильно»(Рудницкий К.Поучительная повесть //К. пр.1941. 4 янв. С. 2); «В ней немало теплых лирических мест, много тонкого юмора»(Генкин В.«Великое противостояние». Повесть Льва Кассиля //ВΜ.1941. 12 февр. С. 4) и др. Неудовольствие манерой Кассиля выразил только рецензент «Правды»: «Есть в ней [повести] известная нарочитость, чрезмерное нагнетание мелодраматических эффектов. В самом деле: Сима некрасива; отец ее слеп; Расщепей страдает пороком сердца и в конце концов умирает; его жена Ирина Михайловна больна нервным тиком и т. д., и т. п. Многое здесь следует отнести к числу «искусственных возбудителей», которыми напрасно грешит в своей книге Кассиль»(Галантер Б.«Великое противостояние» // Правда. 1941. 25 марта. С. 4).

Образ Расщепея задуман как образ прекрасного советского талантливого человека… —См. оценки критики, придававшей особое значение образу Расщепея: «Кассиль очень талантливо изобразил этого больного, но могучего душой человека, сумевшего объяснить Симе и ее друзьям всю опасность стремления к легким путям, внушить им, что необходимо повседневно учиться, постоянно совершенствоваться»(Рудницкий К.Поучительная повесть //К. пр.1941. 4 янв. С. 2); «…это мораль советского человека, твердо знающего, что славу, успех надо завоевать упорным трудом, удостоиться их, а не искать легких путей и легких побед в дни «великих противостояний»»(Галантер Б.«Великое противостояние» // Правда. 1941. 25 марта. С. 4).

С. 398.Он, например, снабжает Расщепея оригинальной, не повторяющейся речью, стушевывающей под конец того, кого она должна характеризовать. —Особенность речи Расщепея отмечена в рецензии Рудницкого, которому показались странными и неуместными излюбленные поговорки режиссера: «Образ Расщепея напрасно снижен нелепыми словечками вроде «труба–барабан», «сено–солома», явно не свойственными этому большому человеку»(Рудницкий К.Поучительная повесть //К. пр.1941. 4 янв. С. 2).

…«- Что такое? — сразу заговорил он (Расщепей. — А. П.), вглядываясь в меня. — Что вы с собой сделали? Сыворотка из–под простокваши! Она брови себе навела!» —Цитируется глава «Расщепей — мужик сердитый» (с. 43).

…«-Ничего, Сима–победиша! Еще поживем, труба–барабан!..» —Цитируется глава «Великая маята» (с. 78).

…«-А, Сима!.. Сима–победиша. Я что–то давно вас не видел. Ну, как математика, пифагоровы штаны?» —Цитируется глава «Я всхожу над горизонтом» (с. 113).

С. 398–399.Ее семья и школа в изложении автора тоже, по существу, мещанские заведения. Сверстники Симы — не лишены зачаточной пошлости. —Критика не обнаружила никаких признаков мещанства в поведении советских школьников, изображенных в повести, наоборот, образы одноклассников Симы вызвали только одобрение: «Здесь учатся хорошие советские ребята, которые могут иногда дружески подразнить товарища, но в трудную минуту умеют и поддержать его»(Генкин В.«Великое противостояние». Повесть Льва Кассиля // ВМ.1941. 12 февр. С. 4).

С. 399.…в книге этой много убежденности — нет углубления, и если есть в ней глубина, то это глубина фанеры. —Реплика в адрес рецензента «Вечерней Москвы», по мнению которого Кассиль добился большого успеха, сочетая в «Великом противостоянии» два повествовательных плана. Один план принадлежит советской школьнице Серафиме, другой — Усте–партизанке, роль которой исполняет девочка в фильме Расщепея: «Это сочетание контрастирующих сюжетных линий придает повести глубину и увлекательность»(Генкин В.«Великое противостояние». Повесть Льва Кассиля //ВМ.1941. 12 февр. С. 4).

АКАКИЙ ЦЕРЕТЕЛИ «ПЕРЕЖИТОЕ»(с. 400). —ЛО.1941. № 8. С. 80–82. В разделе «Литературное наследство». Подпись:А. Климентов.

Датируется началом марта 1941 г. на основании выходных данных журнала (подписан к печати 25 апреля 1941 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Церетели А. Р.Пережитое / пер. с груз. Е. Гогоберидзе; вступ. статья Л. Асатиани. Μ.: Гослитиздат, 1940. 200 с. Тираж 10 000. Цена 4 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись рецензии не выявлены.

Акакий Ростомович Церетели (1840–1915) — грузинский поэт, прозаик, драматург, литературный критик, публицист, собиратель и популяризатор фольклора. Еще при жизни приобрел славу народного поэта: «Популярность Церетели между грузинами граничит с преклонением пред его именем»(ЭСБЕ, 38);«После гениального Руставели он — самый популярный поэт в Грузии»(Жгенти Б.Гигант грузинской литературы // Заря Востока. 1940. 22 июня. С. 2); «В истории грузинской литературы он занимал такое же место, какое занимает Пушкин в развитии русской литературы»(ЛО.1940. № 7. С. 52). Многие стихотворения Церетели, положенные на музыку, стали народными песнями.

Переводы на русский язык стихотворений Церетели появились еще до революции (см.: Избранные стихотворения в переводе русских поэтов: к 50–летию лит. деятельности / Груз, поэт кн. Акакий Церетели; с предисл. А. С. Хаханова. Μ., 1908; Акакий и его поэзия. Тифлис, 1915), и все же в 1930–е гг., по мнению критиков, Церетели оставался «мало известен русскому читателю»(Силин Е.Акакий Церетели. «Стихи и поэмы» //НМ.1937. № 8. С. 285), а его творчество «переведено на русский язык далеко не в той степени, в какой оно этого заслуживает»(Малинкин А.Акакий Церетели // Что читать. 1940. № 6. С. 45).

В 1936 г. Гослитиздат выпускает первый сборник произведений А. Церетели — «Стихи и поэмы» (в переводах С. Спасского, Б. Брика, С. Клычкова, Ю. Верховского и др.).

В 1940 г. в стране отмечалось столетие со дня рождения Акакия Церетели (исполнялось также 25 лет со дня его смерти). Подготовку к торжествам курировал юбилейный комитет Союза советских писателей (председатель А. Толстой, ответственный секретарь В. Гольцев, с 1936 г. — председатель Грузинской комиссии ССП СССР), из Грузии по союзам писателей Украины, Армении, Азербайджана и др. республик были разосланы подстрочники стихотворений, для освещения «церетелиевской» темы мобилизованы печать и радио. В праздничные дни (с 15 по 28 июня) в Грузии прошли торжественные мероприятия: совместный пленум правления Союза писателей Грузии с президиумом ССП, научная сессия в тбилисском университете, закладка памятника Акакию Церетели, открытие дома–музея, демонстрация художественно–документального фильма о писателе (реж. Ш. Чагунава, 1940), выставка, концерты, лекции, спектакли и т. д. Статус юбилея подчеркивался в статьях и выступлениях. Хронику юбилейных событий, а также статьи о творчестве поэта публикуют «Правда» и «Известия», выходят специальные праздничные номера «Литературной газеты» и республиканской газеты «Заря Востока».

К столетию Церетели в издательствах Москвы и Тбилиси печатаются его книги. Делегация Союза советских писателей СССР привезла на празднование юбилея выпущенные незадолго до этого Гослитиздатом два издания Церетели: «Избранное» (стихотворения, поэмы и драма) и «Пережитое» (автобиографическая повесть). Обе книги вышли под редакцией Гольцева, заслуги которого были отмечены на юбилейных торжествах — наградой «за успешную работу в деле переводов произведений великого поэта, за популяризацию грузинской литературы среди народов братских республик»(Каплун В.Церетелевские торжества в столице Грузии //ЛГ.1940. 26 июня. С. 1).

И центральная, и республиканская печать анонсировала, а потом приветствовала издание этих книг: «…книги дают возможность и русскому читателю ознакомиться с творчеством писателя, чье имя занимает почетное место в культурном наследии всех народов СССР»(Кирпотин В.Лира народа // Заря Востока. 1940. 22 июня. С. 2; см. также: Великий грузинский поэт. Столетие со дня рождения Церетели //ЛГ.1940. 1 марта. С. 6. Подпись:М. П. ЛГ.1940. 15 мая. С. 6;ЛГ.1940. 10 июня. С. 6;Зенкевич Μ.Поэзия Акакия Церетели // Правда. 1940. 20 июня. С. 4;Георгадзе А.Мастер эпоса и лирики //ЛГ.1940. 20 июня. С. 3; Поэзия Акакия Церетели на русском языке // Заря Востока. 1940. 24 июня. С. 3). В рецензиях на книгу «Пережитое»(Сослана Ш.«Пережитое» //ДЛ.1940. № 6. С. 36;Иванов В.Церетели А. Пережитое // Что читать. 1940. № 8. С. 53) отмечалось мастерство художника–реалиста, легкость языка народного поэта, высокое качество перевода; в одной из рецензий высказаны замечания по редакторской подготовке книги (подробнее см. об этом ниже). В дальнейшем все писавшие о Церетели ссылались на это издание повести «Пережитое», обращаясь к тексту как к источнику биографических сведений о писателе.

Произведение о своей жизни и о своем времени Церетели писал в течение многих лет: первая часть повести печаталась в грузинских периодических изданиях в 1894 г., вторая — в 1908–1909 гг. Впервые на русском языке повесть под заглавием «История моей жизни» опубликована в сборнике 1938 г.:Церетели А.Баши–Ачук. История моей жизни / пер. Л. Натрошвили. Тбилиси: Заря Востока, 1938; сборник был отмечен в числе книжных новинок в журнале «Литературное обозрение» (см.:ЛО.1938. № 13–14. С. 127). В 1950 г. на основе издания 1940 г. подготовлено «второе переработанное издание» «Пережитого» (перевод Е. Гогоберидзе; под ред. Е. Лундберга. Μ.: Государственное издательство художественной литературы, 1950). В 1947 г. по этой повести был снят художественный фильм «Колыбель поэта» (реж. К. Пипинашвили).

С. 400.«Известно, — пишет автор предисловия к книге Церетели тов. Леван Асатиани… — АсатианиЛеван Никифорович (1900–1955) — литературовед, исследователь грузинской литературы. Автор предисловия не только к книге «Пережитое», но и к другим изданиям произведений Церетели на русском языке: «Баши–Ачук. История моей жизни» (Тбилиси, 1938), «Избранное» (Μ., 1940). В 1940 г. вышла монография Л. Асатиани «Жизнь Акакия Церетели» (на грузинском языке).

…это произведение было особенно близко сердцу самого автора — Акакия Церетели. «Из всего написанного мною, — писал как–то он (Церетели), — самой любимой и дорогой мне книгой является «Пережитое ”». —Цитируется предисловие Л. Асатиани (с. 10). Пояснение в скобках принадлежит Платонову. Этот фрагмент цитировался и в других рецензиях на книгу (см.:Сослани Ш.«Пережитое» //ДЛ.1940. № 6. С. 36;Иванов В.Церетели А. Пережитое // Что читать. 1940. № 8. С. 53).

Грузинский народ относится к этой книге подобно ее автору: она является любимым чтением для читателей почти всех возрастов. —По свидетельству Асатиани, ««Пережитое» является до сих пор одной из самых популярных книг в Грузии» (с. 10).

Русское же издание «Пережитого» Церетели снабжено совершенно бестактными примечаниями редактора В. Гольцева, звучащими иногда юмористически: своим сверхортодоксальным молодым баском редактор сообщает нам явные пустяки. — ГольцевВиктор Викторович (1901–1955) — критик, литературовед, исследователь и пропагандист грузинской литературы. Участвовал в творческом вечере Платонова 1932 г. (см.:Воспоминания.С. 300). Все издания грузинской литературы, выпускаемые Гослитиздатом, выходили при участии Гольцева — с сентября 1934 по апрель 1939 г. он работал редактором грузинской литературы (затем перешел на внештатное редактирование); см. издания: «Альманах грузинской прозы» (1934), «Поэзия советской Грузии» (Μ., 1935), «Важа Пшавела. Поэмы» (Μ., 1935), «Галактион Табидзе» (Μ., 1936), «Симон Чиковани» (Μ., 1936), «Илья Чавчавадзе. Избранные стихи и поэмы» (Μ., 1938), «Николоз Бараташвили. Стихотворения» (Μ., 1938) и т. д. Свою редакторскую задачу при издании грузинских классиков Гольцев формулировал так: «…нам необходимо самым решительным образом раз навсегда положить конец всякого рода халтуре в подготовке грузинских классиков к печати. Бесспорно и то, что наше отношение к литературному наследству должно бытькритическим и политически бдительным.Без достаточно критического и серьезного подхода работа может дать лишь отрицательные результаты. С другой стороны, наши оценки не должны страдать упрощенчеством и левацким вульгаризаторством»(Гольцев В.Классики грузинской прозы на русском языке // Книга и пролетарская революция. 1935. № 5. С. 99).

С платоновской оценкой редакторских примечаний совпадает мнение другого рецензента книги «Пережитое»: «Неудачными являются лишь комментарии к произведению великого писателя. Автор этих комментариев при каждом удобном для себя случае спешит исправить «неверные идеологические установки» писателя своими «примечаниями от редакции»»; «Редакция издательства, издав прекрасный перевод книги Церетели, допустила, однако, неподобающе легкомысленное отношение к классическому наследству одного из величайших писателей Грузии…»(Сосланы Ш.«Пережитое» //ДЛ.1940. № 6. С. 37).

На странице 20 редактор дает такое примечание: «Автор неоднократно идеализировал «добрую старую Грузию ”, в идиллических тонах изображал классовые взаимоотношения». —Цитируется редакторское примечание (с. 20). В. Гольцев предлагал не следовать «дурным «юбилейным» традициям», отказаться «от некритического отношения» к литературному наследию Церетели и признать существующее в его оценках идеологическое противоречие: «Обладая передовыми революционно–демократическими взглядами, он все–таки порою несколько идеализировал прошлое Грузии. Вступая в противоречие с самим собой, он в некоторых произведениях описывал грузинскую действительность минувших веков как некую социальную идиллию»(Гольцев В.Акакий Церетели (К 100–летию со дня рождения) //Кр. новь.1940. № 7–8. С. 262). Обвинения в «идеализации» «доброй старой Грузии» звучали и в других статьях о Церетели — см., например: «А. Церетели, отрицая существование угнетателей и угнетенных, отрицая «дневную явь» классовой борьбы своей эпохи, взывает к «божественному сну» эпохи царицы Тамары, Нины–просветительницы и Кетеваны–мученицы»(Арсенишвили Али.Акакий Церетели (1840–1915) // Церетели А. Стихи и поэмы. Μ., 1936. С. 10); «…пафос и поэзия родины, сильных героических характеров иногда сочетались у Церетели с идеализацией «дореформенной Грузии», которая далека была от идиллии, рисовавшейся поэту» (Великий грузинский поэт //ЛГ.1940. 20 июня. С. 1); «Церетели иногда отходит от правдивого и яркого рассказа и идеализирует описываемую им жизнь родной ему Грузии…»(Иванов В.Церетели А. Пережитое // Что читать. 1940. № 8. С. 53). Полемично по отношению к подобной оценке исторических взглядов Церетели суждение переводчиков его произведений: «В поэмах и драмах Ак. Церетели воспевал исторических героев потому, что хотел поразить сердца современников их прямотой, бесстрашием и мужеством, и уж, во всяком случае, не потому, что заблуждался насчет подлинного характера общественных отношений в изображаемую эпоху»(Лундберг Е., Гогоберидзе Е.Акакий Церетели (1840–1915) // Октябрь. 1940. № 8. С. 176).

А вызвано это примечание описанием прекрасного обычая — «отдавать детей на воспитание в деревню в семью кормилицы» — крестьянки. —Цитируется «Пережитое» (с. 19). Церетели грудным ребенком был отдан на воспитание в семью кормилицы–крестьянки и до пяти лет жил в ее доме, в деревне.

«Связи, — пишет далее Церетели, — возникавшие между питомцем (из богатого, знатного семейства) и семьей его кормилицы, объединяли, сближали разные сословия… Вот почему до последнего столетия отношения между высшими и низшими сословиями в нашей стране были мягче и человечнее, чем в других странах». —Цитируется «Пережитое» (с. 19–20). Пояснение в скобках принадлежит Платонову. Церетели происходил из знатного рода: мать была правнучкой имеретинского царя Соломона I, отец — представитель княжеского рода, связанного с «двором имеретинских царей» (см.:Асатиани Л.Жизнь Акакия Церетели. Тбилиси, 1971. С. 12).

С. 400–401.…«Когда поблизости нет товарищей, ребенок вступает подчас в беседу и с неодушевленными предметами — Какое полотно в силах передать ребенку то, что деревенский житель видит собственными глазами». —Цитируется «Пережитое» (с. 23–24).

С. 401.Редактор тут же делает сноску и с внушительным авторитетом сообщает: «Автор несомненно идеализировал патриархальную систему деревенского воспитания дворянских детей». —Цитируется редакторское примечание (с. 24). На эту сноску обращает внимание и другой рецензент, комментируя ее так: «…глубокомысленно примечает редакция на 24–й странице книги, словно боясь, как бы и советские читатели не вздумали отдавать своих детей на воспитание в чужие семьи»(Сослана Ш.«Пережитое» //ДЛ.1940. № 6. С. 37).

С. 401–402.Если Церетели пишет свое мнение, что «Даниэл Чонкадзе, автор единственной, почти детской повести «Сурамская крепость», раздут в некую крупную величину», в то время как очень талантливый Лаврентий Ардазиани, написавший «Соломона Исакича Меджгануашвили», почти забыт, — то редактор тут же перебивает голос Церетели и говорит читателю: «Значение его (Чонкадзе) явно недооценивалось Акакием Церетели». —Цитируется редакторское примечание (с. 167). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.ЧонкадзеДаниел Георгиевич (1830–1860) — грузинский писатель, автор единственного опубликованного художественного произведения «Сурамская крепость» (1859–1860).АрдазианиЛаврентий Петрович (1815–1870) — грузинский писатель, автор романа (повести) «Соломон Исакич Меджгануашвили» (1861). Ардазиани и Чонкадзе считаются основоположниками реалистической прозы в грузинской литературе. Повесть «Сурамская крепость» приобрела широкую известность, много раз переиздавалась, на русском языке книга выходила в 1930, 1934 и в 1939 гг. Издание «Соломона…» на русском языке состоялось позже, в 1949 г. Особое значение Чонкадзе в истории грузинской литературы всячески подчеркивалось и объяснялось тем, что он «первый грузинский писатель, единственное произведение которого пропитано социальным протестом против крепостного права»(Торошелидзе Μ.Грузинская художественная литература // Правда. 1934. 23 авг. С. 3). «Это была агитационная книга, полная гражданского гнева, впервые разоблачающая весь ужас крепостной зависимости грузинских крестьян от своих господ–помещиков»(Гольцев В.Даниэл Чонкадзе и его «Сурамская крепость» //Кр. новь.1940. № 1. С. 228). О том, что «даже великий поэт Акакий Церетели» не смог должным образом оценить произведение Чонкадзе, Гольцев писал и в статье, посвященной «Сурамской крепости», найдя при этом некоторое оправдание оценке Церетели: «Правда, у Чонкадзе читатель не находит особой глубины психологических характеристик и тонких бытовых деталей. Очевидно, именно в этом смысле Церетели называл его повесть «детской»»(Гольцев В.Даниэл Чонкадзе и его «Сурамская крепость» //Кр. новь.1940. № 1. С. 231).

О субъективности и несправедливости Церетели по отношению к некоторым современникам говорится и в других редакторских примечаниях к тексту «Пережитого» — см., например: «Акакий Церетели пристрастно и чересчур нетерпимо относился к Григорию Орбелиани, бывшему незаурядным поэтом» (с. 183). Бестактность и невнятность подобных комментариев отмечены еще в одной рецензии на книгу (см.:Сослани Ш.«Пережитое» //ДЛ.1940. № 6. С. 37).

С. 402.Однако некоторые указания редактора более разумны и тактичны. Например: «Коджори — возвышенная дачная местность около Тбилиси». Это верно. — сведения делаются менее ясными. Так, редактором сообщается, что «джейран» — «олень». Едва ли! Не козел ли этот олень? —Цитируются редакторские примечания, комментирующие фрагмент книги Церетели, который посвящен грузинскому писателю Г. Орбелиани: «Он думал не о бедствиях Грузии, а вспоминал о веселых днях, мечтал о пирах, о прохладном, освежающем лоб ветерке Коджори, о шипящих шашлыках из джейрана…» (с. 181).Коджори —известная дачная местность (с XVI в. — летняя резиденция грузинских царей): «При возобновлении нынешних Коджор, земля под ними была приобретена в конце 40–х годов, при кн. Воронцове, казною, и разделенная на участки, роздана бесплатно лицам, согласившимся построить в продолжение года дачи с садами при них. Начало возникновения Коджор относится к 1850 г.» (Тифлис и его окрестности. Иллюстрированный карманный путеводитель. Справочная и адресная книжка. Тифлис, 1913. С. 230); «…Коджоры привлекают много дачников из знойного в течение лета Тифлиса…»(ЭСБЕ, 15а).Коджори находится на высоте около 1400 метров над уровнем моря, в 18 км от центра Тбилиси.

Джейран —вид антилопы (газели), обитает на территории Грузии, Азербайджана, Туркмении, Казахстана, Узбекистана, Таджикистана. Джейраны относятся к семейству полорогих, как и козлы, поэтому джейранов иногда называют «горными козлами (козами)», см.: «Пустынная степная дорога была бы однообразна и скучна, если бы ее не оживляли джейраны — грациозные дикие козочки…»(Рихтер 3.Долина «Или» // Известия. 1928. 15 янв. С. 5); «В Кавказских горах водятся благородный олень, барсы, дикие кабаны… на степных предгорьях — горный козел — джейран»(Алиев Г., доцент.Страна и люди // Известия. 1936. 16 ноября. С. 3). Во втором, переработанном издании «Пережитого» (1950, под редакцией Е. Г. Лундберга) объяснение слова было исправлено: «Джейран — горная коза» (с. 130).

Ранее качество редакторских примечаний, подготовленных Гольцевым в книгах грузинских авторов, уже вызывало нарекания рецензентов. Так, в статье о книге Серго Клдиашвили автор, Л. Нодари, уделил этому особое внимание: «Весьма забавно то обстоятельство, что редактор книги В. В. Гольцев, имея в виду помощь русскому читателю, взял на себя непосильную для себя работу — дать толкование тем грузинским словам, которые вошли в текст перевода. Мы глубоко уверены в том, что В. В. Гольцев относится к своим редакторским обязанностям очень серьезно, но ему недостает знания грузинской литературы и грузинского языка, в частности. Из всего количества (а их 30) редакционных примечаний, ориентирующих читателей в грузинских словах и этнографических наименованиях, около 17 неверны и являются «речетворчеством» В. В. Гольцева. Здесь встречаются ошибки языкового характера и ошибки толкового порядка. <…> Гослитиздат предполагает издание классиков грузинской прозы… Замысел хороший. Но что, если редактировать эти книги будет Гольцев? <…> …Редактирование грузинских книг в русском переводе он должен бросить»(Нодари Л.Новеллы Серго Клдиашвили //ЛГ.1935. 9 июля. С. 4).

В ответном письме в редакцию «Литературной газеты» Гольцев признал наличие некоторых неточностей в толковании слов (объяснив это тем, что изучение грузинского языка он только начал), но мнение рецензента посчитал все же предвзятым, а претензии необоснованными(РГАЛИ.Ф. 2530. Оп. 2. Ед. хр. 52. Л. 4–6). Полемика продолжилась — Нодари предоставил в редакцию газеты выписку ошибок, допущенных Гольцевым в изданиях грузинских авторов, указав на«органическую невозможность редактировать книгу,не зная языка подлинника»(РГАЛИ.Ф. 2530. Оп. 2. Ед. хр. 201. Л. 12). Второе, переработанное издание книги «Пережитое» (1950) вышло без примечаний В. Гольцева.

Но все это редакторское усердие не в состоянии умалить или исказить глубокой сущности книги Церетели, написанной, как правильно определяет автор предисловия Леван Асатиани, языком образцовой грузинской художественной прозы XIX века. —Историческую повесть «Баши–Ачук» и автобиографическую хронику «Пережитое» Асатиани называет «прекрасными образцами грузинской художественной прозы XIX столетия» (с. 9). Достоинства языка произведения отмечены и в других статьях о «Пережитом» — см., например: «Вся повесть написана необычайно легким, прозрачным и живым языком. Эта легкость языка, простота и ясность изложения блестяще выдержаны и в русском переводе книги»(Сослани Ш.«Пережитое» //ДЛ.1940. № 6. С. 37).

В книге — автобиографической хронике… —Жанр произведения в предисловии определяется по–разному: автобиография (с. 4), автобиографическая хроника (с. 9), автобиографическая повесть (с. 10). В статьях повесть называлась также «автобиографическими записками»(Арсенишвили А.Акакий Церетели // Литературное Закавказье. 1935. № 1. С. 123), «воспоминаниями» («Пережитое» А. Церетели //ЛГ.1940. 10 июня. С. 6). ««Пережитое» — не только исторический документ, это — исключительный по тонкости и колоритности образчик автобиографического жанра»(Лундберг Евг.Акакий Церетели — драматург //Сов. искусство.1940. 24 июня. С. 3).

…с огромным тактом человека и художника изображается личность самого автора, его связи, его деятельность и его время. —В «Пережитом» Церетели рассказывает о семейном воспитании, традициях и обычаях в родительском доме, о системе гимназического образования и характерах преподавателей, о переезде в Россию и поступлении в университет, о взаимоотношениях с товарищами, женитьбе и возвращении в Грузию, о первых литературных опытах и сотрудничестве с периодическими изданиями. Писатель излагает свои взгляды на правительственные реформы, злободневные общественно–политические вопросы, идейное противостояние «молодых» и «старых» литературных сил, создает яркую портретную галерею своих известных современников — грузинских писателей и общественных деятелей (И. Кереселидзе, А. Орбелиани, Г. Церетели, С. Месхи, Н. Николадзе, Г. Орбелиани, Д. Кипиани и др.). Широкий, панорамный охват эпохи в «Пережитом» отмечен в предисловии к книге: «Биография автора в этом произведении является некоторым стержнем, вокруг которого мастерской рукой обрисованы… картины быта, обычаев, — всего социально–политического строя и культурной жизни Грузии прошлого века» (с. 10).

…сам автор словно не сознает (или действительно не сознает) своей ценности. —Скромность Церетели отмечали знавшие его люди: «Его звали «единственным», за счастье считали услышать его речь… а он говорил сам о себе: «Я простой человек!» «Средний человек!» И ничего более. «Неистовый Виссарион», великий русский критик говорил: «Талант обратно пропорционален скромности». Истина, которая, между прочим, так ясно, так просто оправдалась на Акакии»(Нирцхалайшвили К.«Тифлисский Листок» // Акакий и его поэзия / составил и издал А. Алдон. Тифлис, 1915. С. 61).

…«Один умный человек сказал мне — враги мои стали мне друзьями, и я больше ни слова не скажу ни о себе ни о них». —Цитируется «Пережитое» (с. 156–157).

С. 402–403.«В течение долгой своей жизни я не раз проявлял бесхарактерность в делах личных — Я мог бы и в литературе завоевать себе большое имя — если бы согласился жить чужими мыслями». —Цитируется «Пережитое» (с. 142).

С. 403.В шестидесятых годах, когда Церетели был студентом… —В 1859–1862 гг. Церетели учился на факультете восточных языков в Петербургском университете: «Не сдав выпускных экзаменов, Акакий Церетели оставил в 1859 году гимназию и уехал в Петербург для поступления в военное училище. Но, попав в петербургскую общественную атмосферу, в среду передового студенчества, где уже тогда было немало грузин, он изменил свое намерение и поступил в университет, на факультет восточных языков» (с. 4).

…в Петербурге начал свою деятельность Чернышевский. —В 1855–1862 гг. Чернышевский возглавлял (совместно с Некрасовым, а потом, до 1861 г., с Добролюбовым) журнал «Современник», выходивший в Санкт–Петербурге и объединивший представителей революционно–демократического направления русской общественной мысли.

В годы, когда среди молодой интеллигенции получил распространение нигилизм… —В своей книге Церетели дает отрицательную оценку крайностям нигилизма: «Нигилизм многое в прошлом отвергал, он бесстрашно и самоотверженно боролся с этим прошлым, но, потеряв меру в борьбе, сам заразился нечистотой, и внешней и внутренней» (с. 140).

…«Чернышевский издал свою тоненькую критическую книжку: «Искусство для искусства или искусство для жизни?» Эта книга имела большое влияние на читателей. Многие, благодаря ей, бросили занятия музыкой, стали отрицать живопись и скульптуру». —Цитируется «Пережитое» (с. 140).«Искусство для искусства или искусство для жизни?» —Имеется в виду магистерская диссертация Н. Г. Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности», изданная 3 мая 1855 г. и представленная к защите 10 мая. В работе определены принципы «новой эстетики», согласно которой «истинная, величайшая красота есть именно красота, встречаемая человеком в мире действительности, а не красота, создаваемая искусством»(Чернышевский Н. Г.Эстетические отношения искусства к действительности, 1855).

Редактор Гольцев сейчас же дает здесь свое примечание: «Автор дает неверную и весьма субъективную оценку деятельности Чернышевского…» —Цитируется редакторское примечание (с. 141), комментирующее взгляды Церетели на современную ему литературную борьбу: «Автор дает неверную и весьма субъективную оценку деятельности Чернышевского и других революционных демократов–шестидесятников и недостаточно критически относится к Тургеневу». В статьях о Церетели его нередко упрекали в недооценке роли Чернышевского: «Проходя мимо истинной сущности революционно–освободительных идей таких идеологов крестьянской революции, как Чернышевский и Добролюбов, поэт отмахивается от них кличкой «нигилисты», подобно русским реакционерам и либералам»(Арсенишвили Али.Акакий Церетели (1840–1915) // Церетели А. Стихи и поэмы. Μ.: Гослитиздат, 1936. С. 11); «…мировоззрение Акакия Церетели выработалось под большим влиянием русских революционных демократов шестидесятых годов. Но все–таки Акакий Церетели не смог во всем подняться до высокого уровня радикальных политических и социальных идеалов разночинной интеллигенции, группировавшейся вокруг «Современника»»(Асатиани Л.Акакий Церетели (1840–1915) // Церетели А. Избранное. Μ., 1940. С. 16–17).

Надо знать и представлять себе состояние общества того времени; это общество искало и находило в произведениях своих современников главным образом то, что отвечало потребностям его политического и экономического развития, истолковывая произведения современников столь вольно, столь «утилитарно», как сами писатели иногда вовсе не ожидали и не рассчитывали. —Речь идет о представителях так называемой «реальной критики» (Н. Чернышевский, Н. Добролюбов, Д. Писарев и их последователи), которые подходили к оценке литературного произведения «утилитарно», с точки зрения его общественной пользы (зачастую без учета авторской позиции) — см., например: «Для нас не столько важно то, что хотел сказать автор, сколько то, что сказалось им, хотя бы и ненамеренно, просто вследствие правдивого воспроизведения фактов жизни»(Добролюбов Н.Когда же придет настоящий день? 1860).

В этой своей работе Чернышевский не отрицал искусства, а пытался найти для него новую дорогу, идущую в глубину народной действительности, — для ее изменения. —Чернышевский, не отрицая искусства, провозгласил «прекрасное есть жизнь»: «…самое общее из того, что мило человеку, и самое милое ему на свете — жизнь»(Чернышевский Н. Г.Эстетические отношения искусства к действительности, 1855).

Ценность и своеобразие личности Церетели, в частности, в том и состоит, что он на всякое явление своего времени имел личную, особую точку зрения, совпадающую с основными целями прогрессивного движения народов — но отличную от преходящей, злободневной пошлости и частных ошибок общего движения. Эту «странность» поведения А. Церетели многие его современники ставили ему в вину… —Свою «промежуточную», независимую позицию в споре между приверженцами «чистого искусства» и революционерами–демократами сам Церетели сравнивал с «внепартийной» позицией А. К. Толстого: «Среди русских поэтов только один граф Алексей Толстой остался в стороне от обеих партий и не дал увлечь себя, подобно другим, в тупик, и поэтому его осуждали представители обоих лагерей…» (с. 141). В «Пережитом» Церетели неоднократно говорит о непонимании и враждебности, с которыми ему пришлось столкнуться из–за решительности и твердости в отстаивании собственных взглядов: «Заняв среднюю позицию между этими двумя лагерями, я избрал свой путь, и шел этим путем вперед, спокойно и мирно. Это обстоятельство и было причиной того, что мои писания подверглись поруганию и что мои товарищи понемногу отошли от меня» (с. 142); «Я не видел ни одной группировки, к которой можно было бы примкнуть и рука об руку с которой можно было бороться. Я отбился от всех…» (с. 153). Стойкость и независимость поэта отмечали авторы статей о нем: «У него на все была «своя» точка зрения, что раздражало не только противников, но и друзей»(Гогоберидзе Е.Акакий Церетели //ДЛ.1940. № 6. С. 35); «Действительно, он проявил поразительную принципиальность и упорство в защите своих основных идей»(Кикодзе Г.Акакий Церетели //ЛК.1940. № 7–8. С. 10).

Мы присоединяемся к мнению автора предисловия Л. Асатиани, что «Пережитое» напоминает «Детство, отрочество и юность» Л. Толстого. —Л. Асатиани сравнил автобиографическую повесть Церетели с трилогией Толстого: ««Пережитое» по своему замыслу несколько напоминает «Детство, отрочество и юность» Л. Н. Толстого» (с. 9). В предисловии к сборнику 1938 г., в котором повесть Церетели была опубликована под заглавием «История моей жизни», Асатиани дал более развернутое сопоставление: «…автобиографическая хроника, напоминающая по своему замыслу «Детство, отрочество, юность» Л. Н. Толстого, но отличающаяся от последнего сжатостью изложения и большим хронологическим объемом повествуемых событий»(Асатиани Л.Акакий Церетели (1840–1915) // Церетели А. Баши–Ачук. История моей жизни. Тбилиси, 1938. С. XV). Книга «Пережитое» состоит из двух частей. Первая часть охватывает все три этапа взросления героя: детство — жизнь в деревне, в семье кормилицы, затем в родительском доме (глава I), отрочество — учеба в гимназии (глава II), юность — приезд в Россию, студенческие годы (глава III). В период подготовки к юбилею Церетели переводчик «Пережитого», Е. Гогоберидзе, предлагала издать фрагмент, посвященный детству, отдельной книгой(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 6. Ед. хр. 423. Л. 18). Позже появилось издание для детей, включавшее первые две главы «Пережитого»:Церетели А.Детство / пер. Е. Гогоберидзе. Μ.: Детгиз, 1962.

…автор «Сулико»… — «Сулико»(в переводе с грузинского «душа», «душенька») — стихотворение А. Церетели, написанное 9 июля 1895 г. Много раз переводилось на русский язык, в переводе С. Спасского вошло в книгу Церетели «Стихи и поэмы» (Μ., 1936). Песня, написанная на эти стихи, приобрела всесоюзную известность после концерта грузинской музыки, песни и пляски, состоявшемся в Большом театре 8 января 1937 г. в рамках декады грузинского искусства, и была сразу отмечена центральной печатью: ««Сулико» есть образец музыкальной поэзии, и молодежь других национальностей, населяющих Союз, станет распевать ее, стоит лишь перевести эту песню и издать массовым тиражом»(Городинский В.Вечер грузинской музыки, песни и танца в Большом театре // Правда. 1937. 10 янв. С. 3). В статьях песня нередко называлась народной. В октябре 1938 г. состоялось специальное заседание Союза советских композиторов Грузии, посвященное «Сулико» (см.: Кто автор мелодии песни «Сулико»? //Сов. искусство.1938. 10 окт. С. 2). Песня звучит в фильмах «Последний маскарад» (реж. Μ. Чиаурели, 1934), «Победа» (реж. В. Пудовкин, Μ. Доллер, 1938) — см.:Черемухин Μ. Онародных песнях советских фильмов // Искусство кино. 1939. 28 февр. С. 54. О популярности «Сулико» говорилось и в предисловии к книге «Пережитое», и в юбилейных статьях и выступлениях, посвященных Церетели: ««Сулико» распевают не только в Грузии, но и во всех других братских социалистических республиках» (От редакции // Пережитое. Μ., 1940. С. 12); «Сейчас песни на слова Церетели поют не только в Грузии, но и во всех республиках Советского Союза, например — трогательную песнь о Сулико»(Толстой А.Акакий Церетели // Заря Востока. 1940. 22 июня. С. 2); «Песня Церетели «Сулико» стала любимой песней всех народов СССР»(Малинкин А.Акакий Церетели // Что читать. 1940. № 6. С. 45).

…жил в столь неблагоприятных условиях, что не успел осуществить свой труд в том объеме, в каком он его задумал первоначально. —По словам Асатиани, Церетели «предполагал написать свою художественную автобиографию в нескольких томах. Но скитальческая, полубогемная жизнь, постоянные лишения, неустроенность личной судьбы поэта помешали осуществиться его мечтам» (с. 10).

В. ЗАКРУТКИН «АКАДЕМИК ПЛЮЩОВ»(с. 404). —ЛО.1941. № 9. С. 11–14. В разделе «Советская литература». Подпись:А. Климентов.

Источники текста:

Автограф(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 12–20. Подпись:И. Драбанов).

Литературное обозрение. 1941. № 9. С. 11–14.

Датируется апрелем 1941 г. на основании выходных данных журнала (подписан к печати 6 мая 1941 г.).

Печатается по автографу с учетом одного исправления вЛО.

Рецензируемое издание:

Закруткин В.Академик Плющов. Повесть. Ростов–на–Дону: Ростовское областное книгоиздательство, 1940. 416 с. Тираж 10 000. Цена 9 руб. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

В автографе после заглавия указаны краткие выходные данные рецензируемого произведения, в конце текста стоит подпись: «И. Драбанов». Машинописи рецензии не выявлены. Скорее всего, уже при подготовке журнальной публикации Платонов дописал большой финальный фрагмент, отсутствовавший в автографе: «О теории антропологического воссоединения человечества — где было бы дано изображение вещей, дотоле невидимых» (наст. изд., с. 407–408). Этот фрагмент в настоящем издании печатается по журнальной публикации(ЛО.С. 13–14). Другие разночтения между автографом и текстом «Литературного обозрения» не дают возможности установить, кем была проведена соответствующая правка. Некоторые исправления, вероятно, были сделаны редактором — изменены отдельные слова: в предложении «Ответим косвенно — формальные недостатки повести легко ликвидируются ее достоинствами» (наст. изд., с. 404) вместо «ликвидируются ее достоинствами» стало «возмещаются ее достоинствами»(ЛО.С. 11–12), в предложении «Все новое воспринимается с усилием…» (наст. изд., с. 405) выражение «срабатывается в организме» было исправлено на «перерабатывается в организме»(ЛО.С. 12); исключены фрагменты: «Автор испытал себя — «обтекаемость» его формы» (наст. изд., с. 404), «Ведь нет в том особой заслуги — что он мудрец» (наст. изд., с. 406), «и задача художника заключается — в изменении ее» (там же), «а перед смертью он получает телеграмму, как Циолковский: «Знаменитому деятелю науки…»» (там же), «нам известен лишь один удачный литературный случай — у Гоголя» (там же); внесена и другая, менее существенная правка. Публикация в «Литературном обозрении» сопровождалась указанием на рецензируемую книгу.

Виталий Александрович Закруткин (1908–1984) — литературовед, писатель. Выступал в печати с 1933 г. — рецензии и литературно–критические статьи публиковались в ленинградских газетах, журналах «Резец», «Звезда», «Красная новь». В 1936 г. окончил аспирантуру Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена, защитил кандидатскую диссертацию ««Братья–разбойники» А. С. Пушкина»; переехал в Ростов–на–Дону, работал заведующим кафедрой русской литературы в Ростовском педагогическом институте. В ростовских изданиях печатались его статьи о фольклоре, о Пушкине, Лермонтове, Гоголе, Горьком, Маяковском, Шолохове и др., например: Социалистическая культура и Пушкин // Азово–Черноморский альманах. Ростов–на–Дону, 1936; Лермонтов — наследник Пушкина // Молот. 1937. 24 февр.; Путь Маяковского // Молот. 1937. 14 апр.; Сталин в творчестве народов СССР // Октябрьский альманах. Ростов–на–Дону, 1937; Михаил Шолохов // Молот. 1940. 24 мая; в 1941 г. вышла книга «Пушкин и Лермонтов». Участник Великой Отечественной войны, военный корреспондент; награжден орденами и медалями. Автор повестей и романов «Плавучая станица» (1950), «Матерь человеческая» (1969), «Сотворение мира» (1955–1975) и др.

«Академик Плющов» — первое художественное произведение Закруткина. Повесть рассказывает о жизни признанного во всем мире ученого, о его непростом пути в дореволюционное время и творческом расцвете в годы советской власти. Книга издана в конце 1940 г. (подписана к печати 7 октября), до этого фрагмент повести был опубликован в альманахе «Литературный Ростов» (1940. Кн. 7. С. 4–11). Повесть «Академик Плющов» вошла в список книжных новинок журнала «Литературное обозрение»(ЛО.1941. № 2. С. 91; подписан к печати 24 февраля 1941 г.).

Мнения о повести резко разделились: ее в основном положительно восприняли обычные читатели и весьма скептически оценили критики. Первые отклики появились в местной печати — в библиографических рубриках районных газет «Знамя коммуны» (Новочеркасск) и «Красное Приазовье» (Азов). Признав главного героя творческой удачей Закруткина, автор одной из статей отметил смелость начинающего писателя в создании собирательного образа ученого–революционера, убедительность показа «идейного перевоплощения ученого старой школы»(Бегунов Μ.«Академик Плющов» // Знамя коммуны. 1941. 17 янв. С. 4). Повесть настоятельно рекомендовал читателям директор школы, Л. Наумов, назвав произведение «образцом советской художественной литературы», книгой, «обладающей большой глубиной и общечеловеческой ценностью сделанных в ней выводов и обобщений» (Красное Приазовье. 1941. 17 янв. С. 4). Восторженность рецензента осудил журнал «Большевистская печать», процитировавший этот отзыв в качестве примера непрофессиональной и ошибочной оценки произведения, неправильно ориентирующей читателей районных газет (см.:Кушелев Б.Критика и библиография в районной газете // Большевистская печать. 1941. № 4 (февраль). С. 35).

Разгромную рецензию на книгу написал известный критик Μ. Серебрянский. Подкрепляя свои суждения ссылками на Ленина и Сталина, он обрушил гнев на автора за антропологическую теорию его героя, назвав научную основу повести «несусветной галиматьей и чудовищным вздором», во многом повторяющим «чужие и стародавние бредни», в том числе «реакционное» и «ненаучное» учение Ломброзо, а саму книгу —«идеологически вредным и чуждымсоветской литературе явлением»(Серебрянский Μ.Не домысел, а недомыслие //ЛГ.1941. 23 марта. С. 5).

О реакции Закруткина на статью в «Литературной газете» и о вызванном ею резонансе свидетельствует письмо автора повести к А. Л. Дымшицу от 7 мая 1941 г.: «…Кулагин (ответственный редактор «Литературной газеты». —Н. У.)никак не хотел печатать мое «письмо в редакцию» — очень короткое, в котором сказано, что «Лит. газета» вкупе с Марком Исаковичем Серебрянским обложили не меня и не моего героя, а… Маркса и Энгельса. Три раза был в ЦК у Еголина, был у Трегуба. Состоялось решение редколлегии «Лит. газеты» напечатать мое письмо, но… институт вызвал меня для продолжения лекций, и, конечно, Кулагин замариновал письмо. Наш Обком ВКП(б) возмущен поведением Кулагина. Секретарь Обкома два раза говорил по телефону с Кулагиным, и тот все обещает напечатать письмо»(РГАЛИ.Ф. 2843. Оп. 1. Ед. хр. 1178. Л. 4 об.). Письмо Закруткина «Литературная газета» не напечатала. О готовящейся рецензии «Литературного обозрения» автор повести знал (возможно, видел машинопись статьи Платонова) и надеялся на то, что в ней будет дан ответ Серебрянскому: «В № 8 «Лит. Обозрения» идет рецензия на «Плющова» — довольно кислая, но в ней, как мне обещал в присутствии Трегуба Ф. Левин, будет абзац против статьи Серебрянского» (там же). Вероятно, этим объясняется появление в опубликованном тексте платоновской рецензии финального фрагмента, посвященного антропологической теории Плющова. Однако смысл концовки был явно другим, чем тот, что ожидал Закруткин (подробнее см. примеч. ниже).

Вскоре после публикации статьи Серебрянского состоялось двухдневное обсуждение повести, организованное Ростовским отделением Союза советских писателей: «Дискуссия, носившая острый характер, привлекла внимание писателей, научных работников, журналистов, библиотекарей…»(Лит. Ростов.1941. Кн. 10 (апрель–май). С. 307). В обсуждении приняли участие А. Софронов, П. Максимов, А. Оленич–Гнененко, Μ. Штительман, Г. Кац и др.; на встрече присутствовал и автор книги. Многие выступавшие, независимо от оценки произведения, признавали неподдельный интерес к нему читательской аудитории: «Книга у читателя пользуется большой популярностью. <…> Наш читатель пытлив, и, очевидно, повесть Закруткина как–то отвечает на многие его запросы» (там же, с. 318). Интерес к повести объяснялся актуальностью «произведений о представителях передовой советской науки» (там же, с. 312), «большими идейными и художественными задачами», поставленными автором (там же, с. 315). А вот решение этих задач большинство критиков назвали неудачным: «…есть огромное несоответствие между намерениями автора и художественно–образной системой произведения» (там же, с. 317). Основные замечания касались художественных качеств повести: отсутствие «подлинно развернутой философской идеи» (там же, с. 316), ярких «жизненных подробностей, делающих повествование… полнокровным» (там же, с. 308), обилие случайного, немотивированного, «всякого необязательного для данной книги материала» (там же, с. 313), беглость рассказа об исторических событиях, поверхностность в изложении научной теории, схематичность, рассудочность и неубедительность образов (в том числе главного героя), шаблонность изобразительных средств, бедность и бесцветность языка. Объяснялось все это тем, что «книга произошла от книг» (там же, с. 308): «Книга очень связана с литературой, с историей, с наукой, но не всегда в достаточной степени — с жизнью» (там же, с. 318); «…она рождена не жизнью, а библиотекой» (там же, с. 321). И, хотя звучали порой противоположные оценки повести: «Эта книга интересна тем, что она не имеет литературных предшественников. Она произошла от самой себя» (там же, с. 323); «…книга В. Закруткина полезная и нужная. Она правильно, на мой взгляд, рисует большой отрезок нашей истории» (там же, с. 311), — основной тон выступлений был неодобрительным, о чем автор повести сказал в своем заключительном слове: «…я встретил очень одностороннее отношение к книге. <…>Ясчитаю, что в выступлениях товарищей было много справедливого. Они указали мне на ряд совершенно очевидных ляпсусов; но все же думается, что писатели не должны отмахиваться от мнения читательской массы, которая по–иному, чем Союз писателей, восприняла мою работу» (там же, с. 327).

С. 404.Замысел автора очень хорош: показать долгий жизненный путь человека, родившегося в девятнадцатом веке в семье бедняка из крепостных и умершего уже в эпоху социализма со славой мирового ученого и с добрым именем большевика. —Хронологически повесть охватывает период с 1860–х по 1930–е гг. Ее главный герой — сын крепостного крестьянина, после саратовской гимназии поступает в Петербургский университет, из которого его исключают за участие в студенческих волнениях. Позже он путешествует по Южной Америке и Африке, пишет научные работы по антропологии, избирается доктором Оксфордского университета. После возвращения на родину возглавляет кафедру в Петербургском университете, но за научную принципиальность отстраняется от работы, переезжает в городок Криводольск (авторский топоним). Советская власть создает ученому необходимые условия: он вновь профессор университета, готовит молодые научные кадры, овладевает марксизмом–ленинизмом, вступает в партию, с помощью руководителей страны преодолевает происки оклеветавших его завистников.

Замысел произведения положительно оценили даже те критики, которые назвали неудачным его воплощение: «Был у… автора сам по себе хороший замысел — показать страдания ученого и судьбу науки в старые прошлые годы и расцвет науки в условиях социализма»(Серебрянский Μ.Не домысел, а недомыслие //ЛГ.1941. 23 марта. С. 5); «У автора был глубокий философский замысел — воплотить в художественных образах идею того подлинного бессмертия, которое двигает человечеством…»(Оленич–Гнененко А.[Выступление на обсуждении повести В. Закруткина «Академик Плющов»] //Лит. Ростов.1941. Кн. 10. С. 316).

На своем жизненном пути этот человек, Плющов, встретил многих исторических лиц — Чернышевского, Дарвина, Тимирязева, Кирова, Молотова, Сталина. Все они помогли Плющову образоваться в великого ученого, принимающего участие в практическом творчестве социалистического мира. —В разные периоды своей жизни главный герой повести встречается со многими историческими лицами. С Н. Г. Чернышевским Плющов знакомится в детстве, с его помощью попадает в гимназию; позже, во время учебы в Петербургском университете, вновь встречает Чернышевского, присутствует на его гражданской казни. С Ч. Дарвиным Плющова знакомит его однокурсник, единомышленник, «Друг», под именем которого в повести выведен К. А. Тимирязев. В советский период Плющову помогают руководители партии и правительства. С. М. Киров, разоблачая «новую оппозицию» в университете, встает на защиту ученого в тот момент, когда его пытаются дискредитировать недруги. До этого вернуться из захолустного Криводольска в Петроград для возобновления научной и преподавательской работы профессору помогает В. Μ. Молотов. Позже председатель Совнаркома СССР приглашает главного героя в Кремль, знакомится с его научной гипотезой и обещает строительство института антропологии. Здесь же происходит встреча Плющова с И. В. Сталиным, который тоже поддерживает его работу.

Среди персонажей повести есть и другие исторические личности: русские писатели И. С. Тургенев и М. И. Михайлов, немецкий археолог Г. Шлиман (подробнее см. ниже), английский этнолог Э. Тэйлор, начальник дивизии Красной армии Н. А. Щорс, нарком просвещения А. В. Луначарский и др.

Такое обилие известных имен в повести критики единодушно признали неоправданным: «На… страницах появляются многие великие люди без всякой внутренней, художественной закономерности»(Штительман Μ.[Выступление на обсуждении повести В. Закруткина «Академик Плющов»] //Лит. Ростов.1941. Кн. 10. С. 309); «В повести автор обнаруживает явное пристрастие к изображению великих, известных людей. <…> …Все эти люди обрисованы бегло, и автор почти ничего не прибавляет к тому, что мы читали о них в книгах, журналах, газетах» (Максимов П.[Выступление на обсуждении повести В. Закруткина «Академик Плющов»] // Там же. С. 313); «Такое бесцеремонное обращение ко всяческим мировым именам не на пользу автору. Это ощущается как бессилие художника»(Кац Гр.[Выступление на обсуждении повести В. Закруткина «Академик Плющов»] // Там же. С. 322).

Язык повести не составляет для читателя никакого затруднения, потому что он за редким исключением шаблонен. —Языку повести критика уделила особое внимание. Прозвучали и положительные оценки: «Повесть… написана чистым, точным, выразительным литературным языком»(Наумов Л.«Академик Плющов» // Красное Приазовье. 1941. 17 янв. С. 4). Однако в основном критики неодобрительно отозвались о стиле автора, см., например: «Изобразительные средства автора бедны. Он не смущаясь пользуется старыми, давно стершимися, штампованными определениями, эпитетами, словосочетаниями»; «Автор не стесняется говорить серыми словами о давно всем известных вещах»(Штительман Μ.[Выступление на обсуждении повести В. Закруткина «Академик Плющов»]// Лит. Ростов.1941. Кн. 10. С. 310).

…«Кажется, с первого же дня своего появления в Криводольске… Плющов стал притчей во языцех». —Цитируется самое начало повести, глава 1 (с. 5).

…«Воздух напоен пьянящим запахом земли, влаги, лесных корней… от которого кружится голова». —Цитируется глава 3 повести (с. 114).

…«Сердце ее забилось в сладкой тревоге, проникшись ожиданием непознаваемого». —Цитируется глава 4 повести (с. 248).

С. 405.Молодой Плющов встречается с Генрихом Шлиманом, знаменитым впоследствии археологом — ученым, нашедшим Трою… — ШлиманГенрих (1822–1890) — знаменитый археолог–самоучка. Главный герой повести после исключения из университета устраивается репетитором к сыну живущего в Петербурге Г. Шлимана, затем становится его секретарем, принимает участие в раскопках Трои; вернувшись из путешествия по Африке и Южной Америке, вновь встречается с археологом.

…ставшим миллионером главным образом для того, чтобы иметь неограниченные средства для своих археологических изысканий. —Родившийся в семье бедного сельского пастора, Шлиман начал карьеру торговца, по собственной методике изучил многие иностранные языки, что позволило ему добиться успеха в торговых делах и к началу 1860–х гг. стать миллионером. Вскоре, мечтая о призвании ученого, он кардинально изменил свою жизнь, посвятив ее археологии.

Когда же вы прочитаете весь эпизод в повести, относящийся к Шлиману, вы убедитесь, что о Шлимане там рассказано не больше, а, может, даже меньше, чем в справочнике или энциклопедическом словаре — он должен быть открытием автора, а не эпизодическим силуэтом, скопированным из словаря. —Читателю повести сообщаются следующие биографические сведения о Шлимане: «Плющов знал, что Генрих Шлиман не получил почти никакого образования, что у него нет археологических знаний, что этот суетливый немец, сын полунищего пастора из Анкерсгагена, нажил несметный капитал путем хитрых торговых спекуляций» (с. 54). Сожаление о том, что интересный для читателя образ Шлимана не получил в повести полноценного художественного раскрытия, высказал и другой критик: «Большой интерес вызывает образ Шлимана… <…> И приходится только пожалеть, что этот образ очерчен слишком бегло, торопливо»(Семенов С.«Неровное дыхание»// Лит. Ростов.1941. Кн. 10. С. 299–300).

…жену Шлимана, прекрасную Софью, с оливковым лицом, с «большими черными глазами, окаймленными удивительно длинными ресницами»… —Цитируется глава 2 повести (с. 55).

Не беремся судить — историческое лицо эта Софья или нет… —При подготовке текста к публикации кто–то (вероятно, редактор) исправил эту формулировку, допускающую сомнение в реальности Софьи Шлиман, на утверждение: «Жена Шлимана — историческое лицо…»(ЛО.С. 12). Шлиман Софья (1852–1932) — гречанка, вторая жена Шлимана, принимавшая участие в его раскопках.

С. 406.Главный персонаж повести, академик Плющов, насколько мы догадываемся, создан из механической смеси образов нескольких великих ученых, реально существовавших. —Замысел произведения об ученом, по свидетельству самого автора, возник в годы его учебы в Ленинграде. В это время Закруткин познакомился с живущим и работающим в Новгороде профессором В. В. Передольским (1869–1936), археологом и антропологом, ставшим прототипом его главного героя: «Этот человек был одержим. В любое время года он бродил по берегам Волхова, отыскивая вымытые волнами каменные скребки, топоры, стрелы, черепки древних сосудов, искал захоронения времен Новгородской Руси. Вспоминая жизнь старика Передольского и по–своему домышляя ее, я в 1938–1939 годах написал, а в 1940 году напечатал большую повесть «Академик Плющов»» (Лауреаты России. Автобиографии российских писателей. Вып. 1. Μ., 1973. С. 422).

О том, что в судьбе и образе главного героя нашли отражение детали биографии и черты нескольких известных ученых, говорили многие критики, см.: «Созданный автором образ русского ученого, неутомимого исследователя, невольно заставляет вспомнить о замечательных русских путешественниках Миклухе–Маклае, Пржевальском, Козлове и других…»(Семенов С.«Неровное дыхание» //Лит. Ростов.1941. Кн. 10. С. 292); «Читая о нем, мы невольно вспоминаем о Тимирязеве, Павлове и других»(Максимов П.[Выступление на обсуждении повести В. Закруткина «Академик Плющов»] // Там же. С. 312); «Под именем Никиты Плющова можно иметь в виду сочетание… известных черт целого ряда крупнейших ученых»(Сретенский, профессор[Выступление на обсуждении повести В. Закруткина «Академик Плющов»] // Там же. С. 324).

В одном случае Плющов в повести похож на Тимирязева (хотя Тимирязев существует в повести и как самостоятельный образ)… — ТимирязевКлимент Аркадьевич (1843–1920) — ученый–естествоиспытатель, специалист по физиологии растений, один из первых в России пропагандистов идей Дарвина. В повести Тимирязев представлен как безымянный друг главного героя: они вместе учились в Санкт–Петербургском университете, были исключены из него за участие в студенческих волнениях, окончили курс экстерном, получили за дипломные работы золотые медали; затем некоторое время жили за границей, работали у известных ученых, побывали в гостях у Ч. Дарвина в Дауне, получили мировое признание. Несмотря на то что Тимирязев в повести нигде не назван по имени, он легко узнаваем по деталям биографии. Такой прием вызвал недоумение у одного из рецензентов: «Прием этот не соответствует тону серьезной повести. <…> В судьбах Плющова и Тимирязева много общего; участие последнего в повести под собственным именем было бы столь же органичным, как и дружба этих ученых»(Бегунов Μ.«Академик Плющов» // Знамя коммуны. 1941. 17 янв. С. 4).

…в другом эпизоде Плющов подобен И. П. Павлову… — ПавловИван Петрович (1849–1936) — физиолог, создатель науки о высшей нервной деятельности, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине 1904 г. В повести при разговоре с Молотовым Плющов говорит о «плющовской школе» (с. 367) и ее потребности в новых лабораториях. После этой встречи в Кремле при участии ученого начинается строительство Научно–исследовательского института новой антропологии имени Плющова. Институт расположен под Ленинградом, недалеко от Финского залива, на берегу озера; на его территории разместились «обезьяньи вольеры», главное здание с лабораториями, кабинетами, библиотеками и музеем. В эпизоде нашли отражение реалии биографии Павлова: «павловская школа» и биологическая станция, с 1920–х гг. строившаяся под Ленинградом, в Колтушах (с 1936 г. — Павлово), на берегу Колтушского озера.

В 1930–х гг. биостанция превратилась в огромный комплекс, научный городок с клубом, столовой, библиотекой, лабораториями, жилыми домами, помещениями для экспериментальных животных, обезьянником и др.; в разработке плана строительства принимал участие И. П. Павлов.

…а перед смертью он получает телеграмму, как Циолковский: «Знаменитому деятелю науки…» —Цитируется глава 6 повести (с. 415), финальный фрагмент, в котором перед смертью Плющов получает от Сталина телеграмму: «Знаменитому деятелю науки товарищу Никите Ивановичу Плющову… Примите мою благодарность за книгу и письмо, полное доверия к партии большевиков и советской власти. Желаю вам здоровья и дальнейшей плодотворной работы. Жму вашу руку. И. Сталин». Текст телеграммы почти дословно повторяет известное письмо Сталина, присланное Константину Эдуардовичу Циолковскому (1857–1935) незадолго до смерти изобретателя: «Знаменитому деятелю науки товарищу К. Э. Циолковскому. Примите мою благодарность за письмо, полное доверия к партии большевиков и Советской власти. Желаю Вам здоровья и дальнейшей плодотворной работы на пользу трудящихся. Жму Вашу руку. И. Сталин» (Правда. 1935. 17 сент. С. 1).

Возможно, что автор хотел таким путем создать синтетический образ великого советского ученого вообще. — В данной же повести это намерение не исполнилось… —Образ главного героя вызвал многочисленные замечания критиков: «Навряд ли стоит говорить о беспомощности и схематизме, которые вообще характеризуют образ Плющова…»(Серебрянский Μ.Не домысел, а недомыслие //ЛГ.1941. 23 марта. С. 5); «Облик Никиты Ивановича был бы значительно более ярок, если бы автор углубил и конкретизировал его характеристику как знаменитого ученого…»(Семенов С.«Неровное дыхание» //Лит. Ростов.1941. Кн. 10. С. 297); «В книге слабо показана богатая личность Плющова. Читатель должен верить автору на слово, что это гениальный ученый»(Штительман Μ.[Выступление на обсуждении повести В. Закруткина «Академик Плющов»] // Там же. С. 309).

Способ гоголевской Агафьи Тихоновны, желавшей для украшения жениха приставить ему нос от другого человека, а глаза взять от третьего, — редко дает положительные результаты; нам известен лишь один удачный литературный случай — у Гоголя. —Агафья Тихоновна Купердягина — героиня комедии Н. В. Гоголя «Женитьба» (1833–1841), купеческая дочь, занятая выбором жениха: «Уж как трудно решиться, так просто рассказать нельзя, как трудно. Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько–нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да пожалуй прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича, я бы тогда тотчас же решилась»(Гоголь Н. В.Собрание сочинений. Μ., 1936. С. 387; имеется в библиотеке Платонова:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 218).

С. 407.…в этой книге сделана попытка создать образ интеллектуального советского человека, довольно редкая попытка в нашей литературе. — Своей неудачей он научит других и сам научится. —Говоря о недостатках повести, критики сравнивали «Академика Плющова» с двумя известными произведениями, в центре которых — образ советского ученого: с романом Л. Леонова «Скутаревский» (1932) и с пьесой Л. Рахманова «Беспокойная старость» (1937; в этом же году на экраны вышел фильм по сценарию Рахманова «Депутат Балтики»). См.:Семенов С.«Неровное дыхание» //Лит. Ростов.1941. Кн. 10. С. 294; Обсуждение повести В. Закруткина «Академик Плющов» // Там же. С. 308, 312.

О теории антропологического воссоединения человечества (главной научной работе Плющова)… —Научная работа Плющова — теория антропологического воссоединения человечества — так описывается в повести: установив, что «антропологические признаки человека неотделимы от его общественной жизни» (с. 66) и что «форма черепа зависит от естественной, социальной истории народа» (с. 270), Плющов пришел к выводу о «природной общности человечества, разделенного историей на сотни разных народов» (с. 272). То есть «путь человечества направлен от разъединения в прошлом — к прекрасному гармоническому воссоединению в будущем» (с. 312), «а это значит, что сама природа неуклонно помогает и будет помогать большевикам…» (с. 340–341).

…автор изложил ее невнятно и поверхностно. —В повести фрагментарно сообщается о содержании научных работ героя, больше говорится об эффекте, ими произведенном: «Так, сидя в зулусском шалаше на берегу Конго, Плющов набросал в записной книжке строки, из которых выросло потом его знаменитое исследование, наделавшее в Европе столько шума…» (с. 66); «Он имел мировую известность. <…> Он был уверен, что отныне ни один антрополог земного шара не обойдется без того, чтоб в исследовании не упомянуть имя профессора Плющова» (с. 282). При этом устами коллеги–завистника в повести дается оценка теории, близкая последующим выводам критиков: «…эта теория… В ней, по сути дела, нет ничего марксистского… больше того: она не научна… это какая–то немощная компиляция…» (с. 352).

Изложение научной работы Плющова вызвало многочисленные замечания рецензентов: «…автор подчас путается даже в терминологии, говорит об этих теориях туманно, а иногда и противоречиво»(Семенов С.«Неровное дыхание» //Лит. Ростов.1941. Кн. 10. С. 297); «…горячо проповедываемые Плющовым антропологические взгляды ничего общего с подлинной наукой не имеют»(Оленич–Гнененко А.[Выступление на обсуждении повести В. Закруткина «Академик Плющов»] // Там же. С. 316); «Автор пользуется антропологией лишь как художественным «фоном»»(Жак В.[Выступление на обсуждении повести В. Закруткина «Академик Плющов»] // Там же. С. 326).

…автор заставляет руководителей партии и правительства высказываться о теории Плющова очень положительно. По нашему мнению, автор здесь поступил бестактно и наивно. —Речь идет об эпизоде, в котором Плющов встречается в Кремле со Сталиным и слышит от него лестный отзыв о своей книге: «Лет двадцать пять тому назад, в Восточной Сибири, я читал вашу книгу… «Проблемы современной антропологии»… <…> Книга важная и полезная…» (с. 372). На вопрос руководителя страны о новой теории Плющова Молотов отвечает: «Очень интересна и безусловно будет иметь исключительно серьезное значение…» (там же). Этот фрагмент вызвал насмешку Серебрянского: «Автор приписывает руководителям партии и правительства слова одобрения по поводу научной деятельности Плющова»(Серебрянский Μ.Не домысел, а недомыслие //ЛГ.1941. 23 марта. С. 5). Более определенно свое отношение к этому эпизоду Серебрянский высказал в первом варианте статьи: «Гораздо больше поражает, мягко выражаясь, та бестактность, с какой автор обращается к самым дорогим для нас именам, чтобы поддержать своего неудачного и абсолютно несостоятельного героя»(РГАЛИ.Ф. 1826. Оп. 1. Ед. хр. 41. Л. 74).

Автору, вероятно, известно, что существовала вульгарная социология. — Овульгарной социологии см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 610 наст. изд.

Здесь, в его изложении, мы имеем вульгарную антропологию. —Ср. с оценкой плющовской теории в статье Серебрянского: «…именно такой реакционной, ложной социологией как раз и является «новое слово» антрополога Плющова, сочиненного В. Закруткиным»(Серебрянский Μ.Не домысел, а недомыслие //ЛГ.1941. 23 марта. С. 5).

«ПЕСНИ И УСТНЫЕ РАССКАЗЫ РАБОЧИХ СТАРОЙ СИБИРИ»(с. 409). —ЛО.1941. № 11. С. 66–68. В разделе «Фольклор». Подпись:А. Климентов.

Датируется апрелем 1941 г. на основании выходных данных журнала (подписан к печати 31 мая 1941 г.).

Печатается по первой публикации.

Рецензируемое издание:

Песни и устные рассказы рабочих старой Сибири / сост. А. Гуревич. Иркутск: Областное издательство, 1940. 132 с. Тираж 5000. Цена 4 руб. 50 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

Автограф и машинопись рецензии не выявлены.

Сборник «Песни и устные рассказы рабочих старой Сибири» состоит из семи разделов: «Песни рабочих Западной Сибири», «Песни рабочих Забайкальской тайги о разгильдеевщине», «Песни рабочих енисейской тайги», «Песни рабочих Иркутской губернии», «Из революционного фольклора рабочих (сибирские записи)», «Песни и устные рассказы рабочих Витимо–Олекминской тайги», «Таежные сказки, пословицы и поговорки рабочих старой Сибири»; снабжен предисловием «От составителя сборника» и примечаниями. Адресата книги ее составитель А. Гуревич определил так: «…не только специалистам, но и педагогам, писателям, студентам, кружкам самодеятельности, литкружковцам» (с. 4).

Александр Вениаминович Гуревич (1905–1953) — литературовед, краевед, собиратель и исследователь фольклора. Свои первые фольклорные записи сделал еще в школьные годы, в 1929 г. окончил литературное отделение Иркутского государственного университета, уже во время учебы принимал участие в фольклорных экспедициях: «…он ежегодно выезжал в различные районы Восточной Сибири, встречался там с участниками рабочих забастовок, манифестаций, маевок, записывал от них песни, устные рассказы и другие жанры фольклора»(Кузьмина Л. П.Народное поэтическое творчество рабочих Сибири. Улан–Удэ, 1977. С. 49). Первая публикация Гуревича — «Баргузинские легенды и рассказы о декабристах» — появилась в книге под редакцией известного фольклориста Μ. Азадовского «Историко–литературные опыты» (Иркутск, 1930). В 1933 г. Гуревич возглавил фольклорную секцию Общества изучения Восточно–Сибирского края. Печатал статьи на страницах газет «Восточно–Сибирская правда», «Восточно–Сибирский комсомолец», журналов «Культурный фронт», «Новая Сибирь» и др. Был организатором и участником ряда экспедиций, в том числе по сбору рассказов о Ленских событиях. В конце 1930–х гг. подготовил сборники: «Устные рассказы и легенды о декабристах» (1937), «Стихи и легенды о Байкале» (1938), «Фольклор Восточной Сибири» (1938), «Восточная Сибирь в ранней художественной прозе» (1938), «Старый фольклор Прибайкалья» (1939. Т. 1; в соавторстве с Л. Е. Элиасовым), «Из песен сибирских партизан», «Русские сказки Восточной Сибири» (1939).

Выход некоторых сборников отметил журнал «Литературное обозрение». Одна из рецензий, неблагожелательная по тону, завершалась категоричным выводом: «В данном виде сборник не нужен «широкому кругу читателей»»(Куриленков В.«Восточная Сибирь в ранней художественной литературе» //ЛО.1939. № 1. С. 47). Выступая на совещании при журнале «Литературное обозрение» 10 декабря 1939 г., Гуревич назвал эту статью невежественной и посетовал на отсутствие внимания к фольклористам Сибири со стороны журнала: «Должен сказать, что, в частности, я нужной помощи со стороны «Литературного обозрения» не получил, хотя этой помощи ждал. <…> Меня поражает то обстоятельство, на страницах «Литературного обозрения» работе фольклористов Сибири не уделяется достаточного внимания. <…> Я хотел бы, чтобы сегодняшнее совещание помогло литературоведам и фольклористам в их работе на местах и в установлении общего контакта»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 5. Ед. хр. 163. Л. 6 об–8). В начале 1940 г. Гуревич выступил с докладом в фольклорной секции Союза советских писателей (см.: Образ Сталина в творчестве народов Восточной Сибири //ЛО.1940. № 2. С. 57. Подпись:Е. Ур.).Новое издание, подготовленное Гуревичем, получило положительную оценку в «Литературном обозрении» (см.:Гофман Э.«Русские сказки Восточной Сибири» //ЛО.1940. № 5).

Вскоре в списке книжных новинок появился сборник «Песни и устные рассказы рабочих старой Сибири» (подписан к печати 2 апреля 1940 г.; см. сообщение о нем:ЛО.1940. № 17, сдан в производство 26 августа 1940 г.). О выходе книги, ставшей «первой попыткой сконцентрировать рабочий фольклор дореволюционной Сибири», сообщил журнал «Историк–марксист»(Шейхет С.Хроника. Историческая наука в СССР. В краевых и областных издательствах ОГИЗА // Историк–марксист. 1940. № 9. С. 150). На страницах газеты «Восточно–Сибирская правда» литератор и переводчик А. Ольхон приветствовал издание сборника, назвав его «первым шагом к популяризации богатейших документов устного творчества сибирских рабочих» и «заметным событием в советской фольклорной литературе»(Ольхон А.Рабочий фольклор Сибири // Восточно–Сибирская правда. 1940. 2 ноября. С. 4). Автор другой рецензии, указав на некоторую «рыхлость» сборника и недостаточность комментария, увидел заслугу Гуревича в том, что «сборник впервые объединил разбросанный по разным местам материал и сделал его доступным широкому кругу читателей», он «дает возможность ощутить своеобразие, социальную остроту, познавательное значение рабочего фольклора Сибири… знакомит с его истоками и носителями»(Николаев Л.Отражение ленских событий в народном творчестве // Книга и революция. 1940. № 12. С. 48). Высокую оценку изданию дал сибирский поэт и переводчик И. Луговской: «Создана нужная книга, которая в значительной степени поможет знакомству с историей рабочего движения Сибири. В этом отношении она интересна не только для писателя, литературоведа, фольклориста, но и для массового читателя»(Луговской И.Нужная книга // Восточно–Сибирская правда. 1941. 8 янв. С. 4).

С. 409.Составитель сборника пишет в своем предисловии к книге, что «в наши дни рабочий фольклор является одним из основных разделов советской фольклористики». —Цитируется предисловие «От составителя сборника» (с. 3).

Теоретически это правильно, а практических результатов этого правильного положения немного. Сборников, посвященных творчеству русского рабочего класса, мало… —Отдельные исследования советских фольклористов, посвященные рабочей поэзии, появились еще в 1920–е — первой половине 1930–х гг., см., например, статьи:Соколов Ю.Песни фабрики и деревни // Вестник просвещения. 1925. Кн. 4;Зельцер В.У истоков фабричной поэзии // Литература и марксизм. 1928. № 5;Соболев П.Образ фабрично–заводского рабочего в песенном фольклоре XIX века // Литература и марксизм. 1930. № 2;Лозанова А. Н.Песня рабочих и крепостных // Резец. 1934. № 13, Фабрично–заводские песни крепостной России // Литературная учеба. 1935. № 7, 8, 9;Дмитриев С.Рабочий фольклор XVIII века // Литературное наследство. 1935. № 19–21;Дымшиц А.Основные вопросы исторического изучения фольклора фабрично–заводских рабочих // Натиск. Горький. 1935. № 8–9; Дооктябрьский рабочий фольклор // Литературная учеба. 1936. № 1. С середины 1930–х гг. выходят сборники, полностью или частично посвященные рабочему фольклору: «Фольклор фабрично–заводских рабочих: статьи и тексты» (Смоленск, 1934); «Песни Уральского революционного подполья» (Свердловск, 1935); «Были горы Высокой. Рассказы рабочих Высокогорского железного рудника о старой и новой жизни» (под ред. Μ. Горького, Д. Мирского. Μ., 1935); «Фольклор Восточной Сибири» (Иркутск, 1938) и др. В Сибири инициаторами изучения рабочего фольклора стали Μ. Азадовский и его ученик А. Гуревич.

…«Фольклористы–ученые и исследователи народного творчества пренебрежительно относились к песенному, сказовому рабочему фольклору — очень многое погибло — богатство и своеобразие устно–поэтического художественного слова рабочего класса». —Цитируется предисловие «От составителя сборника» (с. 3).

Фольклористы старой школы занимались почти исключительно крестьянским фольклором — По этой причине они упустили в вечное забвение то, что могло бы стать заслугой для любого фольклориста–ученого. —См. об этой проблеме в других исследованиях: «…фольклористика XIX и начала XX в. преимущественное внимание уделяла изучению фольклора крестьянского, деревенского; поэтическое же творчество городского населения не подвергалось ни сколько–нибудь систематическому изучению, ни даже собиранию. <…> Обычной аргументацией, оправдывавшей научное пренебрежение к пролетарскому фольклору, была ссылка на якобы полную нехудожественность, пошлость и грубость устного творчества «фабрики», на вредную, разлагающую роль последней в жизни устной поэзии…»(Соколов Ю. М.Фольклор фабрик и заводов // Русский фольклор. Учебник для высших учебных заведений. Μ., 1938. С. 430); «В задачи ранней русской фольклористики, дворянской по преимуществу, совершенно не входило собирание рабочей песни. Записывались главным образом произведения устного крестьянского творчества…»(Дымшиц А.Литература и фольклор. Μ. 1938. С. 98–99). Малоизученность рабочего фольклора и особая актуальность исследования Гуревича отмечены в другой рецензии на сборник: «Дореволюционная фольклористика, как известно, отрицала ценность устно–поэтического творчества рабочих. Верная своим классовым устремлениям, она изучала только то, что создавалось и бытовало в деревне, в крестьянской среде…»(Николаев Л.Отражение ленских событий в народном творчестве // Книга и революция. 1940. № 12. С. 46).

По примечаниям в конце книги видно, сколь много пришлось составителю привлечь и проработать материала, иногда трудно доступного. —В конце книги (с. 118–130) помещены примечания к каждому разделу. Здесь указаны источники первой публикации (газеты и издания XIX в., другие сборники, подготовленные Гуревичем), приводится паспорт каждого текста: кем, от кого, когда записана та или иная песня и ее варианты. О труднодоступности материалов Гуревич писал в предисловии: «Фольклорные тексты, которые от случая к случаю записывались отдельными собирателями народного творчества в старой Сибири, до сих пор были разбросаны в разных дореволюционных газетах, в изданиях, представляющих библиографическую редкость, вследствие чего и эти небольшие материалы по рабочему фольклору не могли быть использованы часто даже исследователями фольклора» (с. 3).

С. 410.«Одна из первых рабочих песен, — сообщается в книге (из работы А. Дымшица «Литература и фольклор»), — родилась именно в рудниках далекой Сибири. — Именно поэтому тот факт, что уральские горные заводы или рудники Сибири оказались колыбелями рабочего фольклора, не является случайным». —Цитируется раздел «Песни рабочих Западной Сибири» (с. 21). В сборнике источник цитирования указан в примечаниях: «Из статьи А. Дымшиц — «Из истории рабочего фольклора дооктябрьской эпохи», опубл. в сборнике А. Дымшиц — «Литература и фольклор», Μ. 1938 г., стр. 101–103» (с. 118).

ДымшицАлександр Львович (1910–1975) — критик и литературовед. Окончил литературный факультет Института истории искусств, после защиты кандидатской диссертации — научный сотрудник, а позднее заместитель директора Института русской литературы АН СССР (Пушкинский Дом). «Литература и фольклор» (1938) — первый сборник его статей, в которых ученый поставил ряд теоретических вопросов об истоках рабочего фольклора. «Выводы А. Дымшица имели большое значение для сибирских фольклористов: они нацелили их на активизацию поисковой и исследовательской работы»(Кузьмина Л. П.Народное поэтическое творчество рабочих Сибири. Улан–Удэ, 1977. С. 51).

Ранняя, может быть, самая первоначальная песня русских рабочих была сложена, видимо, еще в XVIII веке, в эпоху крепостного права. —См. об этом в сборнике: «Так, интереснейшая песня о тяжких горных работах известна нам в трех вариантах. <…> Песня эта сложилась в крепостную эпоху, по всей вероятности даже в XVIII в. И затем благодаря своему яркому содержанию — изображению процессов горных работ, повседневной жизни рудника, трудностей и тяжелых переживаний горнорабочего крепостной эпохи — могла держаться в памяти и быть любимой производственной песней целого ряда поколений» («Песни рабочих Западной Сибири», с. 7).

О, се горные работы! — Как ударят на работы. —Цитируется песня о Змеиногорском руднике («Песни рабочих Западной Сибири», с. 7–8).

С. 411.Во втором разделе книги напечатаны песни рабочих забайкальской тайги о разгильдеевщине… —Второй раздел книги называется «Песня о Разгильдееве как исторический источник изучения положения рабочих на Нерчинских заводах» (с. 30).

…Как в недавних–mo годах, / На Карийских промыслах — Инженер–от был он горный, / Разгильдеев сам! —Цитируется песня «Быль» поэта–каторжанина Ф. М. Мокеева («Песни рабочих Забайкальской тайги о разгильдеевщине», с. 38). См. о ней в книге: «Песня описывает подробно… страшное и памятное для каторги время, когда еще каторжане находились в заведывании горного начальства и когда управляющим на Каре был горный инженер Разгильдеев…» (с. 39).

Этот инженер Разгильдеев был каторжным кнутобойцем и палачом рабочих (а перед петербургской властью — угодливым холуем и хвастуном). Достаточно сказать, что в одну зиму на Карийских золотых промыслах умерло 1082 рабочих из общего числа 4560 человек. — РазгильдеевИван Евграфович (1811–1864) — горный инженер. В 1852–1856 гг. начальник Нерчинских заводов, ввел круглосуточную работу на рудниках и с помощью жестких мер добился существенного увеличения ежегодной добычи золота. После расследования привлечен к суду, но благодаря заступничеству губернатора Восточной Сибири Н. Муравьева–Амурского был оправдан.

См. данные, приведенные в рецензируемом сборнике: «Мокеев довольно верно передал тон донесений Разгильдеева, в одном из которых… сказано: «возвратясь из Петербурга на Карийские золотые промыслы, — писал он Муравьеву, — я, к сожалению, нашел, что рабочая команда на здешних промыслах, постигнутая во время зимы эпидемическою тифозною горячкою, потеряла много сил, вследствие чего и зимние промысловые работы были значительно ослаблены». По смете на 1851 г. на добычу 110 пуд. золота исчислено рабочих с присматривающими за ними — 4560 чел. <…> В настоящее время считается на промыслах до 3478 чел.». Следовательно, убыло 1082 годовых работника» (с. 38).

Вот еще дополнительная характеристика Разгильдеева: он взялся «утроить или учетверить количество добывавшегося на Каре золота, с тем непременным условием, чтоб его не стесняли в его действиях». Разгильдеев добился увеличения добычи золота, но «он забил плетью и розгами, в один год, до двух тысяч человек». —Цитируется фрагмент, посвященный Разгильдееву: он взялся «утроить или учетверить количество добывавшегося на Каре золота, с тем непременным условием, чтоб его не стесняли в его действиях, и действительно добившийся этого блестящего результата, но какою ценой?.. По преданию и по рассказам очевидцев, так как это было весьма недавно, он забил плетью и розгами, в один год, додвух тысяччеловек, так что каждый раз, когда ссыльные шли с работ в тюрьмы, то непременно несли на носилках несколько трупов товарищей, засеченных на разрезе» (с. 39).

…Как на дубе на высоком — В даль родимую глядишь? —Цитируется песня «Как на дубе на высоком…» (с. 39).

В образе сокола песня изображает ссыльного, который затем умирает от тоски по родине. —См. об этой песне в книге: «В этой песне под видом сокола изображен ссыльный, тоскующий по родине и в конце концов от тоски умерший. Когда ее поют много голосов, хорошо спевшихся, она производит потрясающее впечатление…» (с. 39).

С. 412.…Еле движет тело старое / Он неровною стопой. —Цитируется песня «Горнорабочий после освобождения» (с. 42).

…Нет, способности мышления — И невежество спасением / Послужило для него… —Цитируется песня «Горнорабочий после освобождения» (с. 43).

Это, конечно, уже не фольклор: песня принадлежит перу народного поэта Масюкова, но это произведение родилось непосредственно из фольклора. —Сведения о том, что эта песня принадлежит Масюкову, содержатся в примечаниях в конце сборника: «Текст был опубликован в одной из газет старой Сибири с кратким примечанием от редакции: «Нам доставлена рукопись, принадлежащая перу народного поэта Масюкова, уроженца Забайкалья, видевшего собственными глазами царивший в освободительное время ужасный произвол и много вынесшего от тогдашних властей за свои обличительные стихотворения, которые он распространял среди знакомых. Для составления исторического очерка о крепостном праве в Забайкалье эти стихи могут послужить ценным материалом»» (с. 120).МасюковПорфирий Федорович (1848–1903) — поэт–самоучка. Работал на Карийских золотых приисках, печатался в газетах, получил широкую известность в Забайкалье и Приамурье. В 1894 г. в Благовещенске был издан сборник его стихов «Отголоски с верховьев Амура и Забайкалья» (в 2 т.).

Трагедии на Лене посвящен самый большой раздел книги — «Песни и устные рассказы рабочих Витимо–Олекминской тайги». Трагедия эта произошла уже в XX веке, в 1912 году, но по жестокости, гнусности, холодной расчетливой организованности она превзошла действия палача–кустаря Разгильдеева. —Речь идет о трагических событиях 4(17) апреля 1912 г., когда на приисках Ленского золотопромышленного товарищества правительственные войска расстреляли бастующих рабочих, в результате чего погибло около двухсот человек. В книге приводится цитата из большевистской газеты «Звезда» 1912 г.: «Трудно оставаться хладнокровными перед этой отвратительной по своей азиатской жестокости и бессмысленности бойней, трудно сдержать крик негодования перед грудой «невинно убиенных» и искалеченных русских рабочих, вся вина которых в том, что они мирными законными путями добивались сносного человеческого существования» («Песни и устные рассказы рабочих Витимо–Олекминской тайги», с. 62).

Материалы седьмого раздела «Песни и устные рассказы рабочих Витимо–Олекминской тайги» (с. 62–109) ранее частично публиковались в сборнике «Фольклор Восточной Сибири» (Иркутск, 1938), а также в «Известиях Иркутского государственного научного музея» (1937. № 2) со статьей Гуревича «Фольклор ленских рабочих — в программу работ фольклористов». Призыв исследователя поддержал известный фольклорист Ю. Соколов: «А. В. Гуревич совершенно прав, когда приглашает заняться розысками песен и рассказов о ленской трагедии 1912 г. не только восточно–сибирских фольклористов, но и фольклористов всего СССР, так как рабочие ленских приисков были из разных губерний старой России и после расстрела многие уехали к себе на родину»(Соколов Ю. Μ.Русский фольклор: учебник. Μ., 1941. С. 452).

Важность раздела «Песни и устные рассказы рабочих Витимо–Олекминской тайги» подчеркивалась в других рецензиях на книгу: с ним необходимо «познакомиться… в первую очередь каждому партийному работнику, так как ленский фольклор по своей силе прежде всего материал для пропагандиста, художественная иллюстрация к одной из страниц истории партии»(Ольхон А.Рабочий фольклор Сибири // Восточно–Сибирская правда. 1940. 2 ноября. С. 4); «Наиболее ценной частью сборника является большой раздел о творчестве рабочих Витимо–Олекминской тайги, содержащий песни и рассказы о ленском расстреле. Эта тема долгое время выпадала из работ фольклористов, и из того цикла рассказов, легенд и песен, который породили ленские события, пока собрано, к сожалению, немного. Все, что удалось записать А. Гуревичу, приводится в сборнике»(Николаев Л.Отражение ленских событий в народном творчестве // Книга и революция. 1940. № 12. С. 47).

В этой части книги приведены главным образом устные рассказы о ленском расстреле. —Отдельный подраздел книги так и называется: «Устные рассказы о ленском расстреле» (с. 74–109). Здесь приведены записи воспоминаний рабочих, участников ленских событий, — девять рассказов. См. о них в другой рецензии: «Рассказы записывались в недавние годы — в 1935–1937, — т. е. спустя 25 лет после ленской забастовки; время не стерло их красок, голоса рабочих продолжают звучать как документы огромной обличительной силы»(Николаев Л.Отражение ленских событий в народном творчестве // Книга и революция. 1940. № 12. С. 47).

…мы получили тот вид трагической, крайне лаконичной и точной прозы, который имеет родство с работой Пушкина о Пугачеве. —Речь идет об исторической монографии Пушкина «История Пугачева» («История Пугачевского бунта», 1833–1834).

В последнем разделе книги приводятся некоторые таежные сказки, пословицы и поговорки рабочих старой Сибири. —В восьмой раздел «Таежные сказки, пословицы и поговорки рабочих старой Сибири» вошли пословицы, поговорки и три сказки: «Золото искал — как из ящика брал», «Самоход и деваха», «Золотая картечь».

Особенно хороша сказка «Золотая картечь». В ней таится мысль о необходимости и неизбежности народной справедливости, о том, что при нужде народ сумеет расправиться с хищниками картечью, сделанной из золота — которое столь уважают хищники и эксплуататоры. —В сказке «Золотая картечь» (с. 113–116) повествуется о двух золотоискателях, один из которых планирует потратить добытое золото на торговлю, другой — на помощь безногому и угощение «всей братии». «Дурак, — думает о нем первый. — Зачем ему тогда и золото» (с. 115). Стреляет он по уснувшему другу и забирает его долю. Но спустя время выживший находит алчного приятеля и убивает его из берданки. «Стали врачи пулю вытаскивать, а там вместо пули да золотая картечь. Говорят, врачи чуть из–за нее не подрались» (с. 116). Мысль о «неизбежности народной справедливости» Платонов подчеркивал и в сказах П. Бажова, см.: «…добро природы дается лишь в добрые, рабочие руки; в руках врагов и хищников народа это добро может находиться лишь временно и ненадежно» (наст. изд., с. 333).

В будущем же, как известно, золото может быть употреблено и на другие надобности — на постройку общественных уборных. —Отсылка к статье В. Ленина «О значении золота теперь и после полной победы социализма» (1921): «Когда мы победим в мировом масштабе, мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира. Это было бы самым «справедливым» и наглядно–назидательным употреблением золота для тех поколений, которые не забыли, как из–за золота перебили десять миллионов человек…»(Ленин В. И.Полн. собр. соч. Т. 44. Μ., 1974. С. 225–226).

С. 412–413.Сборник А. Гуревича — ценная и полезная книга, если признать ее, как пишет автор, «первой попыткой», если понять, что работа составителя была кропотлива и трудна. Мы понимаем также, что в сборнике помещена лишь небольшая часть рабочего фольклора дореволюционной Сибири, несмотря на попытку автора собрать его возможно полнее. —См. в предисловии «От составителя сборника»: «Настоящий сборник — первая попытка обобщить в одной книге как можно полнее рабочий фольклор дореволюционной Сибири. Конечно, сборник не претендует на исчерпывающую полноту, так как библиографирование рабочего фольклора в Сибири начато сравнительно недавно, и многое еще при последующей работе, особенно с газетами и архивными материалам, будет дополнительно обнаружено» (с. 4).

С. 413.Надо только отнестись серьезно и ответственно к таким заявлениям, как «первая попытка обобщить» или — «несомненно, собиратели фольклора… продолжат начатый сбор рабочего фольклора» и т. п. —Цитируется предисловие «От составителя сборника» (с. 4).

МЕРИ МЕЙП ДОДЖ «СЕРЕБРЯНЫЕ КОНЬКИ, ИЛИ ХАНС БРИНКЕР»(с. 414). — Публикуется впервые.

Источники текста:

Автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 435. Л. 1–13. Подпись:Ив. Драбанов).

Машинопись с правкой М. Ал. Платоновой(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 436. Л. 1–7).

Датируется маем 1941 г.

Печатается по автографу.

Рецензируемое издание:

Додж Мери Мейп.Серебряные коньки, или Ханс Бринкер / пер. с англ. М. И. Клягиной–Кондратьевой; рис. К. Клементьевой. Μ.; Л.: Детиздат, 1941. 237 с. Тираж 50 000. Цена 5 руб. 25 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.).

Статья предназначалась для журнала «Детская литература», на первом листе автографа стоит помета для машинистки: «Дет<ская> Лит<ература> 2 экз<емпляра>». Сохранился один экземпляр машинописи (вероятно, редакционной: каждая страница имеет специальную помету «нп» в верхнем левом углу), не первый. Книга «Серебряные коньки, или Ханс Бринкер» была подписана к печати 10 февраля 1941 г. Статья Платонова могла планироваться в шестом номере «Детской литературы»: две его предыдущие статьи в «Детской литературе» были опубликованы в четвертом номере, но пятый номер (подписан к печати 19 июня 1941 г.) оказался последним — в связи с начавшейся Великой Отечественной войной выпуск журнала был прекращен.

Автограф выполнен чернилами; после названия статьи помещена информация о рецензируемой книге. Машинопись содержит исправления ошибок машинистки и позднюю правку М. Ал. Платоновой.

При подготовке текста к публикации в настоящем издании исправлена пунктуация в названии рецензируемого произведения: «Серебряные коньки или Ханс Бринкер» на «Серебряные коньки, или Ханс Бринкер»; устаревшая орфографическая норма заменена на современную: «сантиментально», «сантиментального» и «сантиментализма» — на «сентиментально», «сентиментального» и «сентиментализма».

Мери Мейп Додж (1838–1905) — американская писательница и издатель детских книг и журнала. «С 1873 г. издавала популярный детский журнал «Св. Николай» (St. Nicolas). <…> Оказала большое влияние на американскую детскую литературу. Наиболее популярное произведение Додж «Серебряные коньки»… Сюжет повести разворачивается на фоне географического и бытового описания Голландии»(ЛЭ,3). На русском языке повесть в сокращенном виде и под названием «Серебряные коньки» издавалась несколько раз: в переводе С. Г. Займовского в 1911, 1912, 1922 и 1927 гг.; Μ. Хомутовой в 1934 г.

В Детиздате повесть вышла в новом переводе и без сокращений. «Литературная газета» отозвалась на это издание рецензией, автор которой подчеркивает познавательное значение книги, знакомящей детей с Голландией, «ее историей и достопримечательностями», что делает повесть «полезной современному школьнику»; отмечает, что книга нравится детям, и говорит почему: «Дети любят ее потому, что она «насквозь» эмоциональна», но считает вдумчивую обработку текста и сокращения, которые были сделаны в предыдущих переводах, необходимыми — например, изъятие «нелепой истории с бандитами, напавшими ночью в гостинице на компанию путешествующих школьников», и некоторых исторических сведений; критически отзывается о качестве нового перевода(Игнатова Т«Серебряные коньки» //ЛГ.1941. 25 мая. С. 4). Автор другой рецензии на повесть, И. Ширяев, сделал акцент на воспитательном значении ее образов, прежде всего Ханса Бринкера: «На его примере юный читатель будет учиться умению преодолевать трудности, в борьбе с которыми формируется и закаляется характер»(Ширяев И.Повесть о воспитании характера//Что читать. 1941. № 10. С. 39; подписан к печати 23 мая 1941 г.); подчеркнул патриотический характер повести: история героев «дана на фоне общественной и культурной жизни Голландии первой половины XIX в. Тогда в голландском народе еще были живы героические традиции эпохи борьбы Нидерландов за свою независимость. <…> В книге много рассказывается о героическом прошлом» (там же).

С. 414.Общеизвестным нравоучительным произведением можно назвать «Хижину дяди Тома». — «Хижина дяди Тома»(1852) — роман американской писательницы Гарриет Бичер–Стоу (1811–1896), направленный против рабовладения в Америке. В СССР издавался неоднократно; очередное издание вышло как раз в 1941 г., одновременно с повестью «Серебряные коньки».

…И сквозь магический кристалл — Еще неясно различал. —Неточно цитируется глава 8 строфа L романа в стихах Пушкина «Евгений Онегин»; в источнике: «И даль свободного романа /Ясквозь магический кристалл / Еще не ясно различал».

С. 415.«Много лет тому назад — на берегу замерзшего канала в Голландии». —Цитируется глава I «Ханс и Гретель» (с. 3).

…он упал на работе, повредил себе мозг и заболел безумием. —О болезни Ханса Бринкера в повести сказано: «…упал с подмостков, и его, бесчувственного, принесли домой. С тех пор он уже не работал; хотя он и остался жив, но потерял разум и память» (глава II «Голландия», с. 13).

…«эти верные счастливые супруги» «много лет безбедно живут в Амстердаме»… —Цитируется глава XLVIII «Заключение» (с. 236).

…«самая веселая и нежная маленькая женушка в Голландии»… —Цитируется глава XLVIII «Заключение» (с. 237).

Автор — англичанка… —Автор повести Мери Мейп Додж — американка.

Голландия — страна гидротехники. —Платонов обращает особое внимание на то, что в истории Голландии было важно лично для него: мелиорация, гидротехника — область его собственных интересов и деятельности в первой половине 1920–х гг.

С. 416.«Прелестная Катринка! — час этот показался ему самым мрачным в жизни». —Цитируется глава III «Серебряные коньки» (с. 18).

…«уже не такая веселая — не порождая более глубокой музыки». —Цитируется глава XLVIII «Заключение» (с. 235).

С. 417.«Много лет назад — начнется ужасное наводнение». —Цитируется глава XVIII «Друзья в беде» (с. 90–91).

«Петр — прозвище Великого». —Цитируется глава XXVII «Принц–купец и сестра–принцесса» (с. 137).

Л. САВЕЛЬЕВ «СЛЕДЫ НА КАМНЕ»(с. 419). — Публикуется впервые.

Датируется маем 1941 г.

Печатается по автографу(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 434. Л. 1–10. Подпись:Ф. Человеков).

Рецензируемое издание:

Савельев Л. С.Следы на камне / науч. ред. акад. В. А. Обручева. Μ.; Л.: Детиздат, 1941. 240 с. Тираж 25 000. Цена в переплете 7 руб. 40 коп. (Ссылки в примечаниях даются по этому изданию.)

В автографе ниже заглавия указаны краткие выходные данные рецензируемого издания. Платонов сначала хотел закончить рецензию фрагментом «Далее, где излагается история живых организмов — огромный научный материал в живописную картину» (наст. изд., с. 422), но потом зачеркнул подпись «Ф. Человеков» и дописал еще четыре абзаца. Машинописи рецензии не выявлены. Рецензия могла предназначаться для журнала «Детская литература», издание которого прекратилось после № 5 (подписан к печати 19 июня 1941 г.) в связи с началом Великой Отечественной войны.

Леонид Савельевич Савельев (наст. фамилия Липавский; 1904–1941) — прозаик, поэт, детский писатель. Окончил факультет общественных наук Петроградского университета (1922), изучал санскрит в Институте живых восточных языков, стал автором нескольких лингвистических работ. Преподавал обществоведение в школах, в 1923–1926 гг. работал воспитателем в школе для трудновоспитуемых детей. Книги для детей начал писать с середины 1920–х гг.: «Очень быстро Савельев определился именно как писатель для детей и, что не менее важно, как зачинатель многих новых и важных для детской литературы тем. Он знакомит ребят с эпизодами революционной борьбы, рассказывает об Октябрьской революции, о Ленине. Потом переходит к событиям военной истории, к истории первой мировой войны, а затем к оборонной теме, к теме защиты Родины» (Ленинградские писатели–фронтовики. 1941–1945 / авт. — сост. В. Бахтин. Л., 1985. С. 312). В 1920–1930–е гг. выходят исторические, военные и научно–популярные книги Л. Савельева для детей: «Немые свидетели» (1927), «Охота на царя» (1928), «Взрыв во дворце» (1930), «Ночь съезда Советов» (1930), «Часы и карта Октября» (1930), «На земле, на воде, в воздухе» (1936), «Штурм Зимнего» (1937), «Будущим бойцам» (1939), «Рассказы об артиллерии» (1941) и др. С 1940 г. Савельев — член редколлегии детского журнала «Костер», на страницах журнала печатаются его очерки (некоторые в соавторстве с Н. Никифоровым), см.: Снаряд с иглой и снаряд с пороховой ленточкой // Костер. 1939. № 2; Танки // Костер. 1940. № 11; Артиллерия // Костер. 1940. № 12; Боевые порядки // Костер. 1941. № 2 и др. Свои взгляды на детскую литературу Савельев изложил в докладе на совещании по вопросам трудового и военного воспитания детей, состоявшемся 23–25 января 1941 г. в ЦК ВЛКСМ: «Для ребенка, хотя бы самого практически настроенного, нужно издавать интересную книгу, а интересная книга — это художественная книга. <…> Нельзя взять научную книгу или учебник и, пользуясь тем же ходом мыслей, переводя ее в более простой стиль, сделать хорошую книгу. Невозможно. <…> …Когда речь идет о научно–популярной книге, — такую книгу необходимо строить лирично. <…> Без личного отношения не может быть создана ни одна книга»(Савельев Л.Четыре вопроса //ДЛ.1941. № 2. С. 35, 36).

Книга «Следы на камне», рассказывающая о возникновении Земли, материков и океанов, рек и гор, вулканов и ледников, о развитии живых организмов, состоит из пяти частей: «Рождается Земля», «Загадка гор», «Первые жители Земли», «История ящеров», «Появился человек». В ее основу положен переработанный и дополненный перевод книги американского писателя У. Максвелла Рида «Земля для Сэма» (The Earth for Sam, 1929). Первое издание на русском языке появилось в 1936 г. Книга вышла с именем У. Максвелла Рида на титуле, под редакцией В. А. Обручева, в переработке Л. Савельева. О работе по адаптации текста для советских читателей сообщалось в предисловии к первому изданию: «…значительные пробелы, касающиеся истории Земли, карты распространения суши и моря в разные эпохи, иллюстрирующие геологическую историю только Америки, и наконец само изложение потребовали коренной переработки текста. В процессе научного редактирования книги академиком В. А. Обручевым и профессором Н. Я. Яковлевым были внесены значительные дополнения, заменены некоторые рисунки и почти все карты. Л. Савельевым значительная часть книги написана заново с использованием новых материалов, остальная часть текста переработана» (Максвелл Рид УСледы на камне: история земли и жизни на ней. Л.; Μ., 1936. С. 3–4). Издание 1941 г. вышло дополненным и частично переработанным. На титуле вместо американского автора теперь был указан Л. Савельев.

Оба издания критика встретила одобрительно. Книга 1936 г. включалась в многочисленные рекомендательные списки литературы по геологии и эволюционной теории; главным ее достоинством называлось удачное сочетание «строгой научности и популярности изложения»(Зубков В.Что читать по геологии // Что читать. 1937. № 5. С. 74). Второе издание появилось в феврале 1941 г. (см.: Книжная летопись. 1941. № 8 (23 февр.). С. 36), попало в список новых книг «Литературного обозрения» (№ 5; подписан к печати 4 апреля 1941 г.) и до начала войны получило несколько откликов в печати. Авторы статей вновь отметили воспитательное и образовательное значение книги, увлекательность формы и ценность научного содержания: «Физика, геология, палеонтология, ботаника, зоология, археология, лингвистика и другие науки привлечены для показа процесса развития жизни на земле»(Поспелов А.История природы // Что читать. 1941. № 7. С. 40); «Книга предоставляет читателю прочные, фундаментальные сведения о прошлом Земли…»(ПисаржевскийO. Человек–великан // Известия. 1941. 5 июня. С. 4); «…она многому учит не только читателя, но и писателей. С ее помощью настежь открылась дверь в кабинет ученого; в полный рост встала мощь и глубина человеческого ума, проникшего в тайну прошлого нашей планеты»(Баранов Л.Л. Савельев «Следы на камне» //ЛО.1941. № 11. С. 58).

Особое внимание рецензенты второго издания уделили роли Л. Савельева в подготовке книги, правда, по–разному оценив степень оригинальности русскоязычной версии и обоснованность замены автора (см.:Емельянова Н.«Следы на камне» //ЛГ.1941. 27 апр. С. 4;Баранов Л.Л. Савельев «Следы на камне» //ЛО.1941. № 11. С. 59). При этом критики единодушно признали талант писателя–популяризатора, его способность «передать убежденность автора и многих ученых–геологов, стоящих за ним», в верности научных выводов: «Это как бы своеобразный палеонтологический Брем, со своим отношением к тому или другому животному. Иногда кажется, что он наблюдал их в какой–нибудь «Плутонии». Вот в таком личном отношении автора ко всякому проявлению жизни на земле и кроется успех — то хорошее впечатление, которое оставляет книга»(Емельянова Н.«Следы на камне» //ЛГ.1941. 27 апр. С. 4). В адрес Савельева были высказаны и замечания — за порой торопливый и упрощенный рассказ о труде ученых: «Читатель не видит реальных трудностей, которые в огромном числе преодолевали, разбирая летопись Земли, ученые…»(Писаржевский О.Человек–великан // Известия. 1941. 5 июня. С. 4), за отсутствие единого стиля, местами недостаточно полное и увлекательное изложение научных гипотез(Баранов Л.Л. Савельев «Следы на камне» //ЛО.1941. № 11. С. 58).

С. 419.Академик Обручев говорит в предисловии к книге Л. Савельева: «Разнообразные пласты земной коры представляют собою огромный архив — минувших времен». —Цитируется предисловие (с. 3) за подписью В. А. Обручева.ОбручевВладимир Афанасьевич (1863–1956) — русский ученый, геолог, географ, путешественник, академик Академии наук СССР (1929); автор популярных фантастических романов «Плутония», «Земля Санникова», «которые в художественной форме знакомят читателя с геологической историей нашей планеты, с историей развития жизни на земле»(Янишевский Е.Академик Владимир Афанасьевич Обручев // Что читать. 1938. № 8. С. 83).

Но вот произошло «страшно редкое в жизни вселенной событие»… —Цитируется часть 1, «Глава первая, о том, как Солнце встретилось с неизвестной звездой и как от этой встречи родилась Земля» (с. 7).

…неизвестная звезда прошла столь близко от Солнца, что, в силу тяготения, вызвала из Солнца огромную волну солнечной материи, из которой (из материи) впоследствии образовались все планеты, все окружение Солнца. —В книге излагается гипотеза английского физика и астронома Джемса Г. Джинса (1877–1946) о происхождении Земли, согласно которой планеты образовались в результате распада приливной волны, вырванной из Солнца другой звездой при их сближении. См. изложение этой гипотезы в книге Джинса: «…приближение Солнца к гораздо более массивному телу вызвало грандиозные приливы в огненной солнечной атмосфере. <…> …Хребет приливной волны отрывается от солнечной поверхности. Но звезда не сталкивается с Солнцем; продолжая свой криволинейный путь, она начинает удаляться. Громадная приливная волна, оторвавшаяся от Солнца, повисает в пространстве и сгущается в капли. Эти капли — наши планеты. Сближение двух звезд породило потомков, одним из которых является наша маленькая Земля»(Джинс Дж. Г.Движение миров. Μ., 1933. С. 46, 122). С гипотезой Дж. Джинса Платонов был знаком (см. примеч. к повести «Ювенильное море (Море юности)»:Сочинения, 4(1).С. 607).

…где теперь та звезда, виновница рождения Земли?.. Мы не знаем сейчас этого. Наверно, мы когда–нибудь это узнаем». —Цитируется часть 1, «Глава первая, о том, как Солнце встретилось с неизвестной звездой и как от этой встречи родилась Земля» (с. 8).

…возможно, мы никогда этого не узнаем — этой звезды, вырвавшей из Солнца часть его вещества, может быть, никогда не существовало. — И хотя эта гипотеза одна из новейших — нельзя сказать, что она самая истинная и совершенно доказанная. —В 1920–1930–е гг. «катастрофическая» гипотеза Дж. Джинса, придя на смену известной эволюционной гипотезе И. Канта и П. Лапласа (о происхождении Солнечной системы из газовой туманности), приобрела особую популярность; на русском языке вышли книги английского ученого: «Вселенная вокруг нас» (1932), «Движение миров» (1933). Позже была доказана несостоятельность гипотезы Джинса. Некорректность изложения в книге «Следы на камне» одной из версий происхождения Солнечной системы отметил и другой рецензент: «В изложении геологического материала имеются ошибки. Так, говоря о происхождении Земли, автор некритически излагает теорию английского ученого–идеалиста Джинса, выдавая ее за единственно научное решение вопроса» (Как приступить к чтению по геологии // Что читать. 1938. № 3. С. 85. Подпись:Д. В–ин).

С. 419–420.…да и всегда ли было спокойно наше Солнце? — оно однажды могло исторгнуть из себя столь могучий и дальнодействующий протуберанец, вещество которого уже не возвратилось обратно… — Протуберанец —извержение на поверхности Солнца раскаленных газов, подымающихся в виде языков, выступов(Ушаков).«Огромные фонтаны пламени, называемые «протуберанцами», там и сям бьют над солнечной поверхностью… <…> Некоторые совершенно отделяются от Солнца на высоту сотен тысяч километров, причем все время меняют свои формы…»(Джинс Дж. Г.Движение миров. Μ., 1933. С. 39).

С. 420.Все планеты нашей Солнечной системы, наконец, могли быть наследниками второго солнца, ибо большинство звезд нашей галактической системы, как известно, двойные. — Двойные звезды —две звезды, обращающиеся по эллиптическим орбитам вокруг общего центра масс под действием сил тяготения. О количестве двойных звезд см. в работах разного времени: «Как только удается более или менее подробно исследовать какую–нибудь группу звезд, всегда оказывается, что число двойных очень велико»(Джинс Д.О происхождении двойных звезд // Новейшее учение о происхождении мира. Μ., 1924. С. 41); «…точное количество двойных звезд и их доля в общем числе звезд неизвестны. Известно только, что их не менее десятка процентов. Некоторые оценки приближаются к 80–90%»(Липунов В. Μ.В мире двойных звезд. 2–е изд. Μ., 2009. С. 6).

Мы хотели указать, что изложение одной лишь гипотезы о происхождении Земли, вместо нескольких — обедняет книгу. —Избирательность книги в изложении научных гипотез отметил и другой ее рецензент: «Автор и консультанты отобрали, в большинстве случаев, из нескольких гипотез ту, которая более геологична, и лишь изредка знакомят с разнообразием ученых мнений на явления в истории Земли»(Баранов Л.Л. Савельев «Следы на камне» //ЛО.1941. № 11. С. 58).

…«Ни солнца, ни звезд в те времена никогда не было видно. — Часто падающие звезды попадали в (первобытный) океан. — только теперь могла появиться на Земле жизнь». —Цитируется часть 1, «Глава третья, о том, как появились океаны, материки, реки и озера» (с. 10). Пояснение в скобках принадлежит Платонову.

Кратко, но отчетливо сообщается в книге о разных способах измерения геологического времени… —В книге рассказывается о трех способах измерения возраста Земли: о солевых, урано–свинцовых и геологических «часах». Первый способ измерения — по содержанию соли в океане (изначально пресноводном): «Миллион лет назад в воде океана было растворено меньше соли, чем теперь, вода океана была не такой соленой; через миллион лет она будет еще солонее, чем сейчас. Вот этими… «солевыми», часами можно воспользоваться для того, чтобы вычислить, сколько лет уже идет посолонение океана» (с. 12). Другой способ связан с тем, что уран со временем превращается в свинец: «Достаточно сравнить количество свинца, произошедшего из урана, с количеством оставшегося урана, чтобы высчитать, сколько миллионов лет лежал тут уран» (с. 13). И наконец — измерение по «геологической пыли», по толщине наслоений в земле, но такие часы «отличаются одним недостатком: в разных местах и в разные времена они идут неодинаково» (с. 14).

…ведется дальнейший рассказ — «о великом архиве, который находится у нас под ногами»… —Цитируется название одной из глав в первой части: «Глава шестая, рассказывающая о великом архиве, который находится у нас под ногами» (с. 15).

С. 420–421.…в котором книгой служит сама Земля «с ее отложившимися один поверх другого пластами», словно страницами этой книги. Земля — все записала; человечество учится все более правильно читать ее глубокие, полные тайного смысла знаки и печати. —Цитируется часть 1, «Глава шестая, рассказывающая о великом архиве, который находится у нас под ногами» (с. 16). Образ книги Земли (природы) появляется в сценарии «Июльская гроза» (1941; см.:Сочинения, 6(2)).

С. 421.«Водоросль, качаясь, прижалась ко дну — длинную пустую трубочку в окаменевшей породе». —Цитируется часть 1, «Глава восьмая, рассказывающая о подземном музее и о том, что мы живем среди невероятно древних вещей» (с. 23).

…«пласты смяты, исковерканы — вздыблены друг на друга». —Цитируется часть 1, «Глава десятая, которая ставит важный и трудно разрешимый вопрос» (с. 29).

«Очевидно, в те давние времена — где–то на Земле частички вещества приобрели новое удивительное свойство — жизнь». —Цитируется часть 3, «Глава первая, о начале жизни в океане, об окаменевших бактериях, о водорослях, медузах, моллюсках, морских звездах и червях» (с. 66).

Такое объяснение недостаточно — Для объяснения происхождения жизни следовало бы также привести одну или несколько гипотез и кратко изложить сущность работ новейшего времени, которые ведутся в расчете создать «из неживого живое». —В книге вопрос возникновения жизни как научная проблема не получил даже краткого освещения — автор лишь выразил надежду на то, что «мы когда–нибудь сумеем воссоздать в наших лабораториях те условия, которые были на Земле тысячу миллионов лет назад, и тогда мы сумеем по своей воле создавать из неживого вещества простейшие живые организмы» (с. 67). За это книгу подверг критике рецензент «Литературного обозрения», также пожалевший о том, что в ней ничего не сказано о научных работах по этой теме: «Прочитав в третьей части первую главу о начале жизни, пришлось испытать досаду и сожаление по поводу того, что эта, одна из наиболее волнующих задач, над решением которой трудился человеческий ум, — освещена так скучно и бедно. Разве не к месту было коротко рассказать о витализме, а потом об учении Клода Бернара, доказавшего подчинение жизненных явлений обыкновенным законам физико–химических явлений и тем самым разрушившего учение витализма? Можно было рассказать также и о том, что живая материя состоит из углерода, водорода, кислорода, азота и следов других простых тел и что задача состоит в том, чтобы найти такое взаимодействие сил и веществ, при котором стало бы возможно произвести живую материю. Ребятам, для которых предназначена эта книга, было бы полезно узнать, что Гексли признал существование особого вещества — физической основы жизни, которое назвал протоплазмой. <…> И безусловно было бы полезно для читателя узнать о том, что если не белковые тела, то сахар уже удалось получить синтетическим путем из углерода, водорода и кислорода. Эта победа Марселино Вертело говорит о небезнадежности усилий органической химии в получении веществ, прежде считавшихся исключительно производными жизни» (Баранов Л.Л. Савельев «Следы на камне» //ЛО.1941. № 11. С. 58).

С. 422.Она учит наших юношей тому, чего они еще не успели узнать, она учит наших стариков тому, чему они не учились. —Книга адресована юным читателям, к которым издательство обратилось с просьбой присылать о ней отзывы (с. 2). Однако большинство рецензентов отмечали, что освещение «самых новых теорий и достижений науки» (Зенкевич Л., проф.Развитие жизни на земле // В помощь сельскому библиотекарю и читателю. 1937. № 11. С. 50) делает эту книгу интересной и для взрослых: «Книга… написана для юношества, но интересна для всех возрастов» (Елеонская О. Е.Путешествие в прошлое земли // Книга и пролетарская революция. 1937. № 7. С. 128).

…«Мы сами живем сейчас в такое время, когда совершается величайшее событие в истории Земли: человечество впервые начинает по собственной воле направлять свою историю…» —Цитируется часть 5, «Глава шестая и последняя» (с. 238).

Мы просим поэтому, чтобы в следующих изданиях книги Л. Савельева автор понял основательность наших возражений и понял необходимость удовлетворения нашей просьбы. —Л. Савельев погиб в начале Великой Отечественной войны; следующее издание книги «Следы на камне», без изменений, вышло в 1946 г.

ЛЕРМОНТОВ(с. 423). — Литературная Россия. 1964. 3 июля. С. 11 (фрагмент);Платонов А.Размышления читателя: статьи / сост. М. Ал. Платоновой, вступ. статья и коммент. Л. Шубина. Μ.: Советский писатель, 1970. С. 61–68. Под заглавием «К столетию со времени смерти Лермонтова».

Датируется первой половиной 1941 г.

Печатается по машинописи с авторской правкой (ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 34. Л. 1–10. Подпись:Ф. Человеков).

Автограф статьи не выявлен. В машинописи карандашом, видимо М. Ал. Платоновой, проставлена дата — «1941». Страница 10 повреждена, утраченный текст восстановлен по первой публикации.

Наличие в тексте статьи выражения «вторая империалистическая война» (наст. изд., с. 428) позволяет предположить, что машинопись была выполнена до начала Великой Отечественной войны. Проведенная в машинописи правка сделана позже. Платонов возвращается к статье после начала войны. Правка вносится простым карандашом. Первоначальное заглавие статьи («Лермонтов») тщательно зачеркнуто, вместо него вписано другое: «К столетию со времени смерти Лермонтова». На странице 6 после слов: «Все это было бы мистикой, если бы не оправдалось реально» — зачеркнут текст: «Вспомним еще — не в порядке сравнения, но в порядке недавнего «случая», — как Маяковский был опечален после смерти Есенина и как он, словно содрогнувшись, стал на защиту умершего поэта, написав стихотворение в память Есенина: точно собственная участь на мгновение открылась перед Маяковским» (наст. изд., с. 427). Правка машинописи до конца не доведена. На левом поле страниц 2 и 3, рядом с большим фрагментом текста, посвященным не Лермонтову, а чтению и языку народа, видны стертые следы отчеркивания простым карандашом. Над этим фрагментом и работает Платонов. Сначала он вносит стилистическую правку: к слову «язык» добавляет местоимение «наш»; в выражении «сознание народа и его душа» слово «душа» исправляет на «поэтическая сущность» (наст. изд., с. 425); во фрагмент предложения «…великая поэзия обладает свойством неисчерпаемости» после слова «поэзия» вписывает оборот «питающая язык народа» (наст. изд., с. 426) и т. п. Потом Платонов, очевидно, принимает решение вообще сократить фрагмент и делает соответствующие пометы — берет в скобки шесть абзацев текста: «Чтение для русского народа — народ уже не захочет утратить то, что его обогатило» (наст. изд., с. 423–425). Вместо сокращенного текста Платонов пишет две небольшие вставки — на полях страницы 4 простым карандашом вставлен фрагмент: «Родной язык рисует нам — одно из драгоценных качеств языка» (наст. изд., с. 471), на полях страницы 6 — «Неистощим великий русский язык — своей героической силы и бессмертия» (наст. изд., с. 473). В тексте статьи имеются и одиночные скобки, указывающие на то, что авторская правка не была завершена. Одна скобка стоит в конце предложения: «Это образец патриотического стихотворения — вознаграждать знаками своего понимания)» (наст. изд., с. 427), другая — в начале предложения: «(Вспомним, например, убежденные, целиком оправдавшиеся стихи Пушкина…» (наст. изд., с. 427); вторые скобки не поставлены.

Тогда же, после 22 июня 1941 г., Платонов дописывает вторую часть статьи. Она выполнена синими чернилами на шести листах с авторской пагинацией, имеет свою подпись «Ф. Человеков» и примыкает к машинописному тексту статьи (см. раздел «Редакции», с. 471–478 наст. изд.).

История прижизненной публикации неизвестна. Для какого издания Платонов в 1941 г. писал статью и готовил ее новую редакцию, не установлено. Двенадцатый (последний) номер «Литературного обозрения», содержащий раздел «100 лет со дня смерти М. Ю. Лермонтова», который включал материал к юбилею, был подписан к печати 20 августа 1941 г.

Готовиться к 100–летию со дня смерти М. Ю. Лермонтова, 27 июля 1941 г., страна и литературная общественность начали с осени 1939 г. 21 августа прошло первое заседание Лермонтовского комитета Союза писателей, председатель — Н. Асеев, заместитель — Д. Благой, ответственный секретарь — И. Андроников, в комитет вошли Вс. Иванов, В. Кирпотин, И. Сельвинский, а также П. Антокольский, Б. Мейлах, И. Розанов, П. Чагин, С. Щипачев, Μ. Юнович(ЛГ.1939. 26 авг. С. 2). В январе 1941 г. СНК СССР принимает постановление образовать Всесоюзный комитет по увековечению памяти великого русского поэта М. Ю. Лермонтова. Председателем комитета назначается А. Фадеев, заместителями Н. Асеев и О. Шмидт; членами его становятся не только писатели (А. Толстой, Μ. Шолохов, А. Твардовский, П. Антокольский, Вс. Иванов, П. Павленко, К. Чуковский), но и политические деятели (К. Ворошилов, А. Жданов, А. Вышинский, Н. Хрущев), ученые–филологи (Б. Эйхенбаум, Д. Благой, Н. Бродский, Μ. Храпченко), театральные деятели (В. Немирович–Данченко, П. Москвин). Всесоюзному комитету поручалось «разработать необходимые мероприятия по увековечению памяти Лермонтова и широкой популяризации его творчества» (Правда. 1941. 21 янв. С. 8).

В соответствии с принятым Политбюро ЦК ВКП(б) 14 мая 1941 г. постановлением «Об ознаменовании столетия со дня смерти М. Ю. Лермонтова» предполагалось воздвигнуть в Москве и Ленинграде памятники поэту, переименовать площадь Красные ворота в площадь Лермонтова, открыть дом–музей в Пятигорске, организовать в Москве выставку, посвященную жизни и творчеству поэта. «В целях широкого ознакомления народов СССР с творчеством М. Ю. Лермонтова издать в 1940–41 годах собрание сочинений поэта в 4 томах, тиражом 100 тысяч экземпляров, однотомник избранных произведений, тиражом 500 тыс. экземпляров, а также отдельными книгами произведения «Герой нашего времени», «Демон», «Мцыри», «Песня про купца Калашникова», тиражом по 250–300 тысяч экземпляров» (см.:Власть и художественная интеллигенция.С. 469).

С января юбилейного 1941 г. «Литературная газета» постоянно информирует о событиях, посвященных важной дате. В феврале проходит пленум Лермонтовского комитета ССП, который обсуждает новые издания произведений поэта. Отмечается, что, кроме них, должна быть подготовлена к изданию «обширная литература о жизни и творчестве Лермонтова», его научная и популярные биографии. Театры готовят инсценировки романа «Герой нашего времени», повести «Вадим»; в кино идут съемки фильма «Маскарад» (4 февр. С. 1); в марте обсуждались проекты памятника великому поэту (30 марта. С. 1) и т. д. Важное место в предстоящем празднике отводилось критикам и литературоведам: «Советская наука очень много сделала для изучения жизни и творчества великого поэта. Только в наши дни сложилось новое понимание Лермонтова как поэта–гражданина, крупнейшего представителя русской политической поэзии» (там же). Отмечался выход новых книг о поэте: «Лермонтов на Кавказе» Л. Семенова (Пятигорск, 1939), «Творческий путь Лермонтова» Л. Гинзбург (Л., 1940) и др. Итогом изучения Лермонтова за последние годы должна была стать научная биография поэта, над которой работал Н. Бродский. Издательствам и редакциям журналов поручался выпуск юбилейных номеров, материалы которых освещали бы различные стороны деятельности Лермонтова (там же). В мае вышли два юбилейных Лермонтовских тома «Литературного наследства»; 14 июня в Институте мировой литературы АН СССР прошла Лермонтовская сессия. Во вступительной речи В. Кирпотин отметил: «Советские литературоведы явились продолжателями революционных демократов в изучении и правильном истолковании Лермонтова. Ими проведена большая научно–исследовательская работа, которая дала возможность по–новому прочитать его произведения и осветить важнейшие этапы его жизни и идейного формирования» (15 июня. С. 6).

К юбилею Лермонтова статьи о поэте печатали и центральные газеты: 16 июня 1941 г. в «Правде» была опубликована статья Н. Бродского «Великий русский поэт», 22 июня там же — статья И. Андроникова ««Бородино» Лермонтова».

После начала Великой Отечественной войны публикация юбилейных лермонтовских материалов продолжалась, хотя, конечно, не в таком объеме, как предполагалось первоначально. Теперь в статьях о Лермонтове постоянно проводились параллели между временем жизни поэта и современностью, Отечественной войной 1812 г., которой Лермонтов посвятил стихотворение «Бородино», и начавшейся в 1941 г. Великой Отечественной войной: «В эти суровые дни, вспоминая Лермонтова, мы особенно остро ощущаем величие поэта, всю огромную силу его стихов, их живое, современное звучание. В поэзии Лермонтова воплощен образ могучего непобедимого народа». Особое внимание уделялось стихотворению «Бородино», которое Лермонтов посвятил «борьбе против иноземных захватчиков»: «Этот реалистический рассказ о великом сражении написан не только поэтом–патриотом, превыше всего ставящим независимость своей Родины, но и военным человеком, убежденным в непобедимости русской армии, знающим цену русскому оружию»(Жданов В.Великий патриот //ЛГ.1941. 30 июля. С. 5).

С. 423.Уже целый век миновал с тех пор, как был убит М. Ю. Лермонтов. —Лермонтов был убит на дуэли 15 (27) июля 1841 г. В преддверии столетия со дня смерти центральная печать публиковала новые материалы о дуэли поэта; см.:Нечаева В.Новые данные об убийстве Лермонтова (Правда. 1938. 4 окт.),Бродский Н.Дуэль и смерть Лермонтова в откликах современников(ЛК.1939. № 10–11),Герштейн Э.Подлая расправа(ЛГ.1939. 4 окт.) (см.:Майский Ф.Библиографический указатель //ЛО.1941. № 12. С. 66–68).

Николай I, Бенкендорф, князь Васильчиков, майор Мартынов… — Николай I —Николай Павлович (Романов) (1796–1855) — российский император (1825–1855).БенкендорфАлександр Христофорович (1783–1844) — граф, генерал, Главный начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии (1826–1844).ВасильчиковИлларион Васильевич (1776–1847) — князь, председатель Государственного совета и Комитета министров (1838–1847), генерал от кавалерии, участник Отечественной войны 1812 г. В 1839–1841 гг. близко общался с Лермонтовым, во время последней дуэли поэта был его секундантом, оставил воспоминания «Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова и о дуэли его с Н. С. Мартыновым» (1871).МартыновНиколай Соломонович (1815–1875) — убийца Лермонтова; учился вместе с поэтом в Юнкерской школе, к моменту дуэли — майор в отставке.

С. 426.…после статей Белинского… —Критик В. Г. Белинский посвятил творчеству Лермонтова две статьи: ««Герой нашего времени». Соч. Μ. Лермонтова» (1840) и «Стихотворения Μ. Лермонтова» (1840).

С. 426–427.«Не победит ее рассудок мой»; Но я люблю — за что, не знаю сам! —Срезными ставнями окно… —Цитируется стихотворение Лермонтова «Родина» (1841).

С. 427.…На свете мало, говорят — Я пулей ранен был… —Цитируется стихотворение Лермонтова «Завещание» (1840).

…Маяковский был опечален после смерти Есенина — написав стихотворение в память Есенина: точно собственная участь на мгновение открылась перед Маяковским. —Речь идет о стихотворении «Сергею Есенину» (1926), написанном В. Маяковским за несколько лет до его самоубийства 14 апреля 1930 г.

«Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, и назовет меня всяк сущий в ней язык…» —Цитируется стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» (1836).

С. 427–428.…Не так ли ты, о европейский мир — На юность светлую, исполненную сил… —Цитируется стихотворение Лермонтова «Умирающий гладиатор» (1836).

С. 428.…предсказания второй империалистической войны. —Понятие «вторая империалистическая война» было введено И. В. Сталиным в книге «История Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков). Краткий курс»; книга печаталась в газете «Правда» в сентябре 1938 г. (с 9 по 19 сентября), в конце года издана тиражом в 1 миллион экземпляров (Μ.: Политиздат, 1938). В главе XII «Партия большевиков в борьбе за завершение строительства социалистического общества и проведение новой Конституции» давалась характеристика международной обстановки в 1935–1937 гг. После перечисления фактов: «в 1935 г. фашистская Италия напала на Абиссинию и поработила ее», «фашистская Германия порвала односторонним актом Версальский мирный договор и наметила планнасильственногопересмотра границ европейских государств», «летом 1936 г. началась военная интервенция Германии и Италии против Испанской республики», «в 1937 г. японская военщина захватила Пекин, вторглась в Центральный Китай и оккупировала Шанхай» — делался вывод: «Все эти факты показывают, что вторая империалистическая война на деле уже началась. Началась она втихомолку, без объявления войны. Государства и народы как–то незаметно вползли в орбиту второй империалистической войны» (История Всесоюзной Коммунистической Партии (большевиков). Краткий курс. Μ., 1938. С. 316–318).

…То не был ангел–небожитель… — Ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет!.. —Цитируется первая часть поэмы Лермонтова «Демон» (1829–1839).

Чайльд–Гарольд —герой поэмы Джорджа Гордона Байрона «Паломничество Чайльд–Гарольда» (1809–1811).

С. 428–429.…Хочу я с небом примириться — Я власть у ног твоих сложил…; «веровать добру»; Смертельный яд его лобзанья / Мгновенно в грудь ее проник; И вновь остался он, надменный — Без упованья и любви!..; «с могучим взором»… —Цитируется вторая часть поэмы «Демон»; в источнике: «Могучий взор смотрел ей в очи!».

С. 429.…он примерно дядя Чичикова — Демон хотя и мог приходиться дядей Чичикову (ни толстому, ни тонкому человеку — ни то ни се)… —Имеется в виду герой поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» (1841) Павел Иванович Чичиков, о котором в первой главе поэмы сказано: «…не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод…»(Гоголь Н. В.Собрание сочинений. Μ, 1936. С. 451).