АРХИВОХРАНИЛИЩА

ГЛМ —Отдел рукописных фондов Государственного музея истории российской литературы им. В. И. Даля (Государственного литературного музея) (Москва).

ИМЛИ —Отдел рукописей Института мировой литературы им. А. М. Горького Российской академии наук (Москва).

ИРЛИ —Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук (Санкт–Петербург).

РГАЛИ —Российский государственный архив литературы и искусства (Москва).

РГАСПИ —Российский государственный архив социально–политической истории (Москва).

РГБ —Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва).

ПЕЧАТНЫЕ ИЗДАНИЯ

Архив, 1 —Архив А. П. Платонова / отв. ред. Н. В. Корниенко. Μ.: ИМЛИ РАН, 2009.

ВΜ —газ. «Вечерняя Москва».

Власть и художественная интеллигенция —Власть и художественная интеллигенция: документы ЦК РКП(б) — ВКП(б), ВЧК–ОГПУ–НКВД о культурной политике. 1917–1953 / сост. А. Артизов, О. Наумов. Μ.: Демократия, 1999.

Воспоминания —Андрей Платонов: воспоминания современников. Материалы к биографии / сост., подгот. текстов и примеч. Н. В. Корниенко, Е. Д. Шубиной. Μ.: Современный писатель, 1994.

ДЛ —журн. «Детская литература».

Записные книжки — Платонов А.Записные книжки: материалы к биографии / публ. М. А. Платоновой; сост., подгот. текста, предисл. и примеч. Н. В. Корниенко. 2–е изд. Μ.: ИМЛИ РАН, 2006.

ИЛ —журн. «Интернациональная литература».

К. пр. —газ. «Комсомольская правда».

КЛЭ, 1–9 —Краткая литературная энциклопедия: в 9 т. / глав. ред. А. А. Сурков. Μ.: Советская энциклопедия, 1962–1978.

Кр. новь —журн. «Красная новь».

Кур. пр. —газ. «Курская правда».

ЛГ —газ. «Литературная газета».

ЛК —журн. «Литературный критик».

ЛО —журн. «Литературное обозрение».

ЛЭ, 1–11 —Литературная энциклопедия: в 11 т. [Μ.]: Изд–во Ком. Акад.; ОГИЗ РСФСР, гос. словарно–энцикл. изд–во «Сов. энцикл.»; Худож. лит., 1929–1939.

Лит. Ростов —журн. «Литературный Ростов».

Лит. современник —журн. «Литературный современник».

Между молотом и наковальней, 1 —Между молотом и наковальней. Союз советских писателей СССР. Документы и комментарии. Т. 1. 1925 — июнь 1941 г. / сост. З. К. Водопьянова, Т. В. Домрачева, Л. Μ. Бабаева. Μ.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2011.

МГ —журн. «Молодая гвардия».

На лит. посту —журн. «На литературном посту».

Наши дост. —журн. «Наши достижения».

НМ —журн. «Новый мир».

Орл. пр. —газ. «Орловская правда».

Письма — Платонов А.«…я прожил жизнь»: письма. 1920–1950 гг. / сост., вступ. ст., коммент. Н. Корниенко и др. 2–е изд., испр. и доп. Μ.: Редакция Елены Шубиной, 2019.

Платонов в документах ОГПУ —Андрей Платонов в документах ОГПУ — НКВД–НКГБ / публ. В. Гончарова и В. Нехотина // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. Вып. 4. Μ.: ИМЛИ РАН, 2000.

РЧ — Платонов А.Размышления читателя. Μ.: Советский писатель, 1939.

Сиб. огни —журн. «Сибирские огни».

Сов. Сибирь —газ. «Советская Сибирь».

Сов. искусство —газ. «Советское искусство».

Сочинения, 1(1–2), 2, 3, 4(1–2) — Платонов А. П.Сочинения. Μ.: ИМЛИ РАН, 2004, 2016, 2020, 2021.

Сталингр. пр. —газ. «Сталинградская правда».

Страна философов, 1999, 2000, 2003, 2005, 2011, 2017 —«Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. Μ.: ИМЛИ РАН, 1999–2017. Вып. 3–8.

Ур. раб. —газ. «Уральский рабочий».

Ушаков —Толковый словарь русского языка: в 4 т. / ред. Д. Н. Ушаков. Μ., 1935–1940.

ЭСБЕ, 1–86 —Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона: в 86 т. СПб., 1890–1907.

Третья книга шестого тома включает важнейшую часть литературного наследия писателя второй половины 1930–х гг. — литературно–критические статьи, рецензии и публицистические тексты.

У Платонова уже был опыт выступлений в роли литературного критика. Это прежде всего насыщенный философскими и литературными исканиями и литературно–критическими дискуссиями воронежский период, в интеллектуальном контексте которого происходило становление Платонова–критика. В программных статьях о пролетарской культуре он выступал как критик–философ, в откликах на современную литературную жизнь и в рекомендациях начинающим воронежским писателям (рубрика «Ответы авторам» в газете «Красная деревня» 1920 г., см.:Письма.С. 75–87) шло становление Платонова–рецензента.

В критическом департаменте советской литературы второй половины 1920–х гг. (когда Платонов переезжает в Москву) ему не оказалось места. Жесткие критические инвективы в адрес пролетарских «кузнецов», напостовцев, лефовцев при одновременно не менее иронических оценках опыта «попутчиков» (статья «Фабрика литературы», 1926) свидетельствовали, что общее направление поиска Платонова оставалось прежним: создание новой литературы, литературы века нового жизненного пространства и нового исторического пейзажа, главными героями которого волей истории стали массовый человек и массовая народная жизнь. Он настаивает, что классическое человековедение литературы должно определяться и измеряться масштабом нового века, века гигантских массовых социальных движений и технической цивилизации, пониманием катастрофического характера истощения земли, осознанием беспредельной власти освободившихся от всех нравственных и иных основ политических, научно–технических и иных технологий.

Критическая проза Платонова, как и все его художественное творчество, отмечена непрерывным и сложным движением различных глобальных идей, замыслов, тем, полемичностью, сочетанием критицизма и веры, реализма и утопичности, радикальной революционности и столь же радикального консерватизма. Политическая тенденция (Платонов считал себя «политическим писателем») соединялась у него с интересом к общефилософским вопросам и формулам мировой жизни. И обратное: интерес к исканиям русской и европейской философии и литературы сопровождался стремлением преодолеть их литературность, вывести метафизику в область реальной жизни человека и народа, объединить метафизическое и действительное. Отсюда свойственная только большой писательской критике странность некоторых его оценок не только русской классики, но и произведений его современников, та странность, которую Г. Лукач, анализируя диалог Бальзака и Стендаля, назвал «неизбежной и плодотворной односторонностью»(Лукач Г.Бальзак — критик Стендаля //ЛК.1936. № 1. С. 95). «Критика Платонова тесно связана с его творчеством. И дело, разумеется, не только в том, что можно легко установить перекличку идей, встретить порой буквальное совпадение отдельных формулировок, — важно другое: единство подхода писателя к жизни, сложный, духовно напряженный мир размышлений Платонова о взаимоотношениях человека и природы, стремление своей литературной работой помочь этим людям понять себя, других людей и природу, выяснить смысл «своего и общего существования»»(Шубин Л.Критическая проза Андрея Платонова //Платонов А.Размышления читателя: статьи / сост. Μ. Ал. Платонова. Μ.: Советский писатель, 1970. С. 3). Его литературно–критические статьи «всегда открыто тенденциозны и публицистичны. Здесь этика, социология и эстетика едины» (там же, с. 7).

Однако литературно–критические и философские размышления Платонова начала 1930–х гг. о состоянии современной литературы и цивилизации (статьи «Великая Глухая», «О первой социалистической трагедии», «Горячая Арктика») явно были не ко двору; литературно–критическая рефлексия уходит в подтексты художественной прозы и драматургии этих лет.

В 1927 г. Платонов нашел формулу собственного участия в литературной жизни — «нечитаемый писатель и пишущий читатель» (рассказ «Московское общество потребителей литературы (МОПЛ)»), которая активно реализуется и в пору его критической работы 1936–1941 гг. Позиция «нечитаемого писателя и пишущего читателя» проявит себя в языке статей и рецензий второй половины 1930–х гг., а также в названии невышедшей книги «Размышления читателя».

Публикация осенью 1936 г. в журнале «Литературное обозрение» стихотворного фельетона «Лепящий улыбку» и появление имени Платонова в списках докладчиков о творчестве А. Пушкина обозначают начало нового этапа в его биографии. Весь 1936 г. «Литературный критик» печатает самые разные пушкинские материалы. Подготовленный в конце 1936 г. юбилейный пушкинский номер «Литературного критика» (1937. № 1) наряду со статьями ведущих пушкинистов и известных критиков печатает статью Платонова «Пушкин — наш товарищ».

Начинается период активного сотрудничества писателя с двумя основными журналами литературной критики 1930–х гг. — «Литературным критиком» («Ежемесячный журнал литературной теории, критики и истории литературы», выходил с июня 1933 г.) и своеобразным приложением к нему — «Литературным обозрением» («Критико–библиографический двухнедельник при журнале «Литературный критик»», выходил с января 1936 г.). У обоих журналов практически был один состав редакторов и авторов, они и располагались по одному адресу (Тверской бульвар, 25), имели даже один номер телефона редакции и были соседями Платонова. С журналами Платонова связывали и его постоянные авторы Владимир Келлер (печатался под псевдонимом В. Александров), дружеские отношения с которым восходят еще к Воронежу, и Игорь Сац, опубликовавший один из первых (после истории с «Впрок») положительных откликов на прозу Платонова (см.:Сац И.Художественная проза в «Красной нови» (№ 1–12 за 1934 г.) //ЛК.1935. № 6. С. 183–185). Оба они часто захаживали к Платонову (см.:Письма.С. 361, 385–386, 391, 393, 398) и были в курсе его творческих дел, знали, что с 1936 г. он уже не служит в «Росметровесе».

О складывающихся отношениях с «Литературным критиком» по–своему свидетельствует появление в записной книжке 1936 г. имени ведущего критика журнала Елены Усиевич: «Усиевич, читая Перегудова, Евдокимова и др<угих>, плачет слезами горя, что нет у нас лит<ерату>ры»(Записные книжки.С. 188. И. В. Евдокимов и А. В. Перегудов — советские прозаики, произведения которых не раз попадали в поле едких критических оценок журнала «Литературный критик»; см., например:Стеценко А.Баловники //ЛК.1936. № 5. С. 105–107). Отношения с Усиевич складывались не на пустом месте, сам творческо–дружеский характер приведенной записи свидетельствует, что Платонов к 1936 г. был знаком с позицией Усиевич по вопросам современной литературы и во многом разделял ее (подробно об Усиевич до 1936 г. см. примеч. к выступлению Платонова 1936 г., с. 1100–1107 наст. изд.). О доверительном характере отношений свидетельствует и тот факт, что именно Усиевич стала редактором как вышедших (сборник рассказов «Река Потудань», 1937), так и невышедших книг Платонова второй половины 1930–х гг. («Размышления читателя», 1939; «Рассказы», 1940).

По–особому складывались отношения Платонова с главным теоретиком журнала, философом–марксистом Георгием Лукачем, статьи которого по вопросам марксистской эстетики вводили советскую литературу в широкий исторический, политический контекст западноевропейской философии и литературы (о Лукаче см. примеч. к статье «Об административно–литературной критике», с. 1083–1085 наст. изд.).

Не могло не привлечь Платонова и особое место журнала в общекультурной жизни страны после постановления «О перестройке литературно–художественных организаций» (1932) и Первого съезда советских писателей (1934). Состояние критики «крайне неудовлетворительно», как резюмировал А. С. Щербаков позицию писательского съезда в отношении литературной критики; принимается решение организовать при ССП секцию критиков и литературоведов, избирается руководство секции (см.: Стенограмма первого организационного совещания критиков и литературоведов — членов и кандидатов ССП. 25 октября 1934 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 6. Л. 6–7). «Литературный критик» принимал самое активное участие в работе секции, в преодолении рапповской идеологии и рапповского засилья в критике, в кампании борьбы с «вульгарным социологизмом», в дискуссиях о мировоззрении и художественном методе, языке литературы и языке революции, об историческом романе и др. Идущие в 1933–1937 гг. споры еще не носили откровенно антагонистического характера: «Литературный критик» считался органом секции критиков и литературоведов Союза писателей, которую возглавил фактический редактор журнала критик Μ. Розенталь; в редколлегию журнала входил будущий его оппонент В. Кирпотин, здесь печатались А. Гурвич и автор самых разгромных статей о «Литературном критике» В. Ермилов; в редколлегию еще одного будущего оппонента журнала — «Литературной газеты» с 1932 г. входила Е. Усиевич. «Этот журнал впитал в себя лучшие тенденции, которые имелись на протяжении всего развития нашей критики» — так считали выступавшие на обсуждении «Литературного критика» в конце 1934 г. (см.: Стенограмма совещания по отчету журнала «Литературный критик», 28 ноября 1934 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 8. Л. 5). На Втором пленуме Союза писателей, полностью посвященном вопросам критики (март 1935 г.), Ермилов весьма комплементарно высказывался о месте журнала «Литературный критик» в современной литературе: «Это — хороший журнал, все время растущий, имеющий, правда, еще ряд недостатков, которые идут, главным образом, по линии известной академичности, но сравнивать этот журнал с прежними критическими журналами было бы даже смешно: настолько этот журнал вырос» (Второй пленум правления Союза советских писателей. Март 1935. Стенографический отчет. Μ.: Гос. изд–во «Художественная литература», 1935. С. 182).

«Литературный критик», созданный в ходе подготовки к Первому съезду советских писателей, занимал в литературной жизни страны несколько автономное положение, что во многом связано с тем, что его первая редколлегия и основные авторы, определявшие позицию журнала, стояли несколько в стороне от критических сражений рубежа 1920–1930–х гг. и представляли два знаменитых научно–исследовательских института Коммунистической академии — Институт литературы и искусства (с 1932 г., до этого — Институт литературы, искусства и языка, ЛИЯ) и Институт философии (Комакадемия закрыта вначале 1936 г. специальным постановлением СНК и ЦК ВКП(б) от 7 февраля 1936 г.). Первым (и официальным) редактором «Литературного критика» был П. Ф. Юдин, директор Института философии; отдел теории журнала вели сотрудники Комакадемии Г. Лукач и Μ. Лифшиц, ведущим критиком журнала являлась Е. Усиевич, чье становление как критика со своей темой и постановкой «спорных вопросов художественной критики» (название ее статьи в журнале «Вестник Коммунистической академии» за 1935 г., № 1–2) также проходило в стенах Института литературы и искусства. В институтах Комакадемии с конца 1920–х гг. проводилась научно–теоретическая разработка основ марксистско–ленинской эстетики, шла подготовка к изданию работ классиков марксизма о литературе и искусстве; в стенах этого учреждения готовились Μ. Лифшицем сборники работ К. Маркса и Ф. Энгельса об искусстве (см.:Лифшиц Μ.К вопросу о взглядах Маркса на искусство. Μ.; Л.: ГИХЛ, 1933. 131 с. Гриф издания: Коммунистическая академия при ЦИК. Институт литературы и искусства;Маркс К., Энгельс Ф.Об искусстве. Сборник под редакцией Мих. Лифшица. Комментарии А. Выгодского, Г. Фридлендера. Μ.; Л.: Искусство, 1937. 764 с. Имеется в библиотеке А. П. Платонова:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 249). С 1933 г. «Литературный критик» регулярно печатал готовившиеся в Институте философии главы работ Гегеля (с 1934 — «Эстетики» Гегеля), что в целом вписывалось не только в разработку и описание эстетических взглядов Маркса, «гегельянского периода» его биографии; немецкая идеалистическая философия и прежде всего «Эстетика» Гегеля являлись для Лукача и Лифшица важнейшей составляющей, базовой основой создаваемой ими марксистской эстетики и теории романа. На институты Комакадемии была возложена задача подготовки первой советской литературной энциклопедии, призванной дать «марксистскую установку в представлении истории литературы, критики, теории»: «Первая попытка создания марксистской литературной энциклопедии» (Предисловие //ЛЭ, 1.С. III, V).

С 1932 г. в институтах Комакадемии проходят широкие дискуссии по базовым методологическим вопросам истории советской литературы и текущего литературного процесса. В ЛИЯ идет обсуждение проспекта «научной» истории советской литературы. На первом заседании редколлегии, под председательством Е. Усиевич (5 мая 1933 г.), принимается схема трехтомной истории: т. 1 — «Эпоха военного коммунизма (1917–1921)», т. 2 — «Советская литература эпохи нэпа», т. 3 — «Советская литература в эпоху социалистической реконструкции и вступления в социализм»; среди участвующих в обсуждении будущие оппоненты «Литературного критика» (Архив РАН. Ф. 358. Оп. 1. Ед. хр. 215. Л. 1–20а). В конце декабря 1934 — в первых числах января 1935 г. в Институте философии проходит трехдневная широкая дискуссия по докладу Г. Лукача «Теория романа», на которой выступали У. Фохт, И. Беспалов, В. Шкловский, В. Переверзев, В. Гриб, И. Сац, В. Кеменов, Е. Усиевич, Μ. Лифшиц. На дискуссии определились с жанровой проблематикой, был отвергнут взгляд на жанр как на внеклассовую категорию, возникшую якобы для всего человечества (Фохт); критиковали позицию Переверзева (Усиевич); указали на связь вульгарного социологизма с буржуазной социологией второй половины XIX в. (Лифшиц) и т. п. (см.: Проблема романа. Диспут в Комакадемии //ЛГ.1935. 10 янв. С. 3. Материалы дискуссии печатались:ЛК.1935. № 2. С. 214–249; № 3. С. 231–254).

Доклад Лукача о романе составил содержание его статьи для «Литературной энциклопедии» (т. 9; 1935), в которой были изложены основные положения теории и истории жанра романа; затем идеи этой статьи будут развиты в 1935–1938 гг. на страницах журнала; см. его статьи: «Энгельс как теоретик литературы и литературный критик» (1935. № 8. С. 65–86); «К проблеме объективности художественной формы» (1935. № 9. С. 5–23); «Томас Манн о литературном наследстве» (1935. № 12. С. 35–47); «Интеллектуальный облик литературного героя» (1936. № 3. С. 12–48); «Рассказ или описание?» (1936. № 8. С. 44–67); ««Человеческая комедия» предреволюционной России» (1936. № 9. С. 13–35); «Исторический роман и историческая драма» (1937. № 7. С. 49–109; № 9. С. 2754; № 12. С. 118–147); «Исторический роман и кризис буржуазного реализма» (1938. № 3. С. 59–90; № 7. С. 11–52); «Маркс о распаде буржуазной идеологии» (1938. № 5. С. 25–58); «О двух типах художников» (1939. № 1. С. 16–52); «Романы Арнольда Цвейга о войне» (1939. № 2. С. 147–172) и др.

Отметим некоторые точки возможного сближения Платонова–критика с построениями Лукача о романе, способными послужить некоей опорой для собственных умозаключений писателя о романах его современников, как отечественных, так и зарубежных, которым будут посвящены его полемические статьи и рецензии.

В своих построениях теории романа Лукач опирался на классическую немецкую философию и, как он сам признавался, на теоретический опыт самих писателей — «высказывания великих романистов о своей собственной писательской практике» (прежде всего Бальзака): «Когда Гегель называет роман «буржуазной эпопеей», он этим ставит сразу и эстетический, и исторический вопрос: он рассматривает роман как тот литературный жанр, который в буржуазный период соответствует эпосу»(ЛЭ, 9.Стлб. 797). Высшей точкой западноевропейского романа Лукач называл XIX век: с одной стороны, реалистические романы XIX в. отличаются «бесстрашием в раскрытии противоречий эпохи» и тем самым сохраняют эпические и драматические основы повествования; с другой — именно изображение «неразрешимых при капитализме противоречий делает невозможной — в удачных произведениях — фигуру положительного героя» (там же, стлб. 820). Начало XX в., «эпоху империализма», он считал периодом распада формы романа (Джойс, Пруст). С русской революцией и пролетариатом, по Лукачу, на сцене истории появляется положительный герой, а в культуре возможность перестройки романа в сторону его сближения с эпосом: «Для пролетариата, а следовательно, и для социалистического романиста, общество — не «готовый» мир застывших предметов; классовая борьба пролетариата развертывается в мире героической самодеятельности человека» (там же, стлб. 828). Поэтому учиться современный романист, считал Лукач, должен у великих реалистов XIX в., ибо «Толстой не описывает ту или иную «вещь», тот или иной «предмет», а рассказывает о человеческих судьбах»: «Напряженный интерес к подлинно–эпическому произведению искусства, это — всегда интерес к человеческим судьбам»(Лукач Г.Рассказ или описание //ЛК.1936. № 8. С. 45, 57). Большое место в построениях Лукача занимает концепция героя классического и современного романа, его духовного и интеллектуального облика. И здесь Лукач также отдает свои предпочтения реалистическому роману, ибо модернистский роман (речь идет о Джойсе) «возводит фрагментарность восприятия мира в принцип» и своей крайней индивидуализацией «уничтожает всякую действительную индивидуальность», «ведет кразрушению характеров»,а за реалистическим романом — «богатство и глубина изображенных характеров»: «Как бы ни были различны историческая обстановка, цели и методы борьбы, нас привлекает у классиков их понимание человеческого величия мировой истории, то понимание, которое было впоследствии отнято у литературы развитием капиталистического бездушия во всех областях действительности. В позднейшей буржуазной литературе воцаряется преимущественный интерес ко всякой посредственности. Эта черта основана на неверии в реальность исключительных проявлений человеческого величия»(Лукач Г.Интеллектуальный облик литературного героя //ЛК.1936. № 3. С. 30–31, 40). В годы, когда складывается теория романа Лукача, в стране начинается эпоха сталинских эпических героев (наступающий 1936 г. назван «Стахановским годом» в редакционной статье «Правды», от 1 января), а в культуре на первый план вновь возвращается тема создания положительного героя, разворачивается масштабная кампания представления и пропаганды современных народных сказителей, современных «Гомеров» (Горький о С. Стальском, 1934), и их «героических» текстов (см. примеч. к статьям «Образ будущего человека», «Электрик Павел Корчагин (Памяти Н. А. Островского)», «Джамбул», «Творчество советских народов», с. 662–664, 670–672, 696–701, 716–719 наст. изд.).

Статьи Лукача, посвященные самым разным вопросам истории западноевропейского и русского романа и с 1936 г. регулярно печатавшиеся на страницах «Литературного критика» (раздел «Теория и история литературы»), составят его книгу «К истории реализма», вышедшую осенью 1939 г. (имеется в личной библиотеке Платонова:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 246).

И другие крупные дискуссии второй половины 1930–х гг. по вопросам литературы — о традиции и литературном герое, о политической поэзии, об изображении героя в советской литературе, об историческом романе, об иллюстративном характере советской литературы — были инициированы «Литературным критиком» во многом в обход руководства Союза писателей. Эта автономность журнала, ставящего жгуче актуальные и больные вопросы развития советской литературы и истории отечественной и зарубежной литературы, думается, также определила приход Платонова в «Литературный критик», установившиеся дружеские отношения.

Включиться в проблематику текущей современной литературы для Платонова не составляло труда, он даже в годы своего полного отлучения от литературы следил за художественными свершениями своих современников. Тем более что 1935 год, год активного возвращения Платонова в литературную жизнь, проходит в обсуждениях самого широкого круга вопросов литературной критики. Именно критике был посвящен фактически первый после съезда писателей пленум ССП (март 1935 г.). Пленум указал на «слабую разработку вопросов теории» и проблем соцреалистической эстетики, сформулировал главные задачи критического фронта литературы, призвал готовиться к трем юбилеям 1937 г. (А. Пушкина, Ш. Руставели и 20–летию революции), а писателей обратиться к литературной критике (см.: За большевистскую критику [Ред. статья]; К итогам дискуссии о критике// ЛГ.1935. 6 марта. С. 1–3; Итоги пленума правления ССП [Ред. статья] // Там же. 1935. 10 марта. С. 1). «Литературный критик» принимает самое активное участие в формулировании задач нового, после съезда советских писателей, этапа критики (см.:Усиевич Е.Критика и методология искусства //ЛК.1934. № 10. С. 92–112;Беспалов И.Состояние и задачи советской критики // Там же. 1935. № 4. С. 49–76). В декабре 1935 г. по вопросам литературной критики несколько раз высказывается газета «Правда». В главной партийной газете открывается специальная «Литературная страница», на которой теперь будут печататься отзывы и литературные обзоры. В редакционной статье к первой «Литературной странице» объяснялись обстоятельства, выдвигающие литературную критику «на передовую линию культурного фронта» и возлагающие на нее «трудную и ответственную задачу»: «Наша критика с новой своей ролью не освоилась и выполняет свое дело все еще плохо. Недостаточное знание новой действительности, отсутствие правильной ориентировки в литературных процессах и самокритики приводят к топтанию на месте, к нечеткости и неопределенности в суждениях, нередко к взаимной амнистии и к гнилому либерализму. Партия уделяет сейчас особое внимание вопросам критики, привлекает к этому делу лучшие литературные и научные силы…» (От редакции // Правда. 1935. 5 дек. С. 4).

Первый номер «Литературного критика» за 1936 г. (сдан в производство 15 декабря 1935 г.) в открывающем журнал разделе «Теория и история литературы» представил теоретическую и историко–литературную позицию и программу. В статье Е. Усиевич «Традиция писателя и литературный герой» (с. 3–29) изложен взгляд на тему изображения «нового человека» (героя–большевика) в советской литературе, в основном — на причины неудач прозаиков. Одну из главных причин такого положения критик видит в традиции, к которой восходит воссозданный в прозе «не образ большевика, а скорее образ третьесортного нигилиста прежних времен, все отношение которого к окружающей действительности сводилось к иронической формуле: «Бога нет, душа — клеточка, царя не надо, в морду можно дать»» (с. 5). Этот образ «механического человека», погруженного в многообразные собственные инстинкты, питается, считает Усиевич, традицией «литературы буржуазного декаданса», литературой крайнего индивидуализма и «обесчеловечения человека». Правильную традицию для изображения «нового человека» Усиевич видит в русских реалистах XIX в.; это та настоящая культура прошлого, в которой «найдет писатель те проявления высокой человечности, которые помогут ему понять расцвет ее в новом человеке» (с. 26). Статья Μ. Розенталя «О марксиствующих критиках и социальном анализе» (с. 31–47), по сути дела, итожила борьбу журнала с вульгарным социологизмом в критике, а на анализе пушкинских материалов в «Литературном наследстве» (статьи Д. Мирского) подводилась черта под наследием классового анализа русской и мировой классики, превратившего «великана Шекспира… в карлика, а Пушкина — в мелкого приспособленца»: «Литературовед проводит их по всем кругам своего методологического ада, пока они не становятся бледным символом прослойки» (с. 44). Как своеобразный образец литературной критики, представляющей наследие больших реалистов, в этом же номере журнала печатается открытое письмо Бальзака Стендалю о его романе «Пармская обитель» и ответное письмо Стендаля. Статья Г. Лукача «Бальзак — критик Стендаля» (с. 95–112), посвященная анализу диалога двух крупнейших представителей европейского реалистического романа, завершает публикации и весь раздел, материалы которого, можно сказать, закладывают идеологические основы обращения журнала к Платонову.

Не менее значим и год обращения Платонова к литературной критике. 1936 год проходит под знаком возвращения в советскую литературу и в целом в советскую культуру категории народности, важнейшей в эстетике Платонова и поэтике его прозы 1920–х — первой половины 1930–х гг.

Политический контекст кампании утверждения народности в советской культуре был едва ли не определяющим ее смысл и пафос. Как всегда, идеологические направления и этой кампании определила газета «Правда», в которой с конца января 1936 г. печатаются редакционные статьи о проявлениях формализма и натурализма в современном советском искусстве: «Сумбур вместо музыки (Об опере «Леди Макбет Мценского уезда»)» (28 января); «Балетная фальшь (Балет «Светлый ручей», либретто Ф. Лопухова и Пиотровского, музыка Д. Шостаковича. Постановка Большого театра)» (6 февраля); «Грубая схема вместо исторической правды (О картине Украинфильма «Прометей»)» (13 февраля); «О художниках–пачкунах» (1 марта); «Внешний блеск и фальшивое содержание (О пьесах Μ. Булгакова в филиале МХАТ)» (9 марта). Данными статьями в повестку дня были поставлены художественно–политические задачи преодоления отрицательных явлений в современном искусстве; отрицательное связывалось с формализмом и натурализмом: это «левацкое искусство», которое «вообще отрицает в искусстве простоту, реализм, понятность образа, естественное звучание слова»; «левацкий сумбур вместо естественной, человеческой музыки», «грубейший натурализм» (Правда. 1936. 28 янв. С. 4); «куклы, раскрашенные «под колхозника»», «кукольные колхозники», «балетная бессмыслица», «ложно народные пляски» (Там же. 6 февр. С. 3. В название балета вынесено название колхоза «Светлый ручей»); «явное увлечение формализмом», «грубый натурализм» (Там же. 13 февр. С. 4); «Это — трюкачество чистейшей воды.

Это — «искусство», основная цель которого — как можно меньше иметь общего с подлинной действительностью», «пристрастие ко всякому уродству, ко всякой извращенности»; «Формализм свысока и презрительно относится к реальному миру, к живым краскам и звукам»; «Формалист пренебрежительно относится к широкой аудитории. Он не только не хочет быть понятым, — он усматривает в понятности оскорбление для себя» (Там же. 1 марта. С. 3. Статья посвящена иллюстрациям художников в книгах издательства «Academia», 1921–1937); «фальшивая пьеса» с «фальшивыми эффектами», автор которой, «прикрывшись историческими декорациями», протаскивает «реакционные взгляды на творчество художника»; «убогость идейного содержания», «театр отступил от реалистических методов постановки и пошел по линии дешевой театральщины» (Там же. 9 марта. С. 3. Речь идет о постановке пьесы Μ. Булгакова «Мольер»).

Как подчеркнуто в редакционной статье газеты «Советское искусство», статьи в «Правде» выдвигают на первый план «важнейшие проблемы искусства:социалистический реализм,художественная правда» и «касаются ВСЕГОфронта искусств,они определяют творческую линию, обширную программу действия для всего советского искусства в целом, для каждого художника в отдельности» (Уроки //Сов. искусство.1936. 5 марта. С. 1). Уже 29 февраля газета «Советское искусство», перепечатав статью «Сумбур вместо музыки» (с. 1), начала обсуждение статей в «Правде», вынеся едва ли не на первое место вопросы критики — музыкальной, театральной, кинематографической, изокритики; к обсуждению поставленных партией «важнейших художественно–политических» и творческих проблем советского искусства подключились известные композиторы, режиссеры, художники (см.: Вопросы музыкальной критики //Сов. искусство.29 янв. С. 3; Классическая музыка страны Советов // Там же. 5 февр. С. 1; За подлинную самокритику; В Союзе композиторов // Там же. С. 3; Против фальши и примитива // Там же. 11 февр. С. 1;Коваль Μ.За подлинно советское экспериментаторство // Там же. С.Довженко А.Смелость и простота // Там же. 11 марта. С. 2 и др.).

В силу того что о литературе речь шла только в последней правдинской статье, в Союзе писателей несколько затянули с обсуждением. У того были и объективные причины: публикации в «Правде» пришлись на время большого писательского пленума о путях развития поэзии (он проходил в Минске), и сразу организовать новую кампанию руководство Союза писателей просто не могло. 8 марта состоялось заседание бюро секции критиков ССП, посвященное вопросам борьбы с формализмом, организации общемосковского собрания писателей и роли критики в «переориентировке литературного фронта и всего фронта искусств, которая сейчас проделывается по указанию партии»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 26. Л. 3–8;Между молотом и наковальней, 1.С. 457). Обсуждение вопросов борьбы с формализмом и натурализмом в искусстве началось в Союзе писателей 10 марта и проходило в рамках общемосковского собрания писателей до конца месяца. С 15 марта по 5 апреля «Литературная газета» печатала материалы дискуссии (доклады, фрагменты выступлений и стенограмм) и давала обзоры выступлений в специальном разделе «Дневник дискуссии» (стенограммы общемосковского собрания опубл., см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 457–497). Все толстые литературные журналы в очередных номерах также печатают материалы о значении статей «Правды».

Платонов следил за идущей в Союзе писателей дискуссией и откликнулся на нее в рассказе «Среди животных и растений» (апрель 1936 г.) иронической репликой в описании гармониста, давшего обещание «играть повсюду в красных уголках новый репертуар, кроме сумбура, осужденного в центральных газетах» (см.:Сочинения, 6(1)).Особое значение для Платонова имел доклад открывавшего собрание члена правления ССП В. Ставского, в котором впервые (после разгромной критики «Впрок» 1931 г. и резко отрицательных оценок его произведений в выступлении ответственного секретаря правления ССП А. Щербакова на Втором пленуме писателей, март 1935 г.) публично прозвучала высокая оценка его творчества — речь шла о рассказе «Бессмертие» (первое название — «Красный Лиман»), о том, как читали рассказ в Союзе писателей, и о произведенном на слушающих впечатлении: «Рассказ талантлив, написан по материалам жизни. Автор был на станции «Красный Лиман», изучал действительность» (О формализме и натурализме в литературе. Вступительное слово тов. Ставского на общемосковском собрании писателей //ЛГ.1936. 15 марта. С. 3. Фактически Ставский в это время уже был руководителем ССП, официально в должности ответственного секретаря ССП утвержден ЦК летом 1936 г.).

Из определений народности, предложенных писателями и критиками в эту кампанию, можно точно определить, чего не должно быть в искусстве социалистического народа и социалистической народности. Ни в какой форме не допускались религиозные образы и мотивы. Народность не должна расходиться с классовым подходом. Требовалось, по образному выражению Μ. Шагинян, «переставить оси направления нашего творчества» от «я» к «мы» (За новую почву. Речь тов. Μ. Шагинян //ЛГ.1936. 20 марта. С. 3); рекомендовалось изжить натурализм (очернение советской действительности) и формализм, который квалифицировался как «уход искусства от народа» и ярчайшее воплощение «вырожденческой» традиции искусства(Ермилов В.За народность искусства //Кр. новь.1936. №4. С. 231), индивидуалистического, «стиснутого и сжатого одиночеством маленького своего «я»»(Шагинян Μ.Новый стиль // Там же. С. 198). Официально разрешенные рассуждения о «национальном корне» литературы сопровождаются критикой «безнадежных космополитов» и «отщепенцев», к которым причисляются крупнейшие писатели и художники начала XX в. (см.:Катаев И.Искусство социалистического народа // Там же. № 5. С. 180–181). Прививка народности к стволу советской литературы проходила под жестким контролем партийно–государственных институтов; критике отводилась роль не только разработчиков основ советской народности, но и разоблачения всех отступлений от утвержденных канонов. Уже в дни собрания разворачивается критика «формалистических выкрутасов» (название статьи Е. Усиевич в газете «Правда», от 17 июня 1936 г.) в произведениях современных поэтов, прозаиков и драматургов (Б. Пильняка, Л. Леонова, К. Федина, Л. Добычина, К. Большакова и др.); редакторам «толстых» журналов (В. Ермилову — в «Красной нови», И. Гронскому — в «Новом мире») ставится на вид публикация «ошибочных» и «клеветнических» произведений (см.: Повысить ответственность редакторов. Из речи О. Войтинской;Брайнина Б.Плоды эпигонства //ЛГ.1936. 27 марта. С. 2, 4 и др.). Выступавший с подведением итогов дискуссии ответственный секретарь ССП А. Щербаков резюмировал основные итоги в трех лозунгах: «…формализм еще не добит, и с ним необходима дальнейшая борьба»; «требование простоты и народности, как основное, вытекающее из всего хода культурного строительства»; «Из лозунга простоты и народности вытекает требование органической связи писателя с действительностью, изучение и знание этой действительности»(ЛГ. 5апр. С. 1). По итогам дискуссии о формализме и натурализме, поставленным на ней задачам критики отведены самостоятельные страницы во многих изданиях. «Литературный критик» также откликнулся на дискуссию двумя редакционными статьями. В первой статье «Статьи «Правды» об искусстве и их значение» главный акцент сделан на новом цикле историко–литературного развития современной литературы, который обозначили статьи «Правды»: освобождение советских писателей и художников от влияния на них формализма и натурализма — это есть прежде всего окончательный разрыв советской литературы с «эстетствующей» культурой и литературой начала XX в., «живыми свидетелями разложения искусства в буржуазную эпоху»(ЛК.1936. № 3. С. 9). Во второй редакционной статье отдельным сюжетом приведен большой фрагмент выступления Ставского с его «положительным отзывом» о рассказе Платонова «Бессмертие» и сделано следующее заключение: «О достоинствах и недостатках нового произведения А. Платонова читатель будет судить, когда оно будет напечатано. Сейчас мы отмечаем только то положительное, что А. Платонов по–серьезному изучает жизнь советской страны. Если он по этому пути пойдет и дальше — можно не сомневаться в его успехе. Несомненно, что обсуждение такого рода произведения не может не дать чрезвычайно много для уяснения вопросов, общих для всей нашей литературы, и что оно явится прямым продолжением дискуссии» (К итогам дискуссии //ЛК.1936. № 5. С. 8–9). Можно предположить, что в это время в редакции начали обсуждать вопрос публикации рассказов Платонова с постановкой важнейших проблем, прозвучавших на дискуссии 1936 г.

Дискуссии о формализме и натурализме, можно сказать, подготовили деятелей культуры к участию в начавшейся в июне 1936 г. масштабной государственной кампании — всенародному обсуждению проекта новой Конституции страны — «Закона великой радости», «возрожденного народа» (Правда. 1936. 18 июня. С. 1), «Сталинской конституции победившего социализма» (Там же. 20 июня. С. 4). В политическом языке времени слово «народ» почти заменяет ранее более привычное понятие «класс». Этой возвышенной риторикой всенародного обсуждения Конституции окрашено и прощание с «великим русским писателем» Μ. Горьким (умер 18 июня 1936 г.). В «Правде» (19 июня) — «Друг и учитель трудящихся» (А. Фадеев), «Художник великой эпохи» (А. Толстой), «Народный великан» (Μ. Кольцов), «Апостол социальной справедливости» (Н. Гофман); в «Известиях» (20 и 21 июня) — «Верный сын трудового народа» (К. Радек), «Певец разума» (Н. Бухарин), «Художник освобожденного человечества» (Н. Осинский), «Писатель человечества» (И. Эренбург); в «Литературной газете» (20 июня) — «Человек» (Е. Усиевич), «Мировая литература потеряла своего вождя» (Л. Арагон), «Ушел учитель» (В. Ставский), «Великий пролетарский гуманист» (Г. Лукач), «Ушел великий учитель советского народа» (А. Караваева), «Великий инженер социалистических душ» (Д. Мирский) и др.

В политический контекст всенародных кампаний вписываются юбилеи двух литературных критиков XIX в. — Н. А. Добролюбова (февраль) и В. Г. Белинского (июнь). Особое, не только литературное, но государственное внимание в этот год отдается Белинскому, с именем которого теперь будет всегда связываться понятие народности русской и советской литературы. Заметим, что до этого года к Белинскому обращались, однако совсем по другим вопросам. Так, в статье «Белинский» в «Литературной энциклопедии» 1930 г. центральное место занимало описание пути критика («…начал с идеализма Шеллинга и примирения с действительностью, Белинский кончил материализмом Фейербаха и отчаянной страдальческой борьбой с действительностью»); знаменитый пушкинский цикл статей был представлен так: «Через ряд ложных суждений Белинский сумел подойти к Пушкину с точки зрения конкретного миросозерцания и понять его как поэта дворянской среды, как поэта, выросшего в определенных исторических условиях» (ЛЭ, 1.Автор статьи — известный критик Вал. Полянский).

11 июня 1936 г. принимается специальное постановление ЦИК СССР «Об увековечении памяти В. Г. Белинского», 13 июня в Колонном зале Дома Союзов проходит вечер, посвященный 125–летию со дня рождения критика; вечер открывает нарком просвещения А. С. Бубнов, выступают ученые, критики, от советских писателей — Ф. Левин (см.: Вечер памяти Белинского // Известия. 1936. 14 июня. С. 1; Памяти Белинского. На торжественном заседании в Доме Союзов// ЛГ.1936. 15 июня. С. 6). Практически во всех опубликованных в газетах юбилейных статьях речь идет о современной литературной критике, борьбе за народность и реализм и о значении наследия Белинского для современного этапа советской литературы и критики: «Без освоения и разработки наследия Белинского не может быть создана система марксистско–ленинской эстетики. <…> Наша литературная критика, состояние которой не может не вызывать беспокойства, страдает эмпиризмом, отсутствием глубоко продуманных критериев, ибо собирание изречений Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина по вопросам литературы может только показать путь к разработке вопросов эстетики, но не может заменить систематической работы над созданием материалистически–диалектической эстетики»; наследие Белинского — «отправной пункт работы над созданием марксистско–диалектической эстетики»(Радек К.Чем нам близок и дорог Белинский // Известия. 1936. 14 июня. С. 3–4); «…критика у Белинского переплелась с публицистикой, была той и другой одновременно. Вот почему его «Письмо к Гоголю» есть не только критика на одну из книг Гоголя, но и замечательный политический документ, который поныне читается с неослабным интересом и восхищением»(Осинский Н.Наш Белинский // Там же. С. 3); «В своей совокупности основные элементы народности у Белинского складывались из верного реалистического изображения российской действительности, изображения жизни и страданий народа, разоблачения низости и подлости правящих классов, из критического, сатирического направления русской литературы… <…> Народность у Белинского — зародыш; народность у нас — зрелый плод. Белинский — наш предшественник»(Левин Ф.Белинский и народность //ЛГ.1936. 15 июня. С. 5).

В первом политическом процессе второй половины 1930–х гг. — он открылся в августе 1936 г. — утвержденная на всех полюсах культуры народность несколько потеснила когда–то всесильную классовость («классовый враг») и использовалась теперь в качестве одного из мощных орудий изобличения подсудимых «троцкистско–зиновьевского центра» — «врагов народа». Платонов присутствовал на посвященных процессу мероприятиях: 21 августа — на общем собрании писателей Москвы, 4 сентября — выступал на собрании актива журнала «Красная новь».

Именно на этом историческом повороте начинает свой закат звезда Демьяна Бедного, а развернувшаяся осенью 1936 г. кампания критики «первого пролетарского поэта» стала своеобразным показательным процессом: запрет пьесы «Богатыри» (постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 14 ноября), публикация в «Правде» (от 15 ноября) статьи председателя Комитета по делам искусств при СНК СССР П. Керженцева «Фальсификация народного прошлого (О «Богатырях» Демьяна Бедного)», перепечатка этой статьи в «Советском искусстве» и «Литературной газете», кампания в критике. Если в мае, когда торжественно отмечалось 25–летие творческой деятельности Бедного, В. Кирпотин даже не вспомнил политические ошибки поэта 1930 г. и с пафосом писал об органическом даре Бедного–поэта, у которого «между поэзией и политикой не было и нет никакого противоречия», что его опыт поучителен для всех советских писателей, а его поэзия «проста, народна, нужна народу»(Кирпотин В.Политика и поэзия в творчестве Д. Бедного //ЛГ.1936. 24 мая. С. 4), то теперь звучали прямо противоположные оценки: издевается над героями русского национального эпоса; «пошло–издевательски изображенное крещение Руси» в виде «пьяного шабаша полоумных дуралеев» и т. п.(Керженцев П.Фальсификация народного прошлого (О «Богатырях» Демьяна Бедного)» //ЛГ.1936. 20 ноября. С. 2); у Бедного — ««концепция» русской истории на манер клеветнической теорийки о «нации Обломовых»»; ««Вольное» и безответственное обращение с исторической правдой в корне враждебно принципам реалистического искусства, требованиям социалистического реализма, под знаком которых развивается искусство Советской страны» (Извлечь необходимые уроки [Ред. статья] // Там же). Почти двадцать лет так и принято было писать о русской истории, этот канон диалектического и социалистического реализма создавался в полном согласии с установками главного учебника по истории России академика М. Н. Покровского, что только подчеркивает революционный характер событий 1936 г.

Этими политическими и литературными событиями 1936 г. окружен приход Платонова в журнал «Литературный критик». Они послужили серьезным основанием для предпринятой «Литературным критиком» акции — публикации в разделе «Критика» двух рассказов Платонова («Бессмертие» и «Фро»). Некоторую информацию об этой акции, ставшей поворотной в жизни Платонова, представляет рассказ о собрании в редакции «Литературного критика», опубликованный 20 сентября в «Литературной газете». Собрание было посвящено задачам критики в свете прошедшего «троцкистско–зиновьевского процесса». На собрании выступали главный редактор журнала П. Юдин, критики Е. Усиевич, Ф. Левин, В. Ермилов, В. Кирпотин; все говорили о новых задачах критики, уточняли понятие «большевистская бдительность», отмечали связь «большевистской этики» с «большевистской принципиальностью» и т. п. Приводилось выступление Е. Усиевич на тему бдительности в литературе и т. п. Имя Платонова появилось в выступлении главного редактора журнала, говорившего о позиции «сверхосторожных критиков и редакторов». На примере ««случая» с Андреем Платоновым» Юдин продемонстрировал, к чему приводит эта позиция: «У этого писателя были в прошлом, как известно, серьезные идейные срывы. Но сейчас он написал хороший рассказ «Бессмертие», свидетельствующий о росте писателя, об его отходе от прежних позиций. Но один месяц прошел уже со дня написания рассказа, тем не менее он до сих пор не напечатан. Не берут, колеблются — «как бы чего не вышло». И вот мы — свидетели необычного явления: новые рассказы Платонова в виде назидания некоторым трусливым редакторам помещены в восьмом номере «Литературного критика», органа, который этими делами отнюдь не обязан заниматься»(Рощин Я.Политические задачи критики (На собрании в редакции «Литературного критика») //ЛГ.1936. 20 сент. С. 4). Трудно сказать, как воспринял эту новость присутствующий на собрании В. Ермилов, до того главный публикатор Платонова в «Красной нови», но, думается, запомнил. Не мог не запомнить, потому что на этом же собрании в его адрес как редактора «Красной нови» звучали обвинения в том, что он печатает в своем журнале разоблаченных в ходе процесса «врагов народа» в литературе. За Ермиловым числились и другие серьезные политические ошибки.

В этом же номере «Литературной газеты» появилось объявление, что «вышел из печати» и поступил в продажу № 8 «Литературного критика» с полным описанием его содержания, где в постоянном разделе «Критика» значилась редакционная статья «О хороших рассказах и редакторской рутине», представляющая публикуемые здесь рассказы Платонова «Бессмертие» и «Фро»(ЛГ.20 сент. С. 6). Эту публикацию можно считать объявлением журнала о начале его сотрудничества с Платоновым. В сентябрьском номере «Литературного обозрения» печатается пародия «Лепящий улыбку», зимой Платонов пишет две большие статьи — «Пушкин — наш товарищ» и «Книги о великих инженерах», презентующие важнейшие положения его эстетики.

1936 год заканчивался принятием новой Конституции страны. Чрезвычайный VIII съезд Советов открылся 25 ноября докладом И. В. Сталина о проекте новой Конституции; 26 ноября «Правда» и «Известия» печатают доклад Сталина, начинается его обсуждение. Выступавший на съезде А. Н. Толстой так определил значение происходящих событий для литературы: «Мы оформляем тип положительного героя, мы раскапываем давно забытые и заваленные мусором тысячелетий истоки искусства — народное творчество — гимн солнцу и жизни. Это дело сложное и ответственное» (Прения по докладу товарища Сталина И. В. о проекте Конституции Союза ССР. Речь тов. А. Н. Толстого // Известия. 1936. 1 дек. С. 4;ЛГ.6 дек. С. 4). Конституция была утверждена съездом 5 декабря; специальным постановлением съезда этот день объявлялся «всенародным праздником» (Известия. 5 дек. С. 1).

Этому событию посвящено общемосковское собрание писателей, которое состоялось 16 декабря. В большом докладе Ставского, представляющем анализ современной ситуации в литературе, среди положительных явлений назван один из больших государственных литературных проектов этих лет — «Две пятилетки» и работа в нем Платонова: «Нужно упомянуть о работе многих товарищей, работающих в редакции «Люди второй пятилетки» (первое название проекта. —Н. К.),в частности, об Андрее Платонове»(ЛГ.1936. 20 дек. С. 1). Это второе в 1936 г. положительное упоминание имени Платонова в выступлении нового ответственного секретаря ССП, для политической репутации Платонова это тем более важно, что в 1935 г. его работа в этом же проекте получила отрицательную оценку тогдашнего руководителя ССП А. Щербакова на Втором пленуме ССП. Нашлось место в докладе Ставского и вопросам литературной критики: «Запоздали мы… с организацией критиков. Скорее надо их организовать, чтобы упорядочить и это наше хозяйство»(ЛГ.1936. 20 дек. С. 1).

«Упорядочению» работы критического отряда ССП Ставский посвятил немало усилий. В октябре он разослал более ста писем критикам и литературоведам с вопросами о их работе, положении в критике и статусе самой критики в Союзе писателей (см. автографы и машинописи писем:РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 46, 47). 21 декабря Ставский проводит совещание критиков–коммунистов с обсуждением полученных писем, предлагает ряд тем современной литературы (тема деревни, вопрос индустриализации, стахановское движение и др.), вокруг которых может быть организована работа критиков, выносит на обсуждение вопрос создания комиссий по этим и другим актуальным темам (индустриальная комиссия, западная литература, оборонная литература, исторический роман). С присутствующими на заседании критиками Ставский поделился оценкой положения в критике и статуса самой критики, высказанной ему в ЦК: «Я был у секретаря ЦК с обзором всех книг, которые имеются у нас после съезда. <…> Секретарь ЦК сказал — критики нет, такой критики, которая бы доносила достижения нашей литературы до широких масс страны. <…> Поручить писателю писать художественное произведение по заказу нельзя, а с критикой это закономерно» (Стенограмма совещания критиков–коммунистов при ССП от 21 декабря 1936 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 44. Л. 2). В целом критики–коммунисты одобрили проводимые Ставским мероприятия по организации критического «хозяйства», его стремление наконец–то повысить статус критика в Союзе писателей, потому что критики продолжали считать, что они «до сих пор с писателями не равны» (выступление С. Динамова); Ставский обещал исправить сложившуюся ситуацию: «Мы должны понять, что критики — первые помощники руководства Союза» (там же, л. 6–7).

1937 год вошел в историю страны несколькими масштабными событиями — политическим процессом, развязавшим волну массовых политических репрессий по всей стране, и тремя юбилеями. Два юбилея чисто литературные — 100 лет со дня смерти А. С. Пушкина и 750 лет со дня рождения Шота Руставели. Третий юбилей, имеющий, как подчеркивалось в газетах, «всемирно–историческое значение», — это 20–летие Октябрьской революции и советской власти.

Самым крупным литературным юбилеем этого года был Пушкинский, к которому начали готовиться с 1935 г. — созданием Всесоюзного юбилейного комитета, подготовкой нового Собрания сочинений писателя, самыми разными изданиями его произведений, выставками, подготовкой монографий и статей для юбилейных номеров журналов и газет. Весь декабрь 1936 г. в газетах печатаются пушкинские материалы.

Однако начинался Пушкинский год не с мирного юбилея, а с открытого политического процесса «Антисоветского троцкистского центра» (23–30 января). С первого дня процесса, когда только зачитывалось обвинительное заключение, газеты начали печатать материалы «всенародного одобрения» идущего суда с требованием сурово покарать «врагов народа»; среди других откликов (резолюций митингов и собраний предприятий) постоянно публиковались прозаические и стихотворные отклики советских писателей. К коллективным письмам, как это было в 1936 г., теперь прибавились персональные заявления писателей об их отношении к процессу, которые печатаются на страницах «Литературной газеты», «Правды», «Комсомольской правды», «Известий». Публицистический текст Платонова под названием «Преодоление злодейства» печатался 26 января в «Литературной газете» среди откликов других писателей.

Пушкинские торжества начались сразу после окончания процесса и объявления приговора. Номер «Литературной газеты» за 1 февраля еще полностью посвящен процессу: продолжают печататься отклики писателей, дается развернутое сообщение о московском собрании писателей (30 января), о принятой на нем резолюции, письме Сталину, приветствии «славным работникам НКВД и их руководителю Н. И. Ежову» и т. п. А уже следующий номер газеты за 5 февраля представляет Пушкинский юбилей, сообщает о выходе посвященных Пушкину изданий и журналов, в частности, пушкинских номеров «Литературного обозрения» и «Литературного критика» и их составе (с. 6). 10 февраля в Большом театре проходит торжественное заседание, посвященное памяти Пушкина, на котором присутствуют руководители государства и партии, представители дипломатического корпуса, деятели культуры и науки, герои труда; принимается специальное постановление — все газеты выпускают специальные пушкинские номера. В «Советском искусстве» за 11 февраля среди самых разных пушкинских материалов промелькнул первый отклик на только что опубликованную статью Платонова. Это большая статья К. Зелинского, посвященная едва ли не главной литературоведческой книге 1937 г. о Пушкине — монографии В. Кирпотина «Наследие Пушкина и коммунизм» (ее начали презентовать еще в 1936 г., главы книги печатались в журнале «Октябрь»). Среди пафосных слов об этой книге как о «подарке» для советского читателя Зелинский, говоря о том, что книга близка читателю своей необыкновенной, близкой и родственной интонацией отношения к Пушкину, называет статью Платонова: «Это общее чувство и отношение наше к Пушкину выразил заглавием своей интересной статьи в «Литературном критике» (№ 1) Андрей Платонов — «Пушкин — наш товарищ»»(Зелинский К.Книга о Пушкине //Сов. искусство.1937. 11 февр. С. 5).

В Пушкинском юбилее соединились события и явления, пребывающие в разных сферах культуры и самой жизни: официозный Пушкин В. Кирпотина («Наследие Пушкина и коммунизм») и блистательные и скромные работы текстологов–пушкинистов, «пушкинские» стихи А. Безыменского («Да здравствует Ленин! Да здравствует Сталин! / Да здравствует солнце, / Да скроется тьма») и пушкинские штудии А. Платонова («Пушкин — наш товарищ»), Ю. Тынянова («Пушкин»), В. Вересаева («Пушкин в жизни»), И. Новикова («Пушкин в Михайловском»), Н. Заболоцкого («Язык Пушкина и советская поэзия (Заметки писателя)»); разоблачения когда–то всесильных партийно–рапповских критиков Л. Авербаха и И. Макарьева (а теперь — «агентуры троцкизма в литературе») и глубокие статьи освобожденных к этому времени из лагеря русских историков (см. статью академика Е. Тарле «Пушкин и европейская политика» в газете «Известия», от 8 февраля 1937 г., и его же статью в пушкинском номере «Литературного критика»); сообщения об очередях в библиотеках, пронзительные читательские письма о Пушкине и хроники разоблачения «врагов народа» в провинциальных писательских организациях; требования сурового приговора настоящим и будущим врагам и стихотворные опыты переводов «Слова о полку Игореве». Пушкинский юбилей позволил сказать о многом, в частности, о типе советского писателя и созданного им якобы нового языка.

22 февраля открылся IV (Пушкинский) пленум правления Союза советских писателей, который проходил в Колонном зале Дома Союзов. Это мероприятие, «завершающее пушкинские торжества», было призвано соединить Пушкинский юбилей с грядущим празднованием 20–летия Октябрьской революции (см.:ЛГ.1937. 26 февр. С. 1). От правительства с докладом выступил председатель СНК А. Бубнов («О творчестве Пушкина»), от Союза писателей — Н. Тихонов («Пушкин и советская поэзия»), Ю. Тынянов («Проза Пушкина»), И. Альтман («Драматургия Пушкина»), В. Ставский («О подготовке советской литературы к двадцатилетию Октября»). Доклады сопровождались прениями (материалы пленума печатались вЛГ.26 февр. С. 2–3; 5 марта. С. 1–3).

На пленуме развернулась одна дискуссия, которая пройдет через весь 1937 г., обрастая новыми сюжетами литературной жизни и литературной борьбы. Когда начались прения по докладу В. Ставского, естественно речь зашла об «основном вопросе — о типе писателя в нашей стране» и о том, что современные писатели призваны учиться «именно у Пушкина, как и у его достойного наследника — А. М. Горького» (Прения по докладу тов. В. Ставского //ЛГ.1937. 5 марта. С. 1). Правда, о Пушкине в этой дискуссии уже ничто не напоминало, едва ли не главной темой выступлений и приемом полемики становится обвинение оппонента в его связях с только что разоблаченными и будущими (Бухарин) врагами народа. Главный поэт–пушкинист 1937 г. А. Безыменский (член Всесоюзного Пушкинского комитета, его стихотворение о Пушкине печаталось в главных газетах — см. примеч. к статье «Пушкин — наш товарищ», с. 609 наст. изд.) в своем выступлении обрушился на пишущих о поэзии критиков, отведя в «сугубо неприглядной картине» современной критики особое место статьям Е. Усиевич, обвинив ее в «политической слепоте» — в поддержке двух поэтов — «контрреволюционеров» П. Васильева и Я. Смелякова (оба арестованы), а также в «лживости эстетических позиций» журнала (Накануне великой годовщины. Речь тов. А. Безыменского //ЛГ.1937. 5 марта. С. 3). Отвечающий на выпады Безыменского Μ. Розенталь (в это время фактический редактор «Литературного критика») посоветовал Безыменскому вспоминать не только эти ошибки Усиевич 1934 г., но и то, что «Усиевич писала и правильные вещи, в частности, она написала о Безыменском, что он пишет плохие стихи.(Смех)».Розенталь подтвердил позицию журнала, сформулировав две важнейшие задачи современной литературной критики, которые отстаивает «Литературный критик»: «Первая задача — это борьба за классическое литературное наследство, за правильную линию в критическом освоении классической литературы» (продолжение борьбы с вульгарным социологизмом); «Вторая задача — это борьба за социалистическую советскую художественную литературу, за воспитание художественного вкуса у широких масс читателей» (Задачи литературной критики. Речь тов. Μ. Розенталя //ЛГ.1937. 5 марта. С. 3). В этом же номере «Литературной газеты» печатаются фрагменты из выступления В. Ставского, в котором говорилось об «особой роли критики» (с. 2) и большая статья фактического редактора «Литературного обозрения» Ф. Левина «Выжечь до конца» (с. 2), посвященная разоблачению врагов, создавших «ядовитую атмосферу» в литературе; называются критики — «троцкисты» Воронский и Горбачев, докладчики на Всесоюзном первом съезде писателей «троцкистский фашист» К. Радек и «троцкистский агент» Н. Бухарин и т. п. В этом ряду нашлось место и А. Безыменскому как идеологу «право–троцкистского блока» — группы «Литературный фронт».

О политической остроте поставленных на Пушкинском пленуме вопросов современной поэзии свидетельствует тот факт, что материалы пленума публикуются через много дней после его окончания, а им предшествовала имеющая директивный статус редакционная статья в «Правде» «О политической поэзии» (1937. 28 февр. С. 4), в которой говорилось о «недопустимости нарочито–пренебрежительного отношения к современной политической поэзии». Установки «Правды» в отношении политической поэзии вполне вписывались в общий политический контекст общественной жизни 1937 г. После январского процесса новое дыхание борьбе с «врагами народа» придал февральско–мартовский пленум ЦК ВКП(б) и доклад Сталина «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» (Правда. 1937. 29 марта. С. 2–4;ЛГ.1937. 30 марта. С. 1–3). В выступлении Сталина была дана оценка современного троцкизма, борьбы с ним как с «беспринципной и безыдейной бандой вредителей, диверсантов, разведчиков, шпионов, убийц» и т. п. Повестку общественной жизни страны, в том числе литературной, теперь в ближайшие месяцы будут определять три лозунга из доклада Сталина: 1) «лозунг о политическом воспитании кадров, об овладении большевизмом и ликвидации нашей политической доверчивости», 2) лозунг классовой борьбы («Необходимо разбить и отбросить прочь гнилую теорию о том, что с каждым нашим продвижением вперед классовая борьба у нас должна будто бы все более и более затухать…»), 3) лозунг «Чутко прислушиваться к голосу масс…».

«Историческое значение» партийного пленума подчеркивалось в редакционных статьях всех газет, в том числе «Литературной газеты», которая отмечала, что партийный пленум открывает перед писательской организацией «непочатое поле деятельности», требует развернуть перестройку всей работы, включиться в борьбу с «гнилыми теориями, размагничивающими нашу бдительность, требуют широчайшего развертывания критики и самокритики, раскрытия всех и всяческих недочетов работы, борьбы с благодушием и самоуспокоенностью» и т. п. (Овладеть большевизмом, ликвидировать беспечность //ЛГ.1937. 30 марта. С. 4).

2–4 апреля проходит московское собрание писателей, посвященное решениям партийного пленума (см.: Общемосковское собрание писателей //ЛГ.6 апр. С. 1,3–4;10 апр. С. 1); проходит, правда, как замечено в одном обзоре, «в полупустом зале»(ЛГ.6 апр. С. 4). В двухчасовом докладе Ставского, основной темой которого стал рассказ о выявленных врагах в московской и ленинградской писательских организациях, вопрос состояния критики занимал едва ли не центральное место. Во врагах оказались многие известные критики: И. Беспалов (в 1929–1931 гг. — редактор журнала «Печать и революция»; делал заглавный доклад на пленуме по критике 1935 г.); печатавшийся в центральных газетах «вульгарный социолог» Д. Мирский; «террорист из группы Павла Васильева» И. Макарьев; «Майзель–троцкист», которому покровительствовал возглавляющий журнал «Красная новь» критик В. Ермилов, и т. д. Секция критиков «провалила работу»; почти все критики допустили ошибки в своих оценках, а редакторы журналов покровительствовали осужденным «суровым приговором пролетарского суда» (особое место в выступлении отводилось «едкому Ермилову», допускающему «ротозейские ошибки», умело кающемуся и опять совершающему идеологические ошибки). Говорил Ставский путано — обо всем: о нравах в литературной среде (слухах, сплетнях, доносах, «торговле» стенограммами своих выступлений), о том, что сами критики, которых постоянно ругают, «не знают жизни, они не могут ставить новых важнейших вопросов, не могут оценивать положение на литературном фронте, не могут помогать писателю, как они это обязаны делать», что руководство ССП хочет критике помочь, потому что «критика должна руководить литературой, обобщать и изучать те явления, которые имеются у нас на литературном фронте», а все вместе они должны выполнить возложенную на них задачу: «Ликвидировать беспечность, полностью осуществить устав, быть максимально бдительным»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 207. Л. 20–50).

Критика приступила к выполнению возложенных на нее партией и руководством ССП задач. Разворачивается полномасштабная кампания разоблачения врагов народа в литературных организациях страны — троцкистов, «авербаховщины», «киршоновщины» и т. п. (см.:Вишневский Вс.Нужен ответ [Разоблачение Киршона] //ЛГ.1937. 26 апр. С. 3;Войтинская О.Авербаховщина // Там же. С. 4 ;Дмитриевы.Бруно Ясенский и другие;Шторм ГКороль давно голый;Габрилович Е.В ответе — и наша критика // Там же. 1 мая. С. 5; Выкорчевывать без остатка [Ред. статья] // Там же. 15 мая. С. 1;Кирпотин В.Троцкистская агентура в литературе // Правда. 1937. 17 мая. С. 4; О троцкистско–авербаховской агентуре в литературе [Ред. Статья] //ЛО.1937. № 11. С. 24–28 и др.). Этот политический контекст безусловно проявит себя в статье А. Гурвича «Андрей Платонов», опубликованной в октябрьском номере «Красной нови».

В рамках кампании по проведению решений партийного пленума в жизнь в апреле отмечалось 5–летие принятия постановления «О перестройке литературно–художественных организаций» (от 23 апреля 1932 г.). Подготовку к проведению этого юбилейного события открыла 2 апреля газета «Правда» статьей редактора литературного отдела И. Лежнева. Известный критик писал, как и положено, об особой актуальности для современного этапа принятого пять лет назад партийного документа: в литературе еще не изжита «групповщина» («Неофициально появились новые группки»), президиум ССП не сумел преодолеть отрыв партийных писателей от беспартийных и не стал «коллективным Горьким» (см.:Лежнев И.На новом этапе // Правда. 1937. 2 апр. С. 3). Статья Лежнева сопровождалась примечанием редакции: «Настоящая статья печатается в порядке обсуждения. Редакция приглашает писателей высказаться по существу новых задач, стоящих перед советской литературой». Заметим, что критиков к обсуждению «Правда» не приглашает.

Юбилею посвящено очередное собрание (см.: Пятилетие ликвидации РАПП. На собрании московских писателей в ДСП //ЛГ.1937. 26 апр. С. 2). 23 апреля «Правда» выходит с двумя литературными страницами, посвященными этому событию. В редакционной статье «Художественная литература победившего социализма» (с. 1) конкретизируются неизжитые явления «групповщины» РАППа — «троцкистские последыши вроде Авербаха, Макарьева, Мазнина и др.» (Л. Авербах был арестован 4 апреля 1937 г. по обвинению «в создании троцкистской группы в литературе» и т. п. — см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 639), констатируется, что критика «не выполнила» своих главных идеологических задач. Анализу двух «глупых и вредных теорий» Авербаха — теории «диалектического реализма» и «живого человека» — посвящена статья П. Юдина «Почему РАПП надо было ликвидировать» (Правда. 1937. 23 апр. С. 2. См. также его доклад на собрании московских писателей:Юдин П.Пятилетие решения ЦК ВКП(б) о перестройке работы литературно–художественных организаций //ЛГ.1937. 26 апр. С. 2. Стоит отметить, что создателем и пропагандистом концепции «живого человека» был не арестованный Авербах, а здравствующий рапповец Ермилов). В отдельной рубрике («Писатели о своем союзе») «Правда» представила отклики писателей на приглашение «Правды» к обсуждению «главных» проблем современного этапа литературы; не обошли писатели вниманием и критику: «…нам нужна умная и достойная критика, а не подмена ее, как это сплошь и рядом бывает, то восторженными, то злобными воплями» (К. Паустовский); «…рапповские пережитки еще довольно сильны в нашей писательской организации» (В. Катаев); «Союз не стал нашей коллективной совестью» (А. Фадеев); «Нет коллективного Горького» (С. Маршак) и др.

В этом далеком от Пушкинских заветов литературном контексте зимы — весны 1937 г. у Платонова, как уже не раз бывало, складывается свой спасительный диалог с Пушкиным. Судя по папке с обращениями в оргкомитет Пушкинского пленума с просьбой получить билет на это торжество (см.:РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 1. Ед. хр. 178), Платонов вполне мог принять участие в этом мероприятии. Но в день открытия пленума он уезжает из Москвы в Ленинград, а 23 февраля начинает путешествие «по маршруту Радищева» — из Ленинграда в Москву. Первая телеграмма отправляется им в «Литературный критик» на имя Μ. Μ. Розенталя — в это время ответственного секретаря журнала: «Выехал на Москву. Привет всем товарищам»(Письма.С. 427). Из Великого Новгорода он обращается 28 февраля опять–таки в «Литературный критик» с просьбой перевести телеграфом тысячу рублей, и, как свидетельствует ответная телеграмма редакции, запрошенная сумма была ему переведена (там же, с. 432). Эта командировка Платонова никак не была связана с «Литературным критиком», поездка на перекладных из Ленинграда в Москву входила в план работы Платонова над романом «Путешествие из Ленинграда в Москву». Однако, как свидетельствует записная книжка, заполненная в дороге, эта поездка имела большое значение при написании не только рассказов, но и статьи «Пушкин и Горький». 16 апреля в редакции «Литературного критика» прошло заседание с двумя пунктами повестки: «1) О подготовке горьковского номера и номера, посвященного 20–летию Октября» и «2) Сообщение Андрея Платонова о своей творческой командировке». Платонов был приглашен на это заседание (см. письмо с печатью «Литературного критика»:РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 16). Очевидно, после этого заседания в план Платонова 1937 г. вошли статьи «Пушкин и Горький» — к первой годовщине смерти Горького(ЛК.№ 6) и «Павел Корчагин» — к 20–летию революции(ЛО.№ 10–11).

Общение Платонова с Пушкиным занимает в его творческой биографии магистральное положение и освещает все переломные этапы его творческого пути (см. подробно вступ. статью к коммент. тома:Сочинения, 2.С. 465–467). Эта связь проявит себя в сильном автобиографическом подтексте пушкинских статей, написанных на новом перевале его творческого пути и на том подъеме, который переживает Платонов в конце 1936 — начале 1937 г. Принят к печати и выходит сборник рассказов «Река Потудань», первая книга после 1930 г. Он приступает к работе над новым романом, входит в круг авторов главного журнала литературной критики. В разгар развернувшейся литературно–политической борьбы выходит большая и в целом положительная статья о рассказе «Бессмертие», в которой отмечается, что рассказ впервые был опубликован «Литературным критиком» и что образ героя написан Платоновым–реалистом «таким живым, что чувствуешь теплоту его рукопожатия»(Дроздов А.Выход в счастье //ЛГ.1937. 10 марта. С. 5).

Пушкинскими статьями Платонов, выстраивая свой пушкинский сюжет, включается в историю русской мысли, центром которой является литературная личность Пушкина, ее абсолютность, исключительность и единственность (Н. Гоголь, Ап. Григорьев, Ф. Достоевский, Вл. Соловьев, В. Розанов). В статье «Пушкин — наш товарищ» Платонов через анализ «Медного всадника» предложит пушкинскую формулу русской истории как столкновение «равновеликих сил» — государственной мощи Петра и «бедного Евгения», представит Пушкина как единственного в русской литературе абсолютного поэта, сумевшего «объединить» эти «обе ветви, оба главных направления для великой исторической работы» (наст. изд., с. 13), писателя, пребывающего вне историко–литературного ряда и сравнений, сформулирует основное направление пути Пушкина–прозаика (от центра — к периферии, провинции). Центральной темой статьи «Пушкин и Горький» становится тема народности Пушкина и Горького, отношение Пушкина и Горького к действительности и к народной жизни. В статье Платонов не только выскажется на свою главную тему о пропасти между народом и литературой («В народе своя политика, своя поэзия, свое утешение и свое большое горе…»), но и обозначит фундаментальную разность Пушкина и Горького в понимании базового вопроса эстетики — отношения искусства и жизни. Платоновский Пушкин есть высшее и наиболее полное выражение самой жизни: «Пушкин — природа, непосредственно действующая самым редким своим способом: стихами» (наст. изд., с. 46). Горькому же, считает Платонов, более свойственно «гуманитарное» понимание жизни: «Пушкин имел более расширенное понятие жизни. Мы не можем сказать — лучше это или хуже, чем сосредоточенное понятие Горького. Но разница в душевном складе Пушкина и Горького проходит где–то здесь» (наст. изд., с. 46). Можно сказать, что пушкинский путь в советской литературе Платонов видит не в Горьком, а в феномене Островского–Корчагина (см. статьи «Образ будущего человека» и «Электрик Павел Корчагин (Памяти Н. А. Островского)», написанные в 1937 г.), через Пушкина Платонов выстраивал свой творческий путь.

В 1937 г. Платонов публикует в «Литературном критике» четыре фундаментальные статьи и в «Литературном обозрении» — четыре рецензии на произведения текущей литературы, откликаясь в них на идущие обсуждения острых политических и литературных тем, поставленных прежде всего «Литературным критиком». Среди таких тем весны 1937 г. — обращение Е. Усиевич к «спорным» вопросам политической поэзии. В майском номере «Литературного критика» печатается ее большая статья «К спорам о политической поэзии»(ЛК1937. № 5. С. 62–100), и дискуссия о политической поэзии, развернувшееся на Пушкинском пленуме «страстное обсуждение вопросов советской поэзии» (там же, с. 62), перейдет на новый, теперь уже чисто организационный уровень. Возможность высказаться на эту тему открывал политический контекст отмечаемого пятилетия ликвидации РАПП и борьбы с неизжитыми рапповскими теориями. Для Усиевич это было еще и возвращение к ее давней теме. Это была любимая тема критика, и Платонов становится едва ли не главным ее спутником в разработке широкого круга проблематики темы политики и литературы, иллюстративности современной литературы.

Главным объектом анализа проблематики жанра политической поэзии Усиевич сделала стихи не столько А. Безыменского (о нем она уже не раз писала), сколько его соратников по комсомольскому цеху — Μ. Голодного, А. Жарова, Дж. Алтаузена, утверждая, что «советская поэзия — вся политическая поэзия», а культивирование жанра политической поэзии наносит вред как самим поэтам, так и в целом поэзии, что в прошлом никогда не было разделения поэзии на «собственно поэтическую» и политическую. Отстаивая общую теоретическую установку журнала на реалистическое искусство, Усиевич выстраивала цепочку имен, идя от «вершин» русской политической поэзии XIX в. — Пушкина и Некрасова — к выводам о текущей литературе, «газетных стихах» и «политической поэзии»: современные политические стихи не охватывают жизнь в ее целостности, а потому отрывают политические формы борьбы от всей совокупности народной жизни. По Усиевич, это ложное направление в современной поэзии, ведущее к «путанице в вопросе о политической и неполитической поэзии», к «групповщине» и «дроблению» поэзии на некие «специальности», что мешает широкому реалистическому отражению нашей действительности, заставляет поэтов замыкаться в том или ином узком ее отрезке, мельчить свои темы и т. п. Критик не скупилась на оценки: «ортодоксальнейший наш политический поэт А. Безыменский», «поэт, сделавший политику своей специальностью»(ЛК1937. № 5. С. 76–77); «газетные стихи Μ. Голодного», «какая–то бессмыслица, притом очень неприятная» (с. 82, 84) и т. п. Конкретным анализом произведений представителей политической поэзии Усиевич доказывает, что, во–первых, это ложная и иллюстративная по сути поэзия, представляющая одну из форм агитации «путем опять–таки поспешного зарифмовывания лозунгов» (с. 90); во–вторых, что представители политической поэзии взяли на себя ложную роль учителей масс, в то время как им не мешало бы самим учиться у массы («бездушный подход к человеку», «ограниченность политического кругозора», «литературно–бюрократический» взгляд на человека); в–третьих, опасность роли учителя, того влияния, которое «старые комсомольские поэты» имеют «на подрастающий литературный молодняк»: «…мы можем с грустью наблюдать результаты учебы у мнимых «классиков» этого жанра — Безыменского и других» (с. 96). В оценках «других» Усиевич была столь же категорична, как и в оценке «плохих» стихов Безыменского, не находя в творчестве его соратников высоких образцов лирики: «…политическая поэзия нашей страны явно хиреет по сравнению с первым периодом революции, с периодом расцвета литературной деятельности Маяковского и Демьяна Бедного» (с. 100). За поддержкой своих положений Усиевич обращается к наследию таких авторитетных критиков XIX в., как Добролюбов и Чернышевский, боровшихся, как она показывает на конкретных примерах, с «ложными» явлениями в политической поэзии их времени. Это было дерзкое выступление, учитывая высокий статус названных поэтов в партийных кругах.

Отметим, что сформулированные Усиевич «спорные вопросы» современной лирики относились к политическим жанрам не только поэзии. Оценки ведущего критика журнала были близки Платонову в его критической работе по анализу текущей литературы. Еще в 1930 г. в статье «Великая Глухая» он предложил филигранную формулу поэзии главного комсомольского поэта и его текстов, пересказывающих последние партийные документы: «Место, населенное одними идеями и мероприятиями, — не есть социалистическое место; бесчувственная идеологическая упитанность сама по себе не может сотворить нового мира. Идеологическая оглашенность (политический эквивалент ее — «левачество») ведет к простой художественной глухоте, иначе говоря — к производству лживых звуков…»(Сочинения, 4(2).С. 326).

Однако, при всей, казалось бы, вписанности статьи Усиевич в контекст требований времени, это было все–таки несвоевременное выступление. Шла подготовка к юбилею революции, который просто требовал от поэтов стихов и поэм, посвященных этому историческому событию и главным его героям. В том числе и поэтому с резкой критикой Усиевич выступят не только ближайшие соратники Безыменского по комсомольскому цеху поэтов. Старт этой кампании дала статья Н. Плиско «В защиту политической поэзии», опубликованная в предъюбилейном номере «Литературной газеты» (1937. 30 окт. С. 5), а во всю ширь критика Усиевич развернулась в Союзе писателей уже после того, как завершились юбилейные мероприятия, посвященные 20–летию революции. Стоит отметить, что в публикуемых в канун праздника «Лозунгах ЦК ВКП(б) к XX годовщине Великой Октябрьской социалистической революции» три пункта (30, 31, 32) были отведены решениям мартовского пленума и представляли одно из важнейших направлений идеологической работы: «Усилим революционную бдительность! Покончим с политической беспечностью в нашей среде!»; «Искореним врагов народа — троцкистско–бухаринских шпионов и вредителей, наймитов иностранных фашистских разведок! Смерть изменникам родины!»; «Разоблачим до конца всех и всяких двурушников!»(ЛГ.1937. 30 окт. С. 1). В статье Плиско подчеркивалось, что в канун двадцатилетия советской власти и развернувшейся предвыборной кампании (речь идет о первых выборах в Верховный Совет СССР) назрела потребность не свертывания, а «развертывания» политической поэзии, которая приобретает исключительное значение: «Агитационное, газетное стихотворение должно занять достойное место на страницах нашей печати. <…> И рано, слишком рано принялась т. Е. Усиевич хоронить жанр газетной политической поэзии. Он нам нужен, необходим, как воздух…»(ЛГ.1937. 30 окт. С. 5).

Стоит отметить, что главному оппоненту Усиевич весной — осенью 1937 г. было не до полемики с «Литературным критиком» (Безыменский как лидер «Литфронта» стал одним из объектов критики на страницах «Комсомольской правды» и в партгруппе ССП; см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 687–689). Не было и привычных стихов Безыменского на ноябрьских страницах центральных газет (главные стихи к 20–летнему юбилею революции теперь принадлежат Джамбулу). Однако вопрос политической поэзии не был снят, и основная кампания критики концепции Усиевич только еще начиналась. 15 и 20 ноября в «Литературной газете» открывается обсуждение вопросов современной поэзии, начатое статьей Плиско. С поддержкой основных положений его статьи выступают главные творцы политической лирики. 15 ноября в рубрике «В защиту политической поэзии» (с. 4) печатаются Дж. Алтаузен («За боевой советский стих»), В. Лебедев–Кумач («Хороший почин»), В. Луговской («За честную критику»), Н. Асеев («Довольно двусмысленностей!»); 20 ноября на странице «Обсуждаем боевые вопросы советской поэзии» публикуются коллективные и персональные отклики представителей политической лирики: А. Жаров («Не будем простодушными»), Μ. Голодный («Эстетика и политика Е. Усиевич»), А. Сурков («Старая песня на новый лад»). Разоблачались «вреднейшая деятельность Усиевич на поэтическом фронте» (Алтаузен); «политически вредная и лицемерная» ее статья (Луговской); «бухаринская диверсия» (Жаров); утверждалось, что «вынужденные комплименты т. Усиевич по адресу Демьяна Бедного и Маяковского кажутся дымовой завесой» (Лебедев–Кумач), а смысл ее выступления состоит в «отрицании советской поэзии в целом»; доказывалось, что Усиевич уже давно развивает линию вредительства в области поэзии, является защитником врагов народа; подчеркивалось, что не только поэтам, но и всем в Союзе писателей известны ее «эстетические симпатии к разложившимся, издающим мертвый запах литераторам» (П. Васильеву, Я. Смелякову, Б. Корнилову), а «поэты и писатели, преданные интересам народа, поносились и уничтожались на страницах «Литературного критика» и «Литературного обозрения»» (Μ. Голодный). Последнее обвинение Голодного, правда, пока без названия имен, прозвучит и в большой статье Суркова (руководитель секции поэтов в ССП): «Усиевич не одинока в своих взглядах на поэзию. Стоит посмотреть комплект «Литературного обозрения», чтобы в этом убедиться».

23 ноября датируется заявление Усиевич в бюро секции критиков ССП: «Как известно Бюро секции, секция Поэтов выступает с обвинениями против меня в бухаринском характере моих статей, в частности, статьи «К спорам о политической поэзии». Прошу Бюро секции высказать свое мнение по данному вопросу»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 49. Л. 4). Бюро секции по заявлению Усиевич принимает постановление из двух пунктов: в первом пункте говорится, что заявления «ряда поэтов» о том, что Усиевич «продолжает вредительскую линию Бухарина в области поэзии», не соответствуют действительности; во втором пункте отмечается, что Усиевич допустила «грубую ошибку», «выразившуюся в ее утверждении о том, что по сравнению с первым периодом революции, по сравнению с Маяковскимполитическая поэзия хиреет.Это положение не соответствует действительности и должно быть отвергнуто, как ошибочное» (там же, л. 3).

Все поэты, участвующие в обсуждении статьи Усиевич, высказались о «главном», как они считали, тезисе статьи Усиевич, имевшем отношение к каждому из них; вот эта формулировка: «И в это время политическая поэзия нашей страны явно хиреет по сравнению с первым периодом революции, с периодом расцвета литературной деятельности Маяковского и Демьяна Бедного»(Усиевич Е.К спорам о политической поэзии //ЛК.1937. № 5. С. 100). Этот «капитулянтский, вредительский тезис» (Сурков) будут вспоминать Усиевич до конца 1937 г. — на самых разных заседаниях в ССП (см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 711–713) — на общем собрании поэтов, на заседаниях бюро критиков, на совещании актива коммунистов–критиков, на заседании парткома ССП. Все эти обсуждения мало напоминали дискуссию, и об этом точно скажет Ф. Левин на совещании актива коммунистов–критиков (27 ноября 1937 г.): «Она (дискуссия. —Н. К.)носит громкое название — о политической поэзии. На самом деле спорят не о политической поэзии. <…> Говорят только об одном: Усиевич, вот враг, боритесь, и дальше будем хорошо и спокойно жить»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 55. Л. 30–31). Стенограмма этого заседания передает атмосферу, в которой разворачивалось обсуждение. О статусе своих оппонентов Усиевич выскажется несколько раз. Сначала репликой на выступление А. Фоньо о слухах и трактовках смысла ее статьи («Усиевич вообще ликвидировала нас, поэтов, всей своей критической деятельностью защищала врагов народа»): «Там было сказано, что удивляются, как советская власть меня терпит» (л. 16); затем — прямо: «Я член секции, мне предъявлено обвинение, которое передается в НКВД. Я не могу продолжать работу до тех пор, пока Бюро секции не выскажется» (там же, л. 44). Пожалуй, только на этом же заседании Усиевич на призывы оппонентов признать ошибочность ее тезиса, что политическая поэзия «хиреет», даст искренний ответ: «Потому что такого поэта, как Маяковский, нет. Хоть из партии исключайте, а я буду говорить, что нет» (там же, л. 34).

«…Статейки ряда поэтов, напечатанные в «Литературной газете», а также мышиная возня, носившая громкое название «дискуссии», устроенная в московской секции поэтов, отличались одной удивительной особенностью: и устные, и печатные выступления преследовали какие угодно цели, только не цели выяснения ряда действительно существенных вопросов развития советской поэзии» — так характеризовалось прошедшее обсуждение статьи Усиевич в редакционной статье «Литературного критика» (О поэзии и критике //ЛК.1937. № 12. С. 203). При этом, защищая своего критика от главного политического обвинения (в редакционной статье разоблачению взглядов «подлейшего предателя и фашистского шпиона» Бухарина посвящена практически целая первая глава), подчеркивая, что в высказываниях Усиевич «нет… ничего бухаринского» (там же, с. 207), редакция журнала признавала: «…E. Усиевич делает неправильный вывод о том, что политическая поэзия «явно хиреет по сравнению с первым периодом революции, с периодом расцвета литературной деятельности Маяковского и Демьяна Бедного». Эта формулировка создает вредное представление, что ничего положительного в нашей поэзии за последние годы не было. Она дезориентирует поэтов и читателей и целиком противоречит общей линии нашего журнала. Поэтому формулировку Е. Усиевич надо снять как грубо ошибочную и не соответствующую действительности» (там же, с. 208). Среди крупнейших явлений современной поэзии в статье называются «народная поэзия» (Джамбул) и советская песня. От данных Усиевич оценок позиции и творчества комсомольских поэтов журнал не откажется, заметив, что «многие нескромные поэты» (названы Жаров, Алтаузен, Уткин) на любую критику отвечают обвинением оппонента в том, что он «вредитель» и «бухаринец» (там же, с. 210), а известное «торжественное заявление Безыменского о том, чтодесяткиталантливых поэтов нашей страны могут стать водин рядс… Маяковским», журнал предложил считать «одним из многочисленных примеров совершенно невозможного и отвратительного чванства, существующего среди поэтов» (там же, с. 209) и т. п.

Развернувшееся сражение вокруг статьи Усиевич безусловно отразилось в двух декабрьских редакционных статьях «Литературной газеты». В статье с говорящим заглавием «Споры, в которых не рождается истина» вся дискуссия была признана не имеющей отношение к насущным вопросам современной литературы, потому что вместо поиска истины между двумя «станами» — «Литературным критиком» и «станом поэтов» — «разгорелась настоящая групповая борьба». Но сама статья была в целом посвящена «Литературному критику». Журнал обвинялся в «групповщине»; Усиевич вновь напомнили про то, что она «расточала хвалы Смелякову и Васильеву и призывала поэтов к борьбе за овладение жанром «интимной лирики»», а ее оппонентам сделано лишь замечание; ироническое резюме напрямую корреспондировало с заглавием редакционной статьи: «Конечно, Джек Алтаузен не Пушкин — это следует сказать со всей прямотой. Но ведь и Усиевич не Писарев»(ЛГ.1937. 5 дек. С. 4. Этот номер газеты имелся в библиотеке Платонова, см.:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 336). Во второй редакционной статье, также с говорящим заглавием «Догма и творчество», перечислялись общие недостатки современной критики: «…теоретическая слабость значительной части нашей критики бесспорна. Никто из критиков не написал внятно, просто и толково о том, что такое социалистический реализм или социалистическая романтика»; «Раз уж ты назвался критиком, раз ты избрал себе эту беспокойную специальность, — потрудись честно и нелицеприятно оценивать возникающие вокруг тебя литературные явления», однако в перечисленных общих грехах критики обвинялись только авторы «Литературного критика»: «Тов. Μ. Розенталь редактирует два литературно–критических журнала, ухитряясь почти не высказываться о советской литературе. <…> Теория, которой он занимается, суха, абстрактна и не так уж полезна»; «Кого из нашей литературной молодежи выдвинул Μ. Розенталь? Кого поддержал одобрительным отзывом?»; «…деятельность т. Μ. Розенталя — яркий, но не единственный пример литературной схоластики. <…> Есть, например, критик т. Μ. Лифшиц. Уже лет пять он пишет о взглядах Маркса и Гегеля на искусство», а книжку выпустил из предисловий к составленным хрестоматиям и т. п. (Догма и творчество //ЛГ.1937. 20 дек. С. 4).

В этом же номере газеты — для равновесия — публикуется (с. 6) статья Платонова «Возражение без самозащиты (По поводу статьи А. Гурвича «Андрей Платонов»)». Думается, и ответ Гурвича на «письмо» Платонова был уже в редакции подготовлен. Эта «дискуссия» между писателем и критиком в целом вписывается в технологию организации и руководства литературным процессом.

На состоявшемся 28 декабря 1937 г. заседании бюро секции критиков, посвященном обсуждению статьи «Догма и творчество» (присутствовали: Μ. Розенталь, А. Гурвич, В. Гоффеншефер, А. Гурштейн, Д. Благой, Е. Книпович и др.), была принята резолюция, в которой сказано, что статья «Догма и творчество» «содержит в себе ряд теоретически невежественных и политически безграмотных утверждений и дезориентирует читателей и работников литературы в отношении основных вопросов критики, теории и истории литературы», и предложено открыть дискуссию по данному выступлению «Литературной газеты» (см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 725. Резолюция и отклик на нее опубликованы:ЛГ.1938. 12 янв. С. 4).

Дискуссия о журнале «Литературный критик» перейдет в 1938 г., когда развернутся споры вокруг Платонова–критика и в повестку дня станут вопросы связи писателя с общим, как обнаружилось в 1937 г., не очень благонадежным направлением журнала. На обсуждении статьи «Догма и творчество» в редакции «Литературной газеты» (оно состоится уже 1 февраля 1938 г.) кроме общих вопросов состояния критики и отношения к ней писателей прозвучит и вопрос о статусе писательской критики: «…вредно очень противопоставлять критиков писателям — мы занимаемся одним делом. <…> Писатели пишут критические статьи, но им трудно это делать, потому что у них нет культуры этого дела, с одной стороны, и это не является их основной работой, и просто потому, что у нас в писателях мало профессиональной гибкости. Но писателям полезно писать критические статьи. <…> Очень часто форме, в которой пишут писатели свои критические статьи, можно поучиться. У нас критики часто пишут таким языком, который компрометирует содержание» (Стенограмма совещания отдела критики редакции «Литературной газеты»// РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 720. Л. 26–27. Выступление прозаика Л. Славина).

В планах Платонова 1938 г. — три книги, связанные с его литературно–критической работой. Идея книги об авиаконструкторе Н. Е. Жуковском для серии «Жизнь замечательных людей» (срок сдачи 1 ноября 1938 г.; см.:РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 23) во многом вырастала из проблематики рецензии на книгу Л. Гумилевского «Великие инженеры» 1937 г., в которой Платонов, по мнению самого Гумилевского, впервые поставил «вопросы научно–технической литературы как вопросы художественной литературы»(Гумилевский Л.Новая привязанность к действительности //ЛГ.1939. 5 янв. С. 4). Книга о Николае Островском складывалась как коллективное сочинение, включающее статьи Платонова и Усиевич; договор на книгу был подписан 16 февраля 1938 г., срок ее сдачи — 16 апреля.

В третьей книге («Размышления читателя») предполагалось издать избранные литературно–критические статьи. Также в планах 1938 г. значился роман «Путешествие из Ленинграда в Москву» (срок представления в издательство — июнь 1938 г.). Ни одна из планируемых книг не дойдет до читателя. Первая, книга о Жуковском, скорее всего, и не была написана (память о ней сохранилась в эпистолярных документах фонда Платонова вРГАЛИ),две другие литературно–критические книги не пропустят высокие инстанции. Сдача романа была отложена по просьбе самого Платонова в октябре 1938 г.

У этой ситуации были свои причины, как личного характера (арест сына в апреле 1938 г.), так и общелитературные, во многом связанные с тем, как складывалась в этом году ситуация в критике, в том числе вокруг журнала «Литературный критик».

Начинался год с некоторого потепления политической обстановки. В январе страна торжественно отметила открытие Первой сессии Верховного Совета СССР, в Союзе писателей начали готовиться к самому крупному юбилею этого года — 75–летию творческой деятельности Джамбула (см. примеч. к статье «Джамбул», с. 717–718 наст. изд.); все газеты печатают постановление ЦК ВКП(б) «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально–бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков» (Правда. 1938. 19 янв. С. 1–2) с осуждением практики бесконтрольных репрессий, кампаний партийных чисток, практики необоснованных обвинений, допущенных как в отношении членов партии, так и беспартийных. Потепление коснется и ситуации вокруг «Литературного критика», обсуждение статьи Усиевич о политической поэзии завершится решением парткома Союза писателей, которым с критика будет снято обвинение в наследовании бухаринской концепции и сделано серьезное предупреждение Дж. Алтаузену: «Дж. Алтаузен дошел до того, что позволил себе на всех публичных выступлениях называть Усиевич сообщницей Бухарина без всяких на то оснований. Все это создало атмосферу политической травли Усиевич и, разумеется, не способствовало партийной критике ее действительных серьезных ошибок. Клеветники должны быть привлечены к суровой партийной ответственности» (Из решения парткома Союза советских писателей по делу тов. Е. Усиевич //ЛГ.1938. 30 янв. С. 2).

Из 1937 г. перешла в новый год и кампания критики работы президиума Союза писателей; во главе этой кампании борьбы за власть еще в начале 1937 г. стал Александр Фадеев, ранее, при жизни Горького, несколько отодвинутый от руководства Союзом. 26 января в «Правде» печатается коллективное письмо писателей, которое начинается с высоких слов о миссии Союза писателей, например, таких: «В центре внимания Союза писателей должна стоятьрукописьписателя как основной его труд», но письмо не об этом, а о том, что руководители Союза писателей не выполняют своих высоких обязанностей; список выдвинутых к ним обвинений оказался весьма большим: «с чиновничьими методами работы департамент по литературным делам»; «полная оторванность от литературно–художественных и критических журналов, от издательств»; «руководящие товарищи в Союзе писателей не терпят самокритики, не соблюдают элементарных форм советской демократии»; «руководители Союза писателей способствовали восхвалению бездарных и клеветнических «произведений» троцкистки Серебряковой», поддерживали дружеские связи с врагами народа Киршоном, Бруно Ясенским и т. п. Ну и естественный вопрос: «Не пора ли исправить положение дел в Союзе писателей?» (О недостатках в работе Союза писателей (Письмо в редакцию) // Правда. 1938. 26 янв. С. 4. Подписи: Алексей Толстой, А. Фадеев, А. Корнейчук, Валентин Катаев, А. Караваева). Обсуждению данного письма будет посвящено специальное заседание секции критики ССП, которое пройдет уже 31 января. К обвинениям, прозвучавшим в опубликованном в «Правде» письме, критики добавят свои, особенно много претензий в адрес руководства ССП прозвучало от председательствующего Μ. Розенталя: «Критикой президиум Союза писателей никогда не занимался»; бюро секции было распущено решением правления; Ставский обещал наладить работу секции, но ничего не сделал; «вопросы критики не стоят в центре внимания… критика сама по себе, а ССП — сам по себе» и т. п. (Стенограмма заседания секции критиков. Обсуждение письма группы писателей в «Правду». 31 января 1938 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 61. Л. 5–9). К критике Ставского подключились и другие, в том числе А. Гурвич. Пожалуй, только литературовед А. Дерман скажет прямо, что в письме писателей поставлен вопрос о смене руководства ССП, а «наболевшие вопросы критики не разрешаются даже самым удачным решением вопроса о руководстве», потому что у критики даже при самом блестящем руководстве остается «незавидная роль» создателей работ, «раскрашивающих красками по трафарету уже готовые рисунки» и т. п. (там же, л. 11–12).

Ставший кульминацией разоблачения «врагов народа» процесс антисоветского «право–троцкистского блока» (2–3 марта 1938 г.) придал новое дыхание борьбе за власть в ССП и в целом литературной борьбе. Ход процесса освещается в газетах; как и раньше, самое активное участие в его пропагандистском сопровождении принимают писатели, ученые, деятели культуры. Имя Н. И. Бухарина, главного обвиняемого на процессе, теперь становится дополнительным аргументом литературной борьбы, особо отмечаются участие подсудимых в организации убийства Горького и, конечно, речь Бухарина на съезде советских писателей, «смесь клеветы, злобы и притворства» (Уничтожим право–троцкистскую банду шпионов, убийц, вредителей [Ред. статья] //ЛГ.1938. 1 марта. С. 1).

В конце февраля вопросы перестройки работы Союза писателей обсуждаются в Союзе писателей, в марте — в ЦК партии. Путеводной звездой обсуждений становятся январское коллективное письмо в «Правде» и уроки политических процессов, а главным докладчиком теперь выступает А. Фадеев. Опубликованные материалы обсуждений позволяют за тотальной критикой работы Союза писателей под руководством В. Ставского увидеть формирование группы поддержки А. Фадеева в его борьбе за власть в ССП (см.: Бюрократический план [Ред. статья];Никулин Л.Потерянное время;Ивантер Б.Неуважение к писателям, к собственной работе;Ермилов В.Несколько цифр //ЛГ.1938. 1 марта. С. 3; Нет творческой перестройки в Союзе писателей. На заседании президиума ССП СССР совместно с активом московских писателей // Там же. С. 4). Первое имя в этой группе поддержки — В. Ермилов, выступивший с обличением отрыва руководства от «реальной писательской жизни» и от журналов; второе — В. Кирпотин, увидевший пороки руководства Ставского в колоссальной недооценке роли критики: «Нельзя руководить литературой без критики. — Это самое могучие орудие». Прозаик Л. Никулин в вину бывшему руководству Союза писателей поставил его добродушное отношение к «Литературному критику», что оно проходило мимо политических ошибок журнала и т. п.

На совещании в ЦК, которое проходило три дня (25, 27 марта и 8 апреля) с участием А. А. Жданова и было также посвящено положению в Союзе писателей, вновь выступал Фадеев; обвинения руководства и лично Ставского были прежние («Тысячи недостатков»), с добавлением новых — «Ст[авский] хотел разогнать критику», что позволило Жданову так резюмировать смысл этого обвинения: «Линия Ст[авского] — угробить критику!» с уточнением, что только в Москве 140 критиков (цит. по записям в дневнике Ставского, см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 786–787). После совещания в ЦК в Союзе писателей образуются как бы два центра руководства, один — с прежним руководством, другой — с почти назначенным новым, во главе с Фадеевым. И так будет продолжаться практически до 25 января 1939 г., когда постановлением политбюро ЦК ВКП(б) будет утвержден новый состав президиума Союза писателей — под руководством А. Фадеева, но без Ставского (см.:Власть и художественная интеллигенция.С. 424; В Союзе писателей //ЛГ.1939. 5 февр. С. 1). Оформляющиеся в критике свои группы поддержки будут до конца года обмениваться критическими выпадами, причем поначалу не всегда можно точно определить цель критического выступления. Так, в «Известиях» появляется разгромная статья поэта и переводчицы А. Адалис о редактируемом Ермиловым журнале «Красная новь», давшем, как известно, приют немалому количеству разоблаченных «врагов народа». Анализ всех номеров «одного из наших самых основных и фундаментальных» журналов» за 1937 г. позволил критику сделать следующий жесткий вывод: «Отсутствие твердой линии, зоркого и острого политического взгляда, подлинной любви к литературе и любви к читателю делает «Красную новь» журналом неровным, неполноценным, гораздым на промахи и ошибки»(Адалис А.Об одном толстом журнале // Известия. 1938. 5 февр. С. 3). Совсем скоро на страницах этой же газеты прозвучит критический выпад в сторону «Литературного критика». В статье драматурга Н. Погодина, посвященной вопросам современной темы в литературе, в том числе вопросам оборонной литературы, едва ли не главным виновником непроясненности многих вопросов современной литературы объявляется критика в лице двух журналов (названы «Литературный критик» и «Литературное обозрение»): «Что они сделали для современной тематики? Никто не знает»(Погодин Н.Современная тема в литературе // Известия. 1938. 4 апр. С. 3). «Литературная газета» в первой половине 1938 г. печатает критические материалы всех воюющих друг с другом литературно–критических групп и, пожалуй, впервые на своих страницах дает высказаться «Литературному критику». В апреле с подробным разъяснением идейно–эстетической позиции журнала выступит критик В. Гоффеншефер. 5 апреля газета печатает его статью, посвященную критериям оценки современных произведений, они классические. Первый критерий — содержательный: «Критерий идейной направленности и жизненной правды — вот что было и остается основным критерием при оценке художественных произведений». Второй критерий — эстетический: «Утеря глубокой и принципиальной теоретической основы грозит помельчанием литературных оценок». Резюме: «Пренебрежение вопросами эстетики и идейной стороной искусства грозит потерей критерия в оценках явлений литературы»(Гоффеншефер В.Критические заметки //ЛГ.1938. 5 апр. С. 2). В следующей его статье дается подробный ответ на прозвучавшую в адрес журнала критику, вновь повторяются базовые установки «Литературного критика» и предложено о недостатках говорить «конкретно и обоснованно»: «Наша критика должна основываться на марксистской эстетике и теории литературы. Но имеются люди, которые предполагают, что вопросы эстетики и литературной теории — это туманные дебри, в которые они предпочитают не заглядывать. Более того, для очищения литературных угодий они готовы эти дебри вырубить»(Гоффеншефер В.О критике критики //ЛГ.1938. 10 апр. С. 2). В примечаниях к статье «От редакции», естественно, говорится, что редакционная статья «Догма и творчество» — это «правильная статья» и что «именно критика призвана сыграть наиболее крупную роль в организации невиданного расцвета советской литературы, выращивании писателя, не говоря уже о помощи, которую ждет от нее читатель». Однако выступление Гоффеншефера с разъяснением позиции журнала явно перевешивало своим содержанием эти общие слова. Об этом свидетельствуют по крайней мере те же публикации в «Литературной газете» в мае и июне. 15 мая (с. 2) в сообщении о совещании по детской литературе говорится о крупных недостатках критико–библиографического журнала «Детская литература»; это заключение вскоре конкретизируется прозвучавшими на совещании оценками писателей в адрес детского критического журнала: «эстетические оценки часто бывают непростительно ошибочны»; «журнал находится в конфликте не с детскими писателями, а с детской литературой» (С. Маршак) и др.(Евгеньева Е.Еще о журнале «Детская литература» //ЛГ.1938. 30 мая. С. 6). 10 июня газета дает развернутую информацию о публикации в № 4 журнала «Интернациональная литература» романа «Иметь и не иметь» Э. Хемингуэя (с. 2), печатает большую статью Гоффеншефера «Мастерство и правда» о 4–й книге «Тихого Дона» (с. 3). 20 июня (с. 4) в газете печатается коллективное письмо «О рецензентах детской книги», подписанное признанными детскими писателями В. Кавериным, Μ. Слонимским, Е. Шварцем, Н. Тихоновым, С. Маршаком, Μ. Ильиным, Л. Кассилем, А. Барто, С. Михалковым, Л. Квитко, а 30 мая (с. 2) впервые на страницах «Литературной газеты» — рецензия Платонова («Горе безоружным!» о романе Хемингуэя).

Сложившаяся в первой половине 1938 г. ситуация некоего двоевластия в Союзе писателей открыла новые перспективы для Платонова–критика. Год 1938 — самый плодотворный в биографии Платонова–критика: 17 статей и рецензий. В марте — июне он пишет развернутые рецензии (затем переведенные в статьи) на романы зарубежных писателей — Э. Хемингуэя, Р. Олдингтона, К. Чапека. Все статьи печатаются в «Литературном критике», где проблематике классического и современного западноевропейского романа отводилось большое место. По вопросам западной литературы в журнале выступают Г. Лукач (с 1936 г. входил в комиссию по западной литературе Союза писателей), Μ. Лифшиц, И. Сац, В. Александров, Н. Четунова, Μ. Левидов.

Рецензии Платонова на западные романы разных жанровых форм создают особый, жанровый контекст работы писателя над собственным романом и рассказами и включаются в самостоятельную большую тему о зарубежной литературе и зарубежных писателях в советской культуре этого десятилетия, где их присутствие было самым значительным за весь советский период нашей литературы. Рецензии Платонова на западные романы были замечены, о чем свидетельствует появление его фамилии в коллективном письме советских писателей и критиков в адрес чехословацких писателей, обратившихся с воззванием «К совести всего человечества», — в дни заключения мюнхенского соглашения и начала оккупации Чехословакии немецкими войсками. Платонов — автор двух статей 1938 г. о романах К. Чапека, чья подпись стоит под «воззванием». В «Ответе советских писателей писателям Чехословакии» звучали слова «братской солидарности» с народом Чехословакии: «Совесть человечества, к которой вы обращаетесь, не может не содрогнуться от вопиющей, оскорбительной несправедливости, совершенной над Вашей страной» (Правда. 1938. 6 окт. С. 3;Сов. искусство.6 окт. С. 1;ЛГ.10 окт. С. 1. Текст «К совести всего человечества» печатался только в «Правде»).

После сдачи в издательство «Советский писатель» книги «Николай Островский» (конец мая) Платонов обращается с предложением подготовить книгу избранных литературно–критических статей. О замысле книги сохранилось несколько документов. Первый из них — это набросок состава книги (первое название «Заметки» вычеркнуто) из 12 статей и рецензий (приводим, как они зафиксированы в автографе):

«Порядок помещения материала (нумерация сплошная: 1…n):

2. Пушкин — наш товарищ.

3. Пушкин и Горький.

4. Электрик Павел Корчагин.

5. Образ будущего человека.

6. Книги о великих инженерах (О Льве Гумилевском).

7. Летчик–писатель.

8. Страданья молодого единоличника.

9. Потешно–утешительная повесть.

10. О «Творчестве» Ф. Панферова.

11. О «Клятве» Г. Фиша.

12. Лепящий улыбку.

13. Осознавшая Жозя»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 2).

На полях к № 9 и 10 сделаны записи авторских названий данных рецензий: «Гранд<иозное> — неулов<имо>» и «Ром<ан> о Фин<ляндской> рев<олюции>». Трудно сказать, по какому принципу выстраивался данный состав книги. Очевидно, что этот документ составлялся в конце 1937 — начале 1938 г., в состав книги включались все написанные в 1937 г. статьи и рецензии, как опубликованные («Потешно–утешительная повесть» печаталась в последнем, декабрьском номереЛОза 1937 г.), так и три неопубликованных: статья «Образ будущего человека», рецензия на первую редакцию романа Г. Фиша и фельетон «Осознавшая Жозя».

Вторым документом, относящимся к истории замысла и подготовки книги литературно–критических статей, является переписка с Л. И. Тимофеевым, в то время заведующим отделом критики и литературоведения издательства «Советский писатель». К сожалению, нам известна только одна сторона этой переписки — письма Л. И. Тимофеева лета 1938 г. (см.: Переписка А. П. Платонова и Л. И. Тимофеева / публ. Н. Корниенко //Воспоминания.С. 421–424). Основной темой переписки является состав книги.

Сохранились варианты оглавления книги «Размышления читателя (Сборник литературно–критических статей)», представленного автографом(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 4. Ед. хр. 49. Л. 2) и сделанной с него машинописью с авторской правкой(ГЛМ.Ф. 335. Оп. 1. Ед. хр. 28). В составе книги 13 статей, распределенных на два раздела: «I. Русская и советская литература» («Пушкин — наш товарищ», «Пушкин и Горький», «Джамбул», «Творчество советских народов», «Электрик Павел Корчагин», «Книга о великих инженерах», «Летчик–писатель», «О грандиозном, но неуловимом», «Потешно–утешительная повесть», «Рассказы Грина») и «II. Современная западная литература» («Горе безоружным», «Агония», «О «ликвидации» человечества»). В машинописи из оглавления Платоновым вычеркнуты статья «Творчество советских народов» и изменены заглавия двух статей: вместо «Потешно–утешительная повесть» вписывается «Общие размышления о сатире — по поводу однако частного случая»; заглавие статьи о Хемингуэе «Горе безоружным» меняется на «Разрушение хижины одинокого человека».

Машинопись титульного листа сохранила поиск основного заглавия книги. Первое название, набранное машинисткой: «Размышления советского читателя», зачеркнуто темно–синими чернилами, вписано другое: «После Пушкина». Оно тоже не устроило Платонова, уже другими чернилами оно вычеркивается и вписывается: «Размышления читателя (Сборник статей)»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 1).

К августу структура и состав книги уже сложились, и 10 августа книга «Размышления читателя» была представлена в издательство «Советский писатель» (см.:РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 33). Состав первого раздела книги («Русская классическая и советская литература») соответствует исправленной машинописи и включает 9 статей («Пушкин — наш товарищ», «Пушкин и Горький», «Джамбул», «Электрик Павел Корчагин», «Книги о великих инженерах», «Летчик–писатель», «О грандиозном, но неуловимом», «Общие размышления о сатире — по поводу, однако, частного случая», «Рассказы А. С. Грина»); во второй раздел («Современная западная литература») добавлена новая статья, и теперь он включает 4 статьи («Разрушение хижины одинокого человека», «Агония», «О «ликвидации» человечества», «Гордубал, крестьянин из повести Карела Чапека»).

Из письма Тимофеева от 14 августа следует, что в принципе он согласился принять книгу к рассмотрению, посоветовав отказаться от деления книги на два раздела и снять три рецензии. Редактором книги Тимофеев планировал Μ. Лифшица (Переписка А. П. Платонова и Л. И. Тимофеева. С. 424). 5 октября «Литературная газета» сообщала, что в планах издательства «Советский писатель» находятся «три критических сборника А. Гурвича, А. Платонова и Е. Усиевич» (Издательские планы на 1939 год //ЛГ.1938. 5 окт. С. 1). Договор на издание «представленной книги» Платонова был подписан 22 октября 1938 г. (см.:РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 15. Л. 28). Редактором книги выступила Е. Усиевич.

Из запланированных к выпуску трех критических сборников (Гурвича, Платонова, Усиевич) не будет опубликована только книга Платонова. Книга Гурвича (естественно, со статьей «Андрей Платонов») выйдет уже осенью 1938 г. и вернет тему Платонова в актуальный литературно–критический контекст.

Осенью ситуация двоевластия начнет меняться в сторону обличения позиции «Литературного критика» (см. обвинение Μ. Лифшицу о допущенных им политических ошибках в составлении сборника «Ленин о культуре и об искусстве»:Львов А.Политическая безответственность //ЛГ.1938. 5 авг. С. 4). В сентябре в газете «Правда» (с 9 по 19 сентября) печатаются главы труда «История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс»; публикация сопровождается ежедневными редакционными статьями, в которых разъясняется «исключительное значение» труда, подчеркивается его вклад в теорию марксизма–ленинизма; в повестку дня поставлен вопрос изучения «Краткого курса». Для литераторов особо значимы были вопросы теории и разъяснение тезиса, что «марксистско–ленинская теория есть не догма, а руководство к действию»: «Овладеть марксистско–ленинской теорией — значит усвоитьсуществоэтой теории и научиться пользоваться этой теорией при решении практических вопросов революционного движения в различных условиях классовой борьбы пролетариата» (История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс // Правда. 1938. 19 сент. С. 3). В Союзе писателей, как и во всей стране, разворачивается кампания изучения «Краткого курса»; в газетах печатаются отклики рабочих, ученых, писателей. «Советский писатель должен быть политически и теоретически подготовлен», — эти слова из доклада П. Юдина об изучении «Краткого курса» на совместном заседании президиума ССП и актива звучали как аксиома (см.: Вооружить писателей учением большевизма [Ред. статья] //ЛГ.1938. 5 окт. С. 2). Отдельное издание «Краткого курса» 1938 г. имелось в библиотеке Платонова(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 233).

Особенно внимательно читали «Краткий курс» критики. Уже 20 сентября известный критик А. Гурштейн в статье с директивным заглавием «Ленинизм и задачи критики (К вопросу о литературных взглядах В. И. Ленина)» сигнализировал: «Некоторые наши критики неправильно поняли ленинскую «теорию отражения», объявили классовый анализ принадлежностью вульгарной социологии и ополчились против нее»(ЛГ.1938. 20 сент. С. 2). Это был камень в огород «Литературного критика», положившего немалые силы на борьбу с вульгарным социологизмом. В этом же номере газеты печатается статья Ермилова из его цикла «Заметки о нашей критике» (с. 3). Она полностью посвящена книге А. Гурвича «В поисках героя» как примеру образцовой работы современного литературного критика: статьи книги «объединены правильной принципиальной установкой». Правда, «правильная принципиальная установка» книги Гурвича будет рассмотрена в основном на его статье о Платонове, точнее даже только на сюжете публикации рассказа «Бессмертие» в журнале «Литературный критик» и допущенных писателем и журналом ошибках. Ермилов настоятельно рекомендует всем писателям, еще допускающим «жертвеннические» представления о советских людях, ознакомиться со страницами книги Гурвича, посвященными героям произведений Платонова. Почти директивный характер выступлений Ермилова кажется невероятным, ведь только в августе специальным постановлением политбюро ЦК ВКП(б) от 5 августа он был «снят с поста» — отстранен от руководства журналом «Красная новь» с формулировкой за «грубые политические ошибки», допущенные журналом публикацией повести Μ. Шагинян о Ленине (см.:Между молотом и наковальней, 1.С. 816–817). На грубые ошибки редактора «Красной нови» не раз указывали и до того, но на звучавшую в его адрес критику Ермилов отвечал, как заметил его современник, «тоном младенца, не чувствующего за собой никаких прегрешений» (На IV пленуме правления ССП //ЛГ.1937. 5 марта. С. 1. Подпись:Я. Э.). О непотопляемости одного из ведущих критиков разоблачаемого РАППа уже тогда складывались эпиграммы: «Странный нрав у милого, / Милый весь в Ермилова: / Вечером — целуется, / Утром — отмежуется» (Крокодил. 1933. № 19. С. 6; цит. по:Киянская О. И., Фельдман Д. М.Словесность на допросе. Следственные дела советских писателей и журналистов 1920–1930–х годов. Μ., 2019. С. 116).

На новом переломе личной биографии спасли Ермилова его покровители в высших эшелонах власти и, конечно, дружеские, со времени работы в РАППе, отношения с Фадеевым, который практически с августа 1938 г. становится негласным руководителем Союза писателей (см. записи в дневнике В. Ставского от 14 августа 1938 г.:Между молотом и наковальней,7. С. 813), а Ермилов уже с сентября займется формулировкой генеральной линии в критике. «…Лица, возмущавшиеся печатно непорядками в Союзе писателей, осуществили эти непорядки в такой степени, что дальше это терпимо быть не может», — признавался прозаик А. Виноградов в письме к Ставскому от 18 ноября 1938 г. (Между молотом и наковальней, 1.С. 822). Год 1938–й заканчивался для «Литературного критика» полным погромом журнала. Со ссылками на «Краткий курс» выполнена задача разоблачения теории и практики журнала в декабрьской статье В. Ермилова «Верно ли, что у нас «иллюстративная» литература? (О взглядах «Литературного критика»)». По Ермилову, журнал не выполняет главные задачи, поставленные «Кратким курсом», не только не обогащает марксизм–ленинизм новыми знаниями о нашей действительности, но и выдвигает абсолютно ложные теоретические концепции, «угрожающие отрывом от живой, конкретной практики советской литературы». Этот вывод подкреплен обильными фрагментами из статьи Усиевич, которая, по Ермилову, пишет об иллюстративном характере творчества многих советских писателей, «не задающихся слишком глубокими проблемами, не слишком размышляющих о действительности, а иллюстрирующих ту или иную, по выражению Гегеля, «понятую и решеннуюдо нихидею»». Откровенно ложными и опасными для советской литературы являются, по Ермилову, размышления Усиевич о проблеме героя: «…в той же статье Усиевич заявляет, что «поиски героя» уподавляющего большинстванаших писателей не только оказываются неудачными по непосредственному результату, но иведутся в том направлении, где найти героя просто невозможно».Ну и кульминацией обличения журнала становится имя Платонова. Ради этого, возможно, и написана статья Ермилова: «Сейчас роль такого дежурного исключения из правил играет т. Андрей Платонов. Его «Литературный критик» выделяет из всей массы «иллюстраторов» и объявляет «мыслящим в образах». Снисходительность редакции, так любящей подчеркивать необходимость «резкой» критики, изумительная по отношению к Андрею Платонову, совершенно безграничная и безудержная. Ложные, политически вредные произведения этого писателя «Литературный критик» «защищает» от т. Гурвича устами Усиевич, в сладеньком тоне институтской воспитательницы»(ЛГ.1938. 15 дек. С. 2) и т. п.

В номере «Литературной газеты» за 20 декабря полемическому разделу журнала «Дневник критика» (в № 9–10) посвящена редакционная статья «Полемические упражнения «Литературного критика»» (с. 4), в которой подведены итоги выступлениям журнала за весь 1938 г. и сделаны жесткие однозначные выводы: «В своей статье «Догма и творчество» мы предостерегли товарищей из «Литкритика» от склонности к теоретизированию догматическому, с жизнью не связанному и, следовательно, противоположному теории Маркса и Ленина. Мы полагаем, что изучение и пропаганда марксистско–ленинской теории — основная задача литературоведения и критики». Здесь же печатается реплика прозаика Е. Петрова по поводу «оскорбительных колкостей», допущенных в «Дневнике критика» № 9–10 в адрес его статьи о романе «Севастопольская страда». В следующем номере прозвучат еще более жесткие обвинения в адрес теоретиков журнала — в «попытке протащить вредную точку зрения» на литературную теорию: «Решающее слово в вопросах теории принадлежит партии…»(Мейлах Б.Литературная наука на подъеме //ЛГ.1938. 26 дек. С. 3).

Вряд ли Платонова обрадовало появление его имени в полемике между Ермиловым и «Литературным критиком», полемике, насыщенной политическими обвинениями, и та атмосфера, что складывалась вокруг журнала. В 1939 г. он не будет печататься в «Литературном критике», однако набирающая обороты кампания борьбы в критике не обойдет его стороной.

Начало 1939 г. проходит под знаком подготовки к XVIII съезду партии (проходил с 10 по 21 марта). В газетах печатаются тезисы доклада В. Молотова к третьему пятилетнему плану, в которых сформулированы главные задачи новой пятилетки: «СССР вступил в третьем пятилетии в новую полосу развития, в полосузавершения строительства бесклассового социалистического общества и постепенного перехода от социализма к коммунизму,когда решающее значение приобретает дело коммунистического воспитания трудящихся, преодоление пережитков капитализма в сознании людей — строителей коммунизма» (Третий пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1938–1942) //ЛГ.1939. 30 янв. С. 1). В планах новой пятилетки — «осуществление всеобщего среднего обучения в городах и завершение в деревне и во всех национальных республиках всеобщего семилетнего среднего обучения», «увеличение сети кинотеатров, клубов, библиотек, домов культуры, читален» и т. п. (там же, с. 3). Обсуждение этого документа, которое разворачивается в преддверии партийного съезда, сопровождалось еще одной масштабной акцией — награждением лучших тружеников страны во всех областях жизни: в производстве, сельском хозяйстве, службе в армии, в творчестве. Начиналась эта акция (она закончится только в дни съезда) с публикации первого указа о награждении, который был посвящен именно советским писателям. «За выдающиеся успехи и достижения в развитии советской художественной литературы» высшими наградами страны — орденами Ленина, Трудового Красного Знамени и «Знаком Почета» были награждены 172 советских писателя (Указ Президиума Верховного Совета СССР «О награждении советских писателей» // Правда. 1939. 1 февр. С. 2). Среди награжденных не было ни одного известного советского критика, исключением можно считать писателей К. Чуковского и В. Шкловского, активно работавших также в области литературной критики.

XVIII съезд объявил о построении социализма в СССР и докладами Сталина и Молотова сформулировал задачи партии и страны «в новой полосе развития, полосе завершения строительства социалистического общества и постепенного перехода от социализма к коммунизму», «величественный и победоносный переход от социализма к коммунизму» (см.: Вперед, к коммунизму! [Ред. статья] // Правда. 22 марта. С. 1). Среди выдвинутых Сталиным пяти главных условий (задач) построения коммунизма советской литературе и в целом советскому искусству отводилась важнейшая задача воспитания. Свидетельством весомого вклада литературы в строительство социалистического общества стало избрание в состав ЦК ВКП(б) руководителя Союза советских писателей А. Фадеева (см.: Состав Центрального Комитета ВКП(б), избранного XVIII съездом ВКП(б) // Правда. 22 марта. С. 1). Фадеев теперь представляет в ЦК не только литературу, но и все советское искусство. Так он и воспринимал возложенную на него миссию.

В контексте главных установок партийного съезда на повышение материального и культурного уровня трудящихся на первый план выходит тема коммунистического воспитания. Этот идеологический контекст во многом определит новый уровень обсуждения вопросов советской литературы, в том числе задач критики.

В большой идеологический контекст вопросы критики будут выведены в выступлениях А. Фадеева, посвященных итогам партийного съезда. В первом его выступлении (на партийном собрании ССП) среди других актуальных вопросов развития советской литературы значились вопросы критики: «Нужно повысить роль, значение и место нашей критики. Чтобы поднять значение критики среди литераторов, нам следует прежде всего окончить с недооценкой роли и значения критики и огульным охаиванием ее. До тех пор пока мы сами не проявим уважения к критике, к работе критической, мы не выполним указания товарища Сталина о чутком, внимательном отношении к кадрам» (Воплотить в живых образах великую правду коммунизма. Доклад тов. А. А. Фадеева на партийном собрании в Союзе советских писателей //ЛГ.1939. 10 апр. С. 2). В разных редакциях это положение о роли критики будет повторяться теперь во всех выступлениях Фадеева. 10 апреля в Большом зале Политехнического музея проходит общемосковское собрание писателей, на котором Фадеев выступает с докладом об итогах XVIII съезда ВКП(б) (опубл.:ЛГ.1939. 20 апр. С. 2–3). Фрагмент этого доклада, посвященный критике, практически дословно войдет в опубликованную 16 апреля в газете «Правда» (с. 5) большую статью Фадеева «Коммунистическое воспитание трудящихся и советское искусство», с весьма жесткими, однозначными формулировками и требованием к критике выполнить возложенные на нее партией обязательства воспитания писателя и читателя, «воспитания художественного вкуса народа»: «Нужно повысить роль и значение нашей критики, ибо нет лучших способов и средств воздействия на развитие искусства, чем средства критики. <…> Для этого нужно покончить с имеющим широкое хождение среди работников искусств огульным охаиванием критики. <…> Повысить роль и значение критики, повысить ее принципиальность, последовательность, правдивость, превратить ее в средство воспитания, а не администрирования…». На выступления Фадеева и его статью в «Правде» теперь будут ссылаться в самых разных аудиториях, где разворачиваются обсуждения решений прошедшего партийного съезда. О том, что творчество и критика неразделимы, говорят на своих встречах писатели, скульпторы, художники, композиторы, подчеркивается, что статья Фадеева нашла «горячий отклик в самых различных слоях советских работников искусств» (см.: О вдохновенном искусстве и сухом ремесленничестве [Ред. статья] //Сов. искусство.1939. 21 апр. С. 1;Шапорин Ю.Творчество и мастерство // Там же. 27 апр. С. 2; Писатель и критики [Ред. статья] //ЛГ.10 апр. С. 1; Повысить роль и значение критики [Ред. статья] // Там же. 26 апр. С. 1) и др.

На состоявшейся в Московском институте истории, философии и филологии (ИФЛИ) читательской конференции журнала «Литературный критик» (14 апреля) также ссылались на выступления Фадеева. Платонова на этой встрече с читателями не было. Неизвестно, то ли сам не пришел, то ли не позвали (в 1939 г. он в журнале не печатался, но идет только апрель месяц). Нет имени Платонова среди критиков журнала, отмеченных «многими» выступавшими, — это «Г. Лукач, Е. Усиевич, В. Александров, Ф. Левин, Ю. Юзовский, В. Гоффеншефер, Μ. Розенталь», критики, «к голосу которых прислушиваются, выступления которых ждут»(Ипполитов С.Читатели о журнале «Литературный критик» //ЛГ.20 апр. С. 5); о статьях Платонова, опубликованных в журнале, не вспомнил ни один из выступавших (см. стенограмму:РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 360. Л. 1–25). Правда, в опубликованной на той же страницеЛГстатье В. Гриба «Важная задача советской критики», также в основном посвященной «Литературному критику», Платонов упоминается среди критиков журнала, «с успехом поддерживающих честь советской критики»(ЛГ20 апр. С. 5).

Четыре дня, 20, 21, 22, 25 апреля, проходил большой писательский форум, посвященный вопросам критики, — заседание президиума ССП совместно с активом писателей Москвы. Открыл заседание Фадеев, с отчетным докладом о работе журнала «Литературный критик» выступил Μ. Розенталь. Платонов присутствовал на собрании, в списке приглашенных он расписался под номерами 118 и 69(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 334. Л. 74; Ед. хр. 336. Л. 4). Материалы собрания печатались в «Литературной газете» — в обзорах и фрагментами отдельных выступлений (см.: На заседании президиума ССП с активом //ЛГ.1939. 26 апр. С. 1, 2–3; 6 мая. С. 5–6. Далее выступления на собрании цитируются по данным публикациям, а также по стенограммеРГАЛИ).Выступавшие в прениях давали журналу разные, чаще всего прямо противоположные характеристики и оценки: «не является творческим центром» (А. Тарасенков); журнал не вмешивается в литературную жизнь (В. Шкловский); «Критики — тоже писатели, а не люди, обслуживающие литературу» (А. Гурвич); «…не надо забывать о достоинствах «Литературного критика». Напомню, что «Литературный критик» напечатал яркие рассказы талантливого Платонова. Это Усиевич написала настоящую статью об А. Твардовском» (К. Малахов); «А нужен ли специальный критический журнал?» (А. Фадеев); «…в момент, когда разговор идет о поднятии роли и значения критики, вдруг возникает вопрос: а не закрыть ли единственный критический журнал? Это звучит просто зловеще и напоминает опять–таки о Щедрине» (Е. Усиевич); «Нужно реорганизовать «Литературный критик»» (В. Кирпотин); «Товарищи из «Литературного критика» должны отказаться от своих ошибочных взглядов, потому что на их основе нельзя работать» (В. Ермилов) и т. д. На собрании разгорелась дискуссия между Гурвичем и Усиевич о «гуманизме Платонова» — «спор об отношении к страданию, горю и радости», «вопросе, имеющем общий интерес» (Гурвич). Оба критика, написавшие статьи о Платонове, апеллировали к авторитету Горького, однако с противоположными выводами (книга литературно–критических статей Усиевич уже вышла, второе издание книги Гурвича «В поисках героя», дополненной новыми статьями, планировалось к выходу в мае; см.:ЛГ.26 мая. С. 6). Полемическими выпадами обменялись на собрании Фадеев, Ермилов и Гриб, Фадеев и Усиевич, Фадеев и Ф. Левин.

Звучала критика и в адрес секции критиков Союза писателей, упрекали ее в бездействии. Выступавшие писатели (В. Герасимова, А. Караваева, Н. Асеев, К. Федин) высказали немало критических замечаний в адрес «Литературного критика», но в основном они говорили о в целом не очень хороших отношениях между писателем и критиком. Об этом речь шла и в выступлении Ф. Левина: «Они (отношения между писателями и критиками. —Н. К.)сейчас носят характер нездоровый и ненормальный. Между писателем и критиком идет нечто вроде длительной тяжбы».

Страстный монолог в защиту писательской критики произнесла молодая писательница Μ. Юфит, дважды упомянув Платонова. Первый раз — в ряду прозаиков–критиков: «…у нас в последнее время получается так, что почти все интересные статьи, которые были напечатаны, были написаны писателями. Вот, например, А. Платонов, Μ. Лоскутов, некоторые статьи Гехта и Ю. Германа, — они были интересны потому, что каждый из этих писателей, выступающий в роли критика, независимо от того, был он прав или не прав, проявлял страстность и заинтересованность и какое–то желание понять, почему писатель пишет так и не иначе». Во втором высказывании Юфит о страстных и интересных статьях писателей–критиков имя Платонова не называется, но скорее всего именно о его рецензии на повесть Л. Кассиля идет речь: «Статья, напечатанная в «Литературном обозрении» в одном из прошедших номеров, по–моему, написана писателем, хотя она и под псевдонимом, несмотря на то что она была резкой, не возмущает, потому что она написана страстно и написана человеком, который кровно заинтересован в этом деле» (Стенограмма общемосковского собрания писателей совместно с активом. 22 апреля 1939 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 336. Л. 29–31. В обзореЛГот 26 апреля упоминалась только первая часть выступления Юфит. Рецензия Платонова на книгу Л. Кассиля была опубликована в мартовском номереЛО,см. примеч. к рецензии, с. 836 наст. изд.).

Прямо противоположную позицию в отношении писательской критики озвучил Кирпотин. «Без критики нельзя руководить литературой, критика самое гибкое, самое эффективное оружие для воздействия на литературный процесс», — из этого базового и любимого утверждения критика–литературоведа естественно следовало, что писатели, представляющие своим творчеством современную литературу и текущий литературный процесс, не могут руководить собой, литературным процессом и воздействовать на них. Ситуация же в «общей прессе», по Кирпотину, складывается в пользу писательской критики, именно писателям, а не критикам центральные газеты заказывают статьи и просят высказаться на ту или иную тему, «предпочитают заказывать критическую статью писателям не наряду с критиками, а взамен критиков»: «…пренебрежение критикой стало принимать форму вытеснения критики, чего–то вроде по формуле «Мы сами себя критикуем». И это, конечно, глубокая ошибка. Это глубоко неправильно, и это нужно поправить.(Голос — А что, не может писатель писать критические статьи?).Может писать, но если писатель начинает писать вместо критика критическую статью, то это явление своеобразное и неправильное» и т. п. (Стенограмма общемосковского собрания писателей совместно с активом. 25 апреля 1939 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 337. Л. 1819, 25; в сокращении: Из речи тов. В. Кирпотина //ЛГ.1939. 6 мая. С. 5).

Таким «своеобразным» и «неправильным» явлением для Кирпотина стал Платонов.

Подводя итоги обсуждения, Фадеев настаивал, что в выступлениях многих писателей сказалось старое «неправильное представление» о противопоставлении писателей и критиков: «В наших условиях между писателями, с одной стороны, и критиками — с другой, нет политических расхождений и разногласий. <…> Возьмите спор между тт. Гурвичем и Усиевич по вопросу о творчестве писателя Платонова. Ни у кого не осталось впечатления, что т. Гурвич оскорблял т. Платонова или хотел обидеть т. Усиевич, а между тем т. Гурвич в своем прекрасном выступлении ставил все вопросы довольно резко. В такой плоскости можно и должно спорить»(ЛГ.6 мая. С. 5). Список лучших критиков, названных Фадеевым, открывал Гурвич.

После прошедшего собрания в предложенную Фадеевым «плоскость» дискуссии о критике начали вписываться толстые журналы. Так, например, выступавший в прениях с анализом статей Усиевич критик Г. Ленобль (см.: На заседании президиума ССП с активом //ЛГ.1939. 26 апр. С. 1) опубликовал в «Новом мире» большую статью «Три статьи Е. Усиевич». Статья написана для иллюстрации ошибок как Усиевич, так и журнала, наиболее ярко проявившихся в третьей статье критика — «Разговор о герое»(ЛК.1938. № 9–10). Лучшей критик назвал статью Усиевич о романе «Мужество» В. Кетлинской, чуть хуже ему показалась вторая статья, о романе «Люди из захолустья» А. Малышкина, а идеологически порочной — третья статья: «Но названа она (статья. —Н. К.)так без достаточных оснований. По–настоящему ее следовало бы назвать «В защиту Платонова» — в параллель к напечатанной в том же номере «Литературного критика» статье Μ. Розенталя против Кирпотина, озаглавленной «В защиту Лермонтова». Сердцевину, суть статьи тов. Усиевич составляет опровержение взглядов А. Гурвича на творчество писателя Андрея Платонова. <…> По тем трем работам, которые рассматриваются в этой статье, видно, что как своего «положительного героя» из всех живущих теперь советских писателей Е. Усиевич избрала Андрея Платонова. Об этом она сама во всеуслышание заявляет: «Наиболее талантливым среди писателей, не удовлетворяющихся одними лишь гуманистическими обобщениями, а ищущих жизненных, конкретных и трудных, часто трагических форм развития, является у нас Андрей Платонов». Фраза эта — сугубо туманная, но означает она только то, что Андрей Платонов — самый талантливый советский писатель. <…> Сделав такое открытие, способное перевернуть всю историю советской литературы, Е. Усиевич в то же время с поразительным беспристрастием указывает, что в творчестве А. Платонова имеется ряд «серьезных дефектов, которые не замечает А. Гурвич»…» Обратившись за поддержкой к знаковому для эпохи высказыванию Горького о страдании, Ленобль формулирует, в чем состоит «фундаментальная ошибка критического метода Усиевич»: «…платоновскую философию сострадания и «ущемления» собственной индивидуальности она принимает за философию «революционно–боевого аскетизма», а самого А. Платонова, писателя явно упаднического, рассматривает как марксиста и гуманиста» и т. п.(НМ.1939. № 8. С. 271–278).

Осмысление прошедшей в Союзе писателей дискуссии предпримет и журнал «Литературный критик». Главный теоретик журнала Г. Лукач, редко выступавший по вопросам современной советской литературы, в статье «Художник и критик (О нормальных и ненормальных отношениях между ними)» предложит не идеологическое, а историческое объяснение истоков «нездорового характера» отношений между писателем и критиком: «Нет сомнений: взаимоотношения между художниками и критиками уже в течение нескольких десятилетий «ненормальны». Они еще не стали «нормальными» и у нас, в советской литературе. Попыток исправить это положение у нас было немало; наиболее значительная из их числа — дискуссия о критике, недавно состоявшаяся в Союзе советских писателей. Но и ее результаты еще не могут быть определены; только практика покажет, действительно ли начался серьезный поворот. Как бы то ни было, чтобы воздействовать на общественно–культурное явление, находившееся, по меньшей мере, полстолетия в «ненормальном» состоянии, одной доброй воли недостаточно. Надо еще ясно знать, против чего борешься, как и откуда возникло зло, — только тогда возможен успех»(ЛК.1939. № 7. С. 3). Платонов внимательно прочитал статью Лукача и сослался на нее в критическом эссе — письме в редакцию «Об административно–литературной критике».

К сентябрю вполне оформились критические лагери — «Литературный критик» и группа критиков при новом руководстве Союза писателей с центром в «Литературной газете» (орган правления ССП, в мае в газете сменилась редколлегия), между которыми развернулась истребительная война вокруг вопросов методологии советской литературы и критики, а имя Платонова стало важнейшим аргументом в выступлениях оппонентов журнала. Именно в этот контекст попадает готовящаяся к изданию с осени 1938 г. книга литературно–критических статей Платонова. О ее выходе сообщили «Литературная газета» (Новые книги //ЛГ.1939. 26 авг. С. 6) и газета «Вечерняя Москва»: «Издательство «Советский писатель» выпустило книгу публицистических и критических статей Андрея Платонова»(ВΜ.1939. 27 авг. С. 3).

1 сентября Платонов получает письмо из издательства: «Уважаемый Андрей Платонович!

1. Крайне срочно нужно дать материал взамен снятой статьи.Я жду его отВас с подписью редактора Е. Усиевич «в набор». Пожалуйста, сделайте это в кратчайший срок.

2. «Н. Островский» — задержана Главлитом и передана в ЦК»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 35).

Однако все старания спасти книгу «Размышления читателя» оказались безуспешными. Пока верстались новые рецензии взамен снятой статьи «Пушкин и Горький» события вокруг книги Платонова и «Литературного критика» разворачивались не в пользу писателя. Оппоненты Платонова и «Литературного критика» подготовили новые аргументы, теперь уже в отношении его литературно–критических статей, прежде всего пушкинских статей («Пушкин — наш товарищ», «Пушкин и Горький»), на которые до того они не обращали должного внимания и даже иногда хвалили их. О том, что судьба книги была практически предрешена, свидетельствует хроника литературных событий августа — сентября. 20 августа датируется постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О редакциях литературно–художественных журналов», которое обращало внимание на «идейные провалы журналов, протаскивание идеологически сомнительных и вредных тенденций», отставание «от советской действительности и запросов советского читателя» и обязывало президиум ССП «решительно улучшить руководство литературно–художественными журналами»(Власть и художественная интеллигенция.С. 433–434). 30 августа в «Литературной газете» (с. 2) как редакционная печатается статья «О литературно–художественных журналах», в которой говорится о «ненормальном положении» в журналах (называются «Октябрь», «Красная новь», «Звезда», «Литературная учеба»); работа отделов критики в «толстых» журналах признана неудовлетворительной; президиуму ССП рекомендуется «улучшить руководство литературно–художественными журналами» и т. п. «Литературный критик» прямо в постановлении и статье не называется, но о журнале не забыли. 8 сентября поставленные в партийном постановлении и редакционной статье вопросы обсуждаются на специальном заседании президиума ССП совместно с редколлегиями литературных журналов (см.: В президиуме ССП //ЛГ.1939. 10 сент. С. 1), и в этом же номере газеты печатается статья Ермилова «О вредных взглядах «Литературного критика»» (с. 3), в которой большое место отведено полемике с Усиевич и Лукачем, в целом «политически вредной» редакционной политике журнала, проявившейся в том числе в особом отношении журнала к «художнику–критику» Платонову. Проанализировав статью «Пушкин — наш товарищ» с точки зрения правильного понимания русской истории и народности русской литературы, Ермилов обвиняет Платонова в главных идеологических грехах: антипатриотизме и «безобразной клевете на русскую литературу», «грубом непонимании поэтической природы «Мертвых душ»», «розановщине» и т. п.

Платонов решается ответить Ермилову, пишет письмо в редакцию под заглавием «Об административно–литературной критике», посвященное феномену «адмкритика» Ермилова, однако, скорее всего, не отправляет его в печать. Да и вряд ли кто–то его напечатал.

Выступление Фадеева на президиуме (8 сентября) с жесткой классификацией «Литературного критика» как «вредного, чуть ли не контрреволюционного» издания(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 346. Л. 51–62) и статья Ермилова «О вредных взглядах «Литературного критика»»(ЛГ.10 сент.), по сути дела, подготовили два новых документа.

Первый документ — это большое письмо критика «товарищу Жданову» (от 15 сентября), в котором он, считая это «своей партийной обязанностью», представлял подробный политический анализ «реакционных», «нигилистических взглядов» Платонова–критика в их связи с общим направлением журнала «Литературный критик», прежде всего с «реакционными» концепциями «основной «вдохновительницы» этого журнала — тов. Усиевич» и «другого постоянного сотрудника «Лит. критика» тов. Лукача», отстаивающего в своих «теориях» «в целом «политически вредную линию»: «…журнал «Литературный критик», как мне кажется, все более рискует стать центром политически вредных настроений среди литераторов. Одним из основных сотрудников «Лит. критика» является писатель Андрей Платонов, автор нескольких враждебных произведений, вроде повести «Впрок». А. Платонов очень часто печатает свои критические статьи на страницах «Лит. критика». Сейчас эти статьи вышли отдельной книжкой в издательстве «Советский писатель» под редакцией Е. Усиевич. Здесь совершенно откровенно проповедуются взгляды, которые нельзя назвать иначе, чем враждебными»; «Известно ее [Усиевич] покровительство Павлу Васильеву, кулацкие поэмы которого она защищала в своих статьях от критики, Борису Корнилову, Ярославу Смелякову того периода, когда он был дружески связан с П. Васильевым. Сейчас Е. Усиевич и «Лит. критик» в целом покровительствуют Андрею Платонову: он у них в редакции играет роль чуть ли не «пророка», местного Фомы Опискина, и каждое проявление его юродства принимается за откровение. Сотрудники «Лит. критика» обороняют А. Платонова от критики, защищают его в своих статьях, противопоставляют его чуть ли не всем писателям…»; «Положение, в котором находится наш единственный литературно–критический журнал, представляется тревожным» и т. п. (Машинопись. С. 1–21 /7РГАЛИ.Ф. 1628. Оп. 1. Ед. хр. 172. Л. 123 об. — 111, 104 об. — 97 об. Чистые обороты машинописи записки Ермилова и две ее страницы использованы А. Фадеевым в качестве бумаги при написании очерков «Ленинград в блокаде», 1943 г.).

Второй документ — это редакционная статья «О некоторых литературно–художественных журналах» в главном теоретическом журнале ЦК ВКП(б) «Большевик», которая являлась развернутым откликом на августовское постановление о литературно–художественных журналах. Страницы, посвященные «Литературному критику» и «путаной и насквозь антимарксистской статье» Платонова «Пушкин и Горький», заключали редакционную статью и резюмировали содержание «вредных тенденций» в современной литературе и критике, изложенных в устных выступлениях и писаниях Ермилова этого года (журнал был сдан в набор 15 сентября). Журнал, напомнив еще раз, что статью «Пушкин и Горький» «предполагалось также недавно снова выпустить в сборнике статей», выступил с защитой Горького от «антимарксистских» размышлений Платонова: «поклеп на русскую литературу», «кощунственная выходка», «оскорбление памяти великого пролетарского писателя» (О некоторых литературно–художественных журналах // Большевик. 1939. № 17. С. 56–57).

28 сентября Ермилов (перед отъездом из Москвы в отпуск на месяц) отправляет письмо Фадееву, приложив копию своей записки Жданову как своеобразный отчетный документ и подчеркнув, что «в ней много нового материала по сравнению с тем, который я использовал в «Лит. газете»» и «прочтение записки имело бы значение…». Помимо всего ранее им сказанного о Платонове и «Литературном критике», Ермилов сообщает некоторые подробности о написании записки Жданову (замысел этого письма обсуждался с Фадеевым), а также о сложившейся ситуации вокруг книги «Размышления читателя»: «Работников «Лит. критика», насколько мне известно, вызывал к себе Поспелов для беседы о книге А. Платонова. Как мне рассказали в изд–ве «Советский писатель», — решено выдрать из книги статью «Платонов и Горький», и без нее книгу выпустить. Это решение непонятно! Ведь враждебные «мысли» А. Платонова содержатся не только в этой статье, а и в других статьях, вошедших в книгу. Например, все чудовищные рассуждения о русской литературе, о Гоголе и Щедрине — об этом я писал в «Лит. газете» — содержатся в первой статье книги «Пушкин — наш товарищ»! В этой статье развивается и очень скверная концепция «Медного всадника»: социализм («бронза», строительство и пр.) под псевдонимом Петра I противопоставляется личному счастью под псевдонимом Евгения. Я оставляю тебе книгу А. Платонова с моими подчеркиваниями — ты увидишь, насколько враждебна статья «Пушкин — наш товарищ», — даже по подчеркиваниям. Но, конечно, было бы хорошо, если бы у тебя было время прочитать эту статью целиком. Далее. Рассуждения Платонова о прошлом русского народа, которые я цитировал в «Лит. газете», содержатся в статье под заглавием «Электрик Павел Корчагин». В этой статье см. стр. 53–ю и особенно 54–ю (там, где сказано, что «неодушевленное этнографическое понятие» русского народа «нам не дорого»!) и т. п. Что же это такое? Как можно разрешать все это печатать?! Книга выйдет — и придется опять ее громить!.. <…> Как всегда, при острой политической постановке вопросов — выяснилось, что обывателю не нравится, когда его гладят против шерсти. Так и сейчас выявились «болельщики» за Платонова, тянущиеся к «писательской вольнице», к декадентской розановской оригинальности и пр. Обыватели также существуют и в аппарате «Лит. газеты». Даже у таких людей, как В. Катаев, отчасти Е. Петров, не говоря уже о Рыкачеве, Мунблите, Усиевич, Ф. Левине — имеется нечто вроде «культа» А. Платонова. Благоговеют перед ним, как перед Фомой Опискиным! Кстати! В издательстве «Сов. писатель» мне рассказала Колтунова, что в архиве издательства хранится официальное предложение В. Катаева печатать книгу А. Платонова, с ссылкой на то, что эти статьи печатались в «Лит. критике». Сообщаю это тебе, чтобы ты учел сей факт»(РГАЛИ.Ф. 1628. Оп. 1. Ед. хр. 172. Л. 127 об–124 об. Автограф. Фрагменты опубл.:Воспоминания.С. 428. Поспелов П. Н. — заместитель А. А. Жданова. Экземпляр книги «Размышления читателя» с подчеркиваниями Ермилова не выявлен).

Номер 17 журнала «Большевик» вышел 3 октября, а через два дня (5 октября) в НКВД ушла запись беседы с Платоновым: «Беседа 4 октября касалась главным образом вопросов литературного творчества и литературной среды. По мнению ПЛАТОНОВА, общие условия литературного творчества сейчас очень тяжелы, так как писатели находятся во власти бездарностей, которым партия доверяет. К числу таких бездарностей относятся ФАДЕЕВ и ЕРМИЛОВ». Информатор записал не только эти и другие однозначные высказывания Платонова в адрес Ермилова, но и его оценки отношений с «Литературным критиком», в котором он в 1939 г. не печатается, «так как находит, что журнал из боевого критического журнала превращается в типично литературоведческий», что близкие ему Сац и Келлер отказались от борьбы, а «в устных разговорах они сами признают себя только беспринципными прихлебателями, что не мешает им кормиться около журнала»(Платонов в документах ОГПУ.С. 866–867).

В 1939 г. Платонов действительно не печатался в «Литературном критике»; пять его рецензий опубликовал журнал «Литературное обозрение», по одной — «Детская литература» и «Литературная газета». В разделах журнала «Дневник критика» и «Из записной книжки», в которых давались отклики на критические, «клеветнические выпады» в адрес «Литературного критика» и его авторов, ситуация этого года вокруг Платонова не упоминалась. Имени Платонова нет и в огромном списке критиков, «которых знает любой грамотный грамотей» — их имена, включая всех литкритиковцев, а также писателей, выступающих в роли критиков, названы в редакционной статье последнего номера «Литературной газеты» за 1939 г. (см.: Литературный год //ЛГ.1939. 31 дек. С. 1). Так заканчивался для писателя год больших его надежд и планов.

В стране 1939 год заканчивался большим торжеством — в честь 60–летия И. В. Сталина; газеты и журналы заполняются приветственными письмами и телеграммами «товарищу Сталину — своему вождю, учителю и другу» (Правда. 1939. 22 дек. С. 1). Все газеты перепечатывают статьи ближайших соратников Сталина по партии: «Сталин, как продолжатель дела Ленина» (В. Молотов), «Великий машинист локомотива истории» (Л. Каганович), «Сталин — это Ленин сегодня» (А. Микоян), «Сталин и великая дружба народов» (Н. Хрущев), «Величайший человек современности» (Л. Берия) и др. (см.: Правда. 1939. 21 дек. С. 1–8). Последний номер журнала «Литературный критик» (№ 12), как и другие журналы, практически полностью посвящен этому событию; журнал открывался Указом о присвоении Сталину звания Героя социалистического труда с вручением ордена Ленина и редакционной статьей «Сталин и социалистическая культура». Далее печатались статьи и публикации ведущих сотрудников журнала: Μ. Розенталь «Великое произведение марксизма–ленинизма (О книге товарища Сталина «Вопросы ленинизма»)» (с. 25–45), В. Гоффеншефер «Народные песни о Сталине» (с. 46–58), Ю. Соколов «Образ Сталина в народной поэзии» (с. 5976), К. Ситник «Сталин в изобразительном искусстве» (с. 77–95), «История одной жизни» (записки польской крестьянки в переводе Е. Усиевич) (с. 172–186) и др.

1940 год отмечен двумя крупными юбилеями классиков русской и советской культуры: 100–летием со дня рождения П. И. Чайковского и 10–летием смерти В. Маяковского. Юбилей Маяковского вернул из забвения имена некоторых именитых современников поэта. Печатаются «неизданный» В. Хлебников, переписка А. Блока и А. Белого. В малой серии «Библиотеки поэтов» в 1940 г. выходят тома Ин. Анненского, Ф. Сологуба, В. Хлебникова, А. Белого, С. Есенина. Из забвения в год юбилея Маяковского вернулось имя Анны Ахматовой, чье отсутствие в литературе затянулось почти на 15 лет. В январе 1940 г. Ахматову принимают в Союз писателей, на страницах ленинградских журналов печатаются ее стихи, в головном издательстве Союза писателей «Советский писатель» выходит сборник избранных стихотворений поэта «Из шести книг».

Новый год открывался еще одним событием, напрямую связанным с только что отгремевшим в декабре 1939 г. празднованием 60–летия со дня рождения И. В. Сталина. 1 февраля принимается «Постановление СНК СССР об учреждении премий имени Сталина по литературе» — в области поэзии, прозы, драматургии и литературной критики (Правда. 1940. 2 февр. С. 1). 5 февраля «Литературная газета» начиналась редакционной статьей, посвященной этому событию: «Сталинская премия! Как много нужно работать, чтоб получить на нее право! Какого художественного уровня должны достигнуть произведения, какого глубокого проникновения в жизнь и мастерства воспроизведения!». Кроме этой риторики, а также уже ставших аксиомой утверждений о советской литературе как «авангарде мировой литературы», о «знамени реализма» и новом его качестве у советских писателей («Мы творим реализм созидательный, ибо с нами великая партия Ленина — Сталина») недвусмысленно было сказано, что сталинскую премию получит тот, кто решит современную тему: «Рвутся, ломаются старые традиции, старые привычки, старые понятия. На их месте создается новая мораль, новые человеческие ценности, новые отношения людей к труду, собственности, государству. <…> Нам дано применить свой талант не только для критики отжившего, старого, но и для утверждения нового, пути к которому освещены учением Маркса — Ленина — Сталина. Это особое качество советской литературы, многоязычной и многонародной, делающее ее самой передовой в мире» (Сталинские премии литературы //ЛГ.1940. 5 февр. С. 1). Все это звучало весьма соблазнительно и возбудило «великие» страсти в литературной среде — претендентов на выражение «нового» к 1940–му было немало. Объявление о премии в области литературной критики придало литературным спорам особую остроту.

Критика не забыла и Платонова, хотя, казалось бы, в 1939 г. прозвучали уже все возможные оценки его критической прозы. В первом январском номере «Литературной газеты» печатались литературные мечтания Гурвича о главной книге нового — 1940 — года: «В новом году я мечтаю прочесть роман, в котором бы очень тесно, вплотную, лицом к лицу и душа в душу сойтись с передовым человеком нашего времени. <…> В новом году хочется прочитать книгу о человеке, незнакомом еще нам по литературе, о великом гражданине социалистического отечества». Имя Платонова возникает в поле романтическо–сентиментальных ожиданий появления нового героя в главном романе 1940 г., героя, который умеет слушать и природу, и человека: «Герой рассказа Платонова «Бессмертие» — Левин умеет слушать. Это очень чуткий и отзывчивый человек. Но он думает, что надо ущемлять и приспосабливать свою душу ради приближения к другой, что самому нужно почти онеметь, чтобы слышать все голоса. В этом ощущении Левина выражена его неполноценность, его отличие от других лучших людей, для которых слушать, впитывать в себя — не жертва, а потребность, не ущемление своей личности, а обогащение ее» и т. п.(Гурвич А.Чувство времени //ЛГ.1940. 5 янв. С. 3).

Из 1939–го перешли в 1940 год вопросы детской литературы, весьма актуальные как для Платонова–прозаика, так и для Платонова–критика, который с осени 1939 г. начинает печатать рецензии в журнале «Детская литература» («Ежемесячный литературно–критический и библиографический журнал ЦК ВЛКСМ», выходил с 1932 г.). У высокого уровня обсуждения вопросов советской детской литературы в 1940 г. был свой государственно–политический контекст: осенью — зимой 1939 г. состояние детской литературы и работа Детгиза обсуждаются в ЦК ВЛКСМ, принимается специальное решение о детской литературе. Так что открытие детских журналов для Платонова, как ни покажется странным, во многом было обязано высоким партийным решениям, ибо журналы и издательства начали искать новых авторов. 9 января 1940 г. вопросы советской детской литературы рассматривались в Союзе писателей на самом высоком уровне — заседании президиума ССП. С докладами о состоянии детской литературы и новых ее задачах, поставленных ЦК ВЛКСМ, на президиуме выступили С. Маршак, К. Чуковский и А. Фадеев; в прениях участвовали К. Федин, В. Шкловский, С. Михалков и др. Естественно, подводили итоги (их было немало), анализировали успех книг А. Гайдара и Р. Фраермана, ругали Детгиз, решали, кто напишет биографию Сталина для детей, искали ответ на вопрос «Кто виноват?» в допущенных просчетах и т. п. В выступлении Фадеева прозвучали и слова в адрес «Литературного критика» и «Литературного обозрения»: «Почему так редко писатели и критики для взрослых задумываются над вопросами детской литературы»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 432. Л. 21). 11 января в Союзе писателей заседает комиссия по детской литературе (председатель — С. Маршак). Принимаются решения, как «не пропускать плохую литературу», выбирается бюро, отвечающее за организацию работы. 28 января — новое заседание комиссии, посвященное перспективному планированию. «Детскую литературу еще надо строить. Это литературострой» (Там же. Ед. хр. 436. Л. 12) — это определение, прозвучавшее в выступлении С. Маршака, наиболее емко характеризует принимаемые в январе 1940 г. решения по детской литературе. В строительство детской литературы Платонов в 1939–1941 гг. внес значительный вклад — не только написанными в эти годы рассказами о детях и для детей, но и рецензиями на произведения современных писателей (П. Бажов, К. Паустовский, Μ. Пришвин) и русских классиков (С. Аксаков), печатавшиеся в Детиздате.

10 января в Союзе писателей под руководством Фадеева пройдет совещание критиков (присутствовало 75 человек), на котором рассматривался вопрос создания секции критиков при Московском клубе писателей и состоялись выборы ее руководящего звена; в бюро критиков были выдвинуты А. Гурвич, А. Дерман, В. Ермилов, В. Кирпотин, Е. Книпович, Ф. Левин, Μ. Серебрянский, руководителем секции и бюро утвержден В. Кирпотин (см.: Стенограмма совещания критиков при клубе «Советский писатель» о создании секции критиков. 10 января 1940 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 433. Л. 1–2; Секция критиков при клубе писателей //ЛГ.1940. 15 янв. С. 3;Кирпотин В.Ровесник железного века. Мемуарная книга. Μ., 2006. С. 426–427).

Вопрос «Литературного критика» был едва ли не главным на совещании. Прежняя секция критиков и литературоведов, которую курировал журнал, фактически с 1938 г. перестала работать. Фадеев в своем докладе в вину «Литературному критику» поставил многое: журнал «не стал организатором творческой жизни», занял «ложное положение», «противопоставляющее критику литературе»; «не стал центром руководства», а «стал, объективно получается, каким–то вторым центром»; не поставил серьезных теоретических вопросов, не организовывал нужных дискуссий; занимается «групповщиной» и «семейственностью»; не ориентирует молодых писателей в отношении западной литературы, в частности, Хемингуэя, влияние которого «на нашу молодежь часто бывает вредным», и т. п. (Стенограмма совещания критиков при клубе «Советский писатель». 10 января 1940 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 433. Л. 7–14). Новые члены секции в основном развивали положения доклада Фадеева. Кирпотин и Гурвич говорили о ненормальном положении критиков в Союзе писателей, о том, что сохраняется инерция старого недоверчивого отношения к критике со стороны как писателей, так и руководства Союза; обличительными в отношении «Литературного критика» были выступления В. Ермилова и Μ. Серебрянского. На заседании присутствовала вся редколлегия «Литературного критика», но по каким–то причинам никто из ведущих критиков журнала не выступал. Против огульной критики журнала и создания новой секции критиков на совещании выступил только Ф. Левин, отвергнув также тезис Фадеева о двоецентрии: «Что ненормального в том, что этот журнал на протяжении 6 лет своего существования создал определенный актив? Что ненормального в том, что в нем сложились определенные литературные взгляды, определенные отношения к ряду вопросов литературы…» (там же, с. 32), но это были риторические вопросы. «Пора решить вопрос «Литературного критика» — или его позиция правильная, или нет, пусть ЦК примет» (там же, л. 46) — это предложение критика И. Лежнева, представляющего газету «Правда», прокомментирует Фадеев, заявив, что вопрос о журнале должен «в скором времени стоять в ЦК» (л. 51). Фактически и это совещание, и последующие дискуссии, организованные «Литературной газетой», готовили практическое решение вопроса о «Литературном критике».

10 января на страницах «Литературной газеты» открывается рубрика «Литературные споры», одной из главных тем которой становится обсуждение книги Г. Лукача «К истории реализма» (1939), а контекст дискуссии во многом определяет главное «сражение» ушедшего года вокруг журнала «Литературный критик». Первым о нем напомнил Μ. Лифшиц, ведущий теоретик журнала «Литературный критик» и член редколлегии «Литературной газеты», отвечая на «грубые софизмы» В. Ермилова, обвинения, выдвинутые тем в статье «О вредных взглядах «Литературного критика»» (1939. 10 сент.), а также на статью Е. Книпович, посвященную монографии Г. Лукача: «Добрые люди! Трудно избавиться от вашей нежной дружбы. Мы это знаем. Но за немалое время вы, вероятно, успели заметить, что ваши укусы тоже не смертельны. Зачем повторять старые ошибки. Лучше договориться. Давайте работать каждый по–своему, и пусть нас судят по результатам нашей работы. Но не отнимайте драгоценного времени, не отвлекайте от серьезного дела. Надоело, право, надоело…»(Лифшиц Μ.Надоело //ЛГ.1940. 10 янв. С. 4).

С 15 января по 5 марта страница «Литературных споров» заполнялась весьма активно. Первыми с разоблачениями выступления Лифшица и критикой основных положений книги «К истории реализма» выступили 15 января критик Е. Книпович («Ничего не поделаешь») и литературовед В. Кирпотин («Мировоззрение и художественная литература»). Книпович еще в конце 1939 г. откликнулась на выход книги Лукача. Тогда она назвала целый букет «опасных идей» книги Лукача и «неприятных последствий» слова «термидор», за которым в политической истории советской России закрепилась определенная традиция: «В связи с ними (опасными идеями. —Н. К.)читателю может показаться, что термидор вернул законные права гуманистическому идеалу революционной демократии, дал новую возможность развитию материально–чувственных стремлений человеческой личности, подавленных героическим аскетизмом якобинца». Однако при всем этом критическом пафосе статья Книпович 1939 г. начиналась с признания масштаба книги «К истории реализма»: книга Г. Лукача «относится к значительным явлениям в советском литературоведении»(Книпович Е.Книга о реализме //ЛГ.1939. 15 ноября. С. 3). Таких признаний в ее статье 1940 г. уже не было. Теперь в идеологически неверном употреблении понятия термидор обвинялся не только Лукач, но и Лифшиц. Кирпотин особо в идеи книги Лукача не погружался. Оттолкнувшись от высказываний Ленина о Толстом, он встроил книгу Лукача в «традицию» «искажающих интерпретаций» в истории литературы, когда «опыт прошлого использовался для пропаганды губительного для искусства положения о независимости качества художественных произведений и даже самого художественного творчества от характера общеидеологических концепций писателя». Статья заканчивалась практически административной рекомендацией, выполненной в духе донесений в ЦК этих лет: «Заместитель редактора «Литературного критика» и «Литературного обозрения» Ф. Левин на собрании критиков в клубе писателей заявил, что оба журнала являются органом определенного «течения» среди критиков. И Г. Лукач, и Μ. Лифшиц принадлежат к этому «течению». К их услугам для полемикидва журнала.«Течение», имеющее в своем распоряжении два журнала, несомненно, является силой, пользуется влиянием» и т. п. (с. 3).

21 января к дискуссии подключается газета «Советское искусство» большой статьей близкого «Литературному критику» В. Кеменова, в которой он оппонирует Кирпотину по вопросу прочтения работ Ленина о Толстом: «В происходящих историко–литературных спорах В. Кирпотин выступил с довольно странной претензией. Он осуждает всяческую попытку рассматривать в единстве противоречивые стороны толстовского творчества» и т. п.(Кеменов В.Ленин и вопросы народности в искусстве //Сов. искусство.1940. 21 янв. С. 2). 26 января «Литературная газета» печатает выступления представителей «Литературного критика» — Г. Лукача («Лондонский туман») и В. Александрова («К спорам об истории реализма»). Лукач подверг резкой критике методологические «схемы» анализа его книги и так резюмировал суть «теоретических обобщений» и литературно–исторических «изысканий» своих оппонентов: «Е. Книпович и В. Кирпотин создают фантастический образ моей работы о реализме из собственной головы». В. Александров (псевдоним В. Келлера) обвинил оппонентов в плохом знании ленинской характеристики трех источников марксизма–ленинизма. 30 января на странице «Литературных споров» печатаются отклик В. Гриба на выступление Книпович («Ближе к делу») и статья В. Кирпотина «О народности в искусстве», посвященная выступлению Кеменова. В контексте полемики с критиком «Советского искусства» Кирпотин напомнил о «порочной статье» Платонова «Пушкин и Горький»: «Это чудовищная, неслыханная никогда раньше клевета на Горького имеет свою логику, вытекающую из теорий типа кеменовской…»(ЛГ.1940. 30 янв. С. 4). 4 февраля на это выступление Кирпотина отзовется сам Кеменов, вновь указав на искажение Кирпотиным смысла ленинских статей и одновременно «отмежевавшись» от Платонова–критика: «Между моей статьей (от 21 января 1940 г. —Н. К.)и статьей Платонова (речь идет о статье «Пушкин и Горький». —Н. К.)нет ровнехонько никакой связи», что он разделяет оценку статьи «Пушкин и Горький» в журнале «Большевик»(Кеменов В.Ответ В. Кирпотину //Сов. искусство.1940. 4 февр. С. 3).

В феврале дискуссия на страницах «Литературной газеты» продолжалась, в основном теперь выступают оппоненты журнала. 5 февраля печатается статья переводчика–германиста Н. Вильям–Вильмонта «В защиту культурного наследства» — о некорректном цитировании «Фауста» Гете обеими сторонами. 10 февраля Лукача обвиняют в «искажении марксизма» и игнорировании в главе о Льве Толстом ленинской концепции противоречий писателя (Μ. Серебрянский «К спорам о книге Г. Лукача»), 1 марта — в том, что он «извратил ленинские взгляды на отношение сознательности и стихийности в рабочем движении» (А. Анисимов «Еще о теории Г. Лукача»), критикуют «теории сторонников тт. Лифшица–Лукача» (И. Нович «Ирония судьбы») и т. п. 5 марта в спор с Лукачем вступает В. Ермилов («Г. Лукач и советская литература»), предъявляя ему глобальное обвинение: «Лукач даже не упоминает в своих статьяхни одного именисоветского писателя (кроме имен Горького и… А. Платонова). <…> Теорийка Лукача извращает вопросо типе советского писателя.<…> Лукач рассматривает в своей статье Горького как одного из старых писателей классической школы. Нашего «теоретика» не интересует то обстоятельство, что Горький явилсяпервым писателем нового типа.А затем пришли Маяковский, Шолохов, Фурманов, А. Макаренко, Н. Островский и другие»(ЛГ.1940. 5 марта. С. 3). На этой же странице номера печатается резкий и даже саркастический ответ Лукача (««Победа реализма» в освещении прогрессистов») и статья Кирпотина «История и современность», в которой подводились итоги не только дискуссии о книге Лукача («Мнение Г. Лукача противоречит и действительности, и марксизму»), но и всей деятельности авторов «Литературного критика», в том числе Платонова.

Обсуждалась не просто книга ведущего теоретика журнала Г. Лукача «К истории реализма» (1939), но главным образом вопросы методологии изучения и анализа классической и современной советской литературы, так или иначе связанные с соотношением мировоззрения и творчества, марксистско–ленинской теорией освоения культурного наследства.

При этом противоборствующие стороны, используя имя Платонова, совершенно игнорировали один очевидный факт. В 1939 г. Платонов не опубликовал ни одной статьи в журнале «Литературный критик», более того — публично и открыто дистанцировался от журнала, примером чего стало его выступление на страницах «Литературной газеты» с рецензией на книгу А. Митрофанова «Ирина Годунова». В 1940 г. Платонов–критик публикуется в журналах «Литературное обозрение», «Детская литература»; в «Литературном критике» — только одна его статья («О рассказах В. Козина», в № 2), но журнал еще не вышел (подписан к печати только 15 апреля). Отметим также, что в 1940 г. имени Платонова мы не встретим и в полемическом «Дневнике критика» журнала (здесь велись критические диалоги с оппонентами журнала; см.: Дневник критика //ЛК.1940. № 1; 5–6).

В обсуждаемой книге Лукача Платонов даже не упоминается. Она в основном посвящена проблематике реализма западноевропейской литературы, а из русских писателей анализируются мировоззрение Л. Толстого (глава «Толстой и развитие реализма») и феномен Μ. Горького (глава ««Человеческая комедия» предреволюционной России»). При этом герои произведений Горького (от ранних рассказов до «Жизни Клима Самгина» включительно) рассматриваются Лукачем в общей панораме воссозданных писателем картин предреволюционной России. Отсюда и характеристика художественного мира Горького — ««Человеческая комедия» бальзаковского типа», и определение мирового значения писателя: «Горький как великий историк этого периода, как живописатель гибели старого мира становится одним из видных участников борьбы за уничтожение этого мира, одним из значительнейших его могильщиков»(Лукач Г.К истории реализма. Μ., 1939. С. 369).

Возражая против предложенной Лукачем концепции Горького, его главные оппоненты в 1940 г. хорошо помнили не только о статье Платонова «Пушкин и Горький», но и о демарше «Литературного обозрения» 1937 г., когда в юбилейном (к 20–летию Октября) номере журнала среди образов десяти созданных советской литературой положительных героев появился герой рассказа Платонова «Бессмертие» Эммануил Левин, а автором статьи о нем выступил Лукач.

Напомним содержание раздела «Герои советской литературы» и ряд, в котором появился герой рассказа Платонова (авторы статей указываются в скобках): «Василий Иванович Чапаев» (В. Перцов), «Любовь Яровая» (Ю. Юзовский, об одноименной пьесе К. Тренева), «Левинсон» (С. Павлов, о романе «Разгром» А. Фадеева), «Герой–народ» (А. Зуев, о романе «Железный поток» А. Серафимовича), «Братишка» (С. Петров, о героях–матросах в советской литературе), «Давыдов» (В. Гоффеншефер, о романе «Поднятая целина» Μ. Шолохова), «Павел Корчагин» (И. Сац, о романе «Как закалялась сталь» Н. Островского), «Петр Сурков и Алеша Маленький» (К. Зелинский, о романе «Последний из Удэге» А. Фадеева), «Эммануил Левин» (Г. Лукач, о рассказе «Бессмертие» Платонова). В принципе, Лукач в статье о рассказе Платонова не сказал ничего особо крамольного, можно даже сказать, что выдвигаемая им концепция — «Бытие нового человека — в его становлении» — развивает идеи пролетарской литературы двадцатых годов, в частности, концепцию «живого человека», главным теоретиком которой в то десятилетие выступал именно В. Ермилов. Сравним. «…Сконструировать отвлеченные, но зато вполне определенные, «чистые», «социалистические» свойства и резко противопоставить их другим, также строго определенным и изолированным чертам, характерным для классового общества (жесткое и безоговорочное противопоставление оптимизма пессимизму и т. п.), — сравнительно легко. Гораздо труднее жизненно и правдиво показать сложный, полный противоречий процессстановлениянового человека в общественной среде, также переживающей период становления и еще страдающей от экономических и идеологических пережитков капитализма» (Лукач Г.Эммануил Левин //ЛО.1937. № 19–20. С. 55). Это главное положение в эстетике «социалистического возрождения» Лукача, через которое им анализируются «противоречия» героя рассказа «Бессмертие». А вот базовые положения в эстетики Ермилова второй половины 1920–х — о «рождении нового человека»: «Буржуазное общество оставило нам в числе прочего наследия — разорванного, раздвоенного человека, с постоянным мучительным конфликтом между сознанием и подсознанием, того негармонического, нецельного человека, который показан нам в гениальных образах Ф. М. Достоевского. В процессе культурной революции рождается новый человек, разум и воля которого находятся в счастливом равновесии. Происходит колоссальноерасширение личности,человек находит в себе самом невиданные, богатейшие, драгоценные залежи, человеквпервые находит себя.Оканчиваетсяпредыстория человеческого общества.Человек с удивлением смотрит на самого себя, — он, оказывается, гораздо богаче, гораздо выше, гораздо прекраснее, чем он мог думать! И вот этот новый человек требует от литературы, чтобы она художественно объяснила ему его самого»; «…здесь налицоосознанное писателем стремление показать большой психологический процесс во всей его сложной противоречивости, дать внутреннюю динамику.<…> И вот этого не могут понять критики из враждебного пролетарской литературе лагеря» (Ермилов В.За живого человека в литературе. Μ., 1928. С. 75, 103).

Дело, скорее всего, не в теоретических дефинициях, а в борьбе оппонентов «Литературного критика» за единственный центр литературной критики при президиуме ССП и, конечно, в окололитературных страстях. Об этом свидетельствуют докладные записки, которые с начала февраля 1940 г. отправлялись в ЦК. В первых числах февраля в ЦК направляется первая докладная записка «Об антипартийной группировке в советской критике» (подписана А. Фадеевым и В. Кирпотиным). Самое крупное писательское имя, которым оперируют противники журнала — Андрей Платонов; дважды напоминается, что он автор повести «Впрок» — «автор литературного пасквиля на колхозное движение «Впрок»»: «В современной же советской литературе Е. Усиевич поддерживает явления, выражающие разбитое буржуазное сопротивление социализму. Поэтому для нее Андрей Платонов, автор «Впрока», является самым талантливым советским писателем. <…> «Лит[ературный] Критик» сделал Платонова своим знаменем. Его противопоставляют другим писателям. На него указывают, как на образец. В. Александров в своей статье «Частная жизнь» предлагает Пастернаку лечиться… Платоновым («Лит[ературный] Критик», 1937, кн. 3). Даже рассказы Платонова, забракованные другими журналами, печатались в «Лит[ературном] Критике». Платонов стал публицистом и критиком группки. На страницах «Лит[ературного] Критика» он доказывает, что вся русская литература после Пушкина — сплошной упадок, а Горький вобрал внутрь себя… кусочек фашизма <далее цитируются фрагменты статьи «Пушкин и Горький». —Н. К.>.Сборник подобных статей Платонова, редактировавшийся Е. Усиевич, был изъят как антисоветская книга»(Власть и художественная интеллигенция.С. 439, 442443; с уточнением датировки документа см.:Галушкин А.Андрей Платонов — И. В. Сталин — «Литературный критик» //Страна философов, 2000.С. 820–821).

Вслед за первой докладной отсылаются новые письма в ЦК с характеристикой «антисоветской группировки», сложившейся вокруг журнала «Литературный критик». В марте дважды с личной докладной обращается в ЦК В. Ермилов, посвящая письма в основном Лукачу, но и о Платонове он не забывает сказать: «…считаю необходимым обратить внимание на тот факт, что Г. Лукач и другие руководители группы «Литературного критика» рассматривают советское искусство как бюрократическое. Именно с этим связано и их третирование советской литературы как «иллюстративной», «не самостоятельной» и противопоставление «бюрократическим» советским писателям «самостоятельного художника» А. Платонова»(Галушкин А.Андрей Платонов — И. В. Сталин — «Литературный критик». С. 822).

После 5 марта рубрика «Литературные споры», как и сама тема, исчезнут со страниц «Литературной газеты». У того было несколько причин. Нужно было готовиться к юбилею Маяковского (апрель), да и сама дискуссия несколько затянулась.

28 марта датируется развернутое сообщение в НКВД об отношении Платонова к идущей литературной дискуссии: «По мнению ПЛАТОНОВА, эта литературная дискуссия является отголоском дискуссии по вопросам всего культурного фронта, имевшей место несколько лет тому назад, когда громили вульгарных социологов. Теперь борьба против вульгарного социологизма сконцентрировалась на фронте литературы. ЕРМИЛОВ и Корпотин <sic!> — вульгарные социологи. Но за ними власть, союз писателей, ФАДЕЕВ. <…> ПЛАТОНОВ сообщил, что на днях обе спорящие стороны подали докладные записки в ЦК ВКП(б) с изложением существа спора». И здесь же филигранно точное описание перспектив этого столкновения: «По мнению ПЛАТОНОВА, если дискуссией заинтересуется С<тали>н или кто–либо из членов п<олит>б<юро>, то «наверное влепит обеим сторонам, но особенно культурным». Если же дело будет рассматриваться аппаратным путем, то возможно усиление позиций <пропуск> и разгромом «Литкритика» <sic!>»(Платонов в документах ОГПУ.С. 869).

Весной 1939 г. агенты уже сообщали, что писатель главным образом занят судьбой арестованного сына, «почти все время проводит дома и старается всех от себя отваживать» (там же, с. 865). Однако последнее давалось с трудом, и начало 1940 г. — тому яркое подтверждение. В апрельском номере «Красной нови» в разделе «Дневник «Красной нови»» печатается большая статья В. Ермилова «О вредных взглядах «Литературного критика»» (1940. № 4. С. 159–173). Прежний текст его статьи 1939 г. существенно обновлен новыми темами, в том числе обвинениями Платонова и «Литературного критика» в неверном понимании трагического.

15 апреля Платонов пишет письмо в редакции враждующих группировок («Литературную газету» и «Литературный критик») с просьбой не употреблять его имя в целях доказательства собственных «теоретических положений»: «Убогость аргументации именем Платонова — очевидна. Поэтому я здесь не хочу вступать с этими людьми в какой–либо спор: у меня есть более полезная работа, чем употреблять те средства подавления и коррупции, которые применяют ко мне люди, считающие меня своим противником»(Письма.С. 489). Остается неизвестным, было ли письмо отправлено адресатам, но факт его написания не менее значим. Платонову в начале 1940 г. было не до дискуссий, смысл которых ему был вполне ясен. Весной 1940 г. в семье писателя ждали скорого освобождения сына — в декабре 1939 г. был отменен приговор, 20 марта 1940 г. дело Платона Платонова было отправлено на доследование, а самого Платона этапировали из лагерей в Бутырскую тюрьму (подробно см.: Семейная трагедия Андрея Платонова (К истории следствия по делу Платона Платонова) / статья и публ. Л. Сурововой //Архив, 1.С. 634).

Была и другая причина написания этого письма. Она связана с, казалось бы, уже навсегда снятым вопросом — с изданием книги «Размышления читателя». Скорее всего, весной 1940 г., после отгремевшей на страницах «Литературной газеты» дискуссии, Платонов встречался с Фадеевым и обсуждал с ним вопрос выпуска книги его критической прозы. Об этом свидетельствует письмо референта Фадеева Платонову от 9 мая с просьбой принести в Союз писателей «Вашу книгу «Размышления читателя» в новой редакции для т. Фадеева», а уже 10 мая Платонов отправляет Фадееву переверстанную книгу с большим письмом:

«Дорогой Александр Александрович!

При этом посылаю тебе книжку «Размышления читателя» (нечто вроде верстки, которую я взял в издательстве). Это сборник нового состава, то есть порочная статья «Пушкин и Горький» из сборника изъята, вместо нее поставлены другие вещи. Вообще сборник теперь может быть еще более обновлен новыми статьями, а может быть оставлен так, как есть, — как хочешь.

Очень прошу тебя сказать издательству, чтобы выпустили книгу в свет. Отговорка, что бумаги нет — несостоятельна по многим причинам, в том числе и по той, что находится бумага для выпуска книги Гурвича «Поиски героя» вторым изданием; значительную часть этой книги занимает статья под названием «Андрей Платонов», самому же Платонову трудно выпустить свою книгу даже одним первым изданием.

Ты понимаешь, что это несправедливо. Однако без тебя книга эта не увидит света. И я прошу тебя помочь мне. Если нужны разъяснения какие–нибудь, вызови меня.

Товарищеский привет. Андр. Платонов»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 10. Ед. хр. 8. Л. 80–80 об.; опубл.: История одной «погибшей книги» / статья и публ. Н. Корниенко //Архив, 1.С. 666. Далее архивные материалы данной единицы хранения печатаются по этой публикации с указанием страницы).

В письме Платонов называет переданное — «нечто вроде верстки, которую я взял в издательстве».

В платоновских фондах сохранились два экземпляра книги. Один экземпляр(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 401) — это сигнальный экземпляр книги 1939 г. Другой(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103) — представляет собой комбинацию листов изданной книги с переверстанными, после изъятия статьи «Пушкин и Горький» (с. 18–39), страницами. Переверстка книги была подготовлена в издательстве еще осенью 1939 г., когда потребовалось срочно заменить «снятую статью». Вместо признанной «порочной» статьи «Пушкин и Горький» были введены типографские страницы четырех рецензий: «Лазурная реальность» (с. 18–22), «Стахановец Басов (По поводу романа «Танкер «Дербент»» Ю. Крымова)» (с. 23–30), «Роман о детстве и юности пролетария» (с. 31–36), «Несоленое счастье» (с. 37–41). С точки зрения литературно–издательской стратегии–тактики проведенная замена была крайне неудачной. Нелицеприятные высказывания в адрес авторитетного в секции детской литературы Союза писателей Л. Кассиля и члена редколлегии журнала «Знамя» С. Вашенцева (фактического редактора журнала, к тому же заместителя председателя оборонной комиссии ССП) отнюдь не увеличивали лагерь поддержки Платонова–критика. Среди развенчанных в «Размышлениях читателя» находился и Ф. Панферов: член президиума правления ССП, один из заместителей Фадеева, редактор «Октября», член редколлегии «Красной нови» (разгромную рецензию Платонова на роман «Бруски», как и рецензии на произведения Кассиля, никогда не включали в посмертные издания статей Платонова 1960–1970–х гг.).

Переверстка книги делалась спешно, о чем свидетельствует и ее вид: сбой в нумерации страниц; л. 17–32 не обрезаны машиной, дальше листы выравнивались простыми ножницами; из оглавления изъята статья «Пушкин и Горький» и не введены новые и т. п. На последней странице книги нет новых выходных данных; здесь же помета Платонов к оглавлению: «Содержание неполное»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 164). Именно этот источник книги Платонов и передал 10 мая 1940 г. в президиум Союза писателей.

Отправляя Фадееву письмо, выдержанное в доверительной и дружеской интонации, Платонов, возможно, и не знал, что подпись Фадеева стоит под двумя докладными 1940 г. Возможно, и знал, но надеялся. Фадеев, как глава ССП СССР, лавировал между двумя враждующими группами критиков: с одной стороны, подписывал составленные Кирпотиным и Ермиловым докладные об «антипартийной группировке в советской критике», с другой, уговаривал литкритиковцев признать ошибочность их оценок советской литературы, не создавать параллельный президиуму правления ССП центр руководства литературой, а всех критиков призывал вернуться к главному — общей работе, обсуждению современных произведений и книг. За президиумом Союза писателей в эти годы оставались решения конфликтных вопросов, возникающих с переизданием произведений, а также с включением в издательские планы книг, отклоненных издательством или Главлитом. Подобных дел президиум в 1939–1940 гг. рассмотрел немало. Летом издательства всегда начинали формировать проекты планов на будущий год, и потому Платонов, очевидно, переговорив лично с Фадеевым, возвращается к вопросу о подготовленной, но неизданной книге. Решение президиума могло перезапустить вопрос ее издания.

Безусловно, Фадеев понимал, принимая решение отправить книгу Платонова на заключение В. Кирпотину, что тем самым он фактически закрывал сам вопрос. Валерий Яковлевич Кирпотин (1898–1997) — фигура не рядовая в литературно–политической борьбе второго советского десятилетия, а скорее одна из ключевых. Член партии с 1918 г., участник Гражданской войны; выпускник Института красной профессуры (1925); профессор Ленинградского научно–исследовательского института марксизма–ленинизма (1925–1931) и директор Института литературы, искусства и языка ленинградского отделения Комакадемии (1931–1932), заведующий сектором художественной литературы при ЦК ВКП(б) (1932–1936); секретарь оргкомитета по подготовке Первого Всесоюзного съезда писателей СССР (1932–1934); член избранного на съезде Правления и президиума правления ССП; автор книг «Радикальный разночинец Д. И. Писарев» (1928), «Наследие Пушкина и коммунизм» (1936), «Политические мотивы в творчестве Лермонтова» (1940) и др. Кирпотин — один из активных участников дискуссий о «Литературном критике» 1939–1940 гг., с 10 января 1940 г. — руководитель секции критики ССП.

Отзыв Кирпотин написал (он датирован 14 июля) и отправил в президиум ССП. Экземпляр книги сохранил пометы критика; отмеченные простым карандашом фрагменты вошли в отзыв; ссылка на страницы в его отзыве соответствует новой нумерации книги «Размышления читателя» и сделанным критиком пометам (отчеркивания, вопросы и галочки на полях).

Как главный современный толкователь Пушкина Кирпотин основную часть своего отзыва посвятил развенчанию платоновского Пушкина — «неправильных оценок литературных явлений прошлого и современной действительности, дополненных собственными ошибочными мнениями автора»(Архив, 1.С. 668). Вслед за «неправильными» оценками Пушкина и русской классической литературы следует список «неправильных» оценок Платоновым–рецензентом современных произведений как советских, так и зарубежных писателей. К методологическим ошибкам, допущенным Платоновым–критиком, Кирпотин добавляет ошибки политические и исторические, передергивая смысл авторских высказываний: «Неприемлемым является и взгляд А. Платонова на историю и народ. Мнение, согласно которому народ всегда, вплоть до социалистической революции, живет «точно в сумраке», «механически» (стр. 53), не соответствует действительности. Такое мнение, если быть последовательным, может рассматривать революцию только как чудо, а не как закономерный процесс. Платонов пишет: «наличие классов господ и рабов ведет всякий народ к вырождению и к его конечному исчезновению» (стр. 53). Марксизм учит, что антагонизм классов ведет к классовой борьбе и к возникновению через революции — новых общественных формаций. Различие, которое устанавливает Платонов между буржуа–мужчиной, как «чистым паразитом–наслажденцем» и буржуазной женщиной, как роженицей (стр. 58), повторяемое и в других местах книги, — вызывает недоумение. Точно так же вызывает по меньшей мере удивление утверждение, гласящее, что героизм, социалистическое соревнование, любовь к родине лишают человека «чувства самообладания» (стр. 62–63). Утверждение это превращает социалистическую сознательность в болезненный эффект»(Архив, 1.С. 669).

К ошибкам политического характера подверстаны особые пометы критика на полях книги «Размышления читателя»; они относятся к слову «фашист» в статьях Платонова. И это понятно, учитывая, что после подписания «Германо–советского договора о дружбе и границе между СССР и Германией» (подписан 28 сентября 1939 г., опубликован в центральных газетах 29 сентября) антифашистская тема исчезла из актуального политического контекста, а сообщения в газетах о войне в Европе теперь даются на языке хроники (сводки германского командования, сообщения из Лондона). Не вызовет у Кирпотина «решительных возражений» только статья о Джамбуле (подробно см. примеч. к отзыву Кирпотина // История одной «погибшей книги» //Архив, 1. С.669–671).

Отзыв второго рецензента книги Платонова, который читал ее после Кирпотина, в настоящее время не выявлен. Известно, что готовил его известный рапповский критик И. Нович, принимавший участие в дискуссии о книге Лукача 1940 г. на стороне его оппонентов. Из записки референта Фадеева от 27 сентября, сообщавшего, что книгу прочитал Кирпотин, а «сейчас» читает Нович, известен намечаемый план дальнейшей истории книги Платонова: «Фадеев просил сделать доклад о тв<орчест>ве Платонова секцию критиков и журнал «Лит<ературный> критик». Послано туда письмом».

На сегодняшний день остаются неразысканными отзыв второго рецензента «Размышлений читателя» и заключение президиума. В просмотренных протоколах и стенограммах заседаний президиума ССП (с сентября по декабрь 1940 г.) вопрос «Размышлений читателей» не значится. С сентября начинают разворачиваться одна за другой новые кампании критических войн, в которых теряются нити истории книги Платонова. Кто, когда и как сообщил Платонову решение президиума о судьбе книги «Размышления читателя»? Было ли оно? А если было, то с какой формулировкой? На эти вопросы в настоящее время нет документированного ответа. Скорее всего, осенью — зимой 1940 г. всем участникам критической войны было не до Платонова.

После 9 сентября, когда на совещании в ЦК ВКП(б) Сталин выступил с резкой критикой кинофильма «Закон жизни» (по сценарию А. Авдеенко), ближайшие заседания президиума ССП идут под знаком этого события, прозвучавших на нем высказываний Сталина о современной литературе (см.: Неправленая стенограмма выступления И. В. Сталина на совещании в ЦК ВКП(б)… //Власть и художественная интеллигенция.С. 450–455). В этот же день (9 сентября) президиум обсуждает «дело» писателя Авдеенко и принимает решение об его исключении из ССП. 14 сентября принимается постановление секретариата ЦК ВКП(б) о пьесах А. Глебова, В. Катаева и Μ. Козакова: запретить к постановке указанные пьесы как «идеологически вредные и антихудожественные» (там же, с. 455); 18 сентября подобное заключение делается в отношении пьесы Л. Леонова «Метель» (Постановление политбюро ЦК ВКП(б)… // Там же. С. 455). 19 сентября президиум ССП принимает сразу несколько постановлений и решений: 1) по пьесе В. Катаева «Домик»: «Признать грубой ошибкой Президиума ССП СССР положительные оценки идеологически враждебной пьесы В. Катаева «Домик»»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 451. Л. 2); 2) назначаются обсуждения других крамольных произведений; 3) принимается к исполнению вопрос выдвижения на Сталинскую премию; 4) утверждается решение о созыве 27 сентября собрания критиков с приглашением писателей, занимающихся критикой. Главным докладчиком на планируемом собрании критиков назван новый руководитель секции критиков В. Кирпотин, объявляется тема его доклада: «Главнейшие задачи критики» (там же, л. 3). Имени Платонова нет в списках приглашенных на собрание писателей. Не вспоминает Платонова и Кирпотин в своем докладе. Он вообще не назовет ни одного положительного явления в современной критике, попутно изобличив критический опыт К. Федина (статью «Тетрадь писателя» в «Литературной газете») и развернув целую галерею мировоззренческих ошибок современной литературы («Похищение Европы», «Санаторий Арктур» Федина, «Тихий Дон» Шолохова и др.) в изображении коммуниста; созданные в советской литературе образы коммунистов «являются напоминанием образа лишнего человека в нашей литературе», написаны «с некоторыми предвзятыми намерениями» (Стенограмма совещания критиков. 27 сентября 1940 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 470. Л. 23–24). О Платонове–критике Кирпотин не забыл, и целый фрагмент из своего отзыва на книгу «Размышления читателя», посвященный роману Олдингтона, он вставит в статью «О «среднем» писателе и о герое литературы»(ЛГ.1940. 22 сент. С. 2).

Под демарш против писательской критики Кирпотин подведет методологический, точнее, идеологический фундамент: «Руководство литературным процессом… создается только критикой»; «Нет ничего неприятнее критика, который идет, так сказать, в русле того или иного писателя, как суденышко, влекомое веревочкой. Критик должен быть независим. Критик должен быть обязательно строг по отношению к писателю»; «Критика должна быть голосом и орудием партии. Критика может и должна стать глашатаем масс»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 470. Л. 33–36). Фадеев не был столь категоричен в оценках, он сосредоточит свое внимание на теоретических ошибках «Литературного критика», а в качестве положительного примера назовет критическую деятельность А. Гурвича: «Он критикует целый ряд явлений, критикует сейчас» (там же, л. 39). Если учесть, что самым крупным вкладом Гурвича в литературную критику является его статья «Андрей Платонов», то можно предположить, что Фадеев к 27 сентября уже сделал выбор, о котором его просил Платонов в письме, — не в пользу писателя. На прошедшем собрании писателей, сообщала «Вечерняя Москва» («Литературная газета» не давала информации о нем), присутствовало «свыше 400 литераторов», которые собрались, чтобы обсудить «вопрос о важнейших задачах советской литературы», в том числе вопрос, почему критика не вела «принципиальной борьбы с враждебными влияниями в литературе» и т. п.(Шин А.За большевистскую идейность в литературе //В Μ.1940. 27 сент. С. 3).

В октябре на заседаниях президиума Фадеев вновь возвращается к постановке вопроса о реальной критике, говорит, что в работу президиума «должно входить обсуждение конкретных произведений, даже целого творчества каких–то людей»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 452. Л. 18), но имени Платонова в планируемых обсуждениях мы не находим.

В сентябре открывается антиахматовская кампания. Постановление секретариата ЦК ВКП(б) от 29 октября «О сборнике А. А. Ахматовой «Из шести книг»» адресовалось главным образом издательству «Советский писатель», не столько его ленинградскому отделению, сколько центральному — московскому, где собственно и принималось окончательное решение об издании книги Ахматовой: указывалось, что работники издательства допустили «грубую ошибку, издав сборник идеологически вредных, религиозно–мистических стихов Ахматовой»(Власть и художественная интеллигенция.С. 462). В сентябре рецензия Платонова на книгу Ахматовой будет изъята из сданного в производство номера «Литературного обозрения».

В инициированной президиумом ССП ноябрьской дискуссии о книгах, посвященных Маяковскому, имя Платонова–критика, автора статьи о Маяковском, упоминается в ряду неверных толкователей сущности новаторства поэта (выступление Л. Тимофеева) и категории трагического в советской литературе (статья В. Ермилова). Ответ Платонова критику Ермилова на его понимание трагического у Маяковского остался незавершенным.

Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О литературной критике и библиографии» (от 26 ноября) подведет итоги развернувшейся в 1939–1940 гг. войне между «Литературным критиком» и руководством Союза писателей. Постановление касалось не только литературы; в преамбуле документа было сказано, что «литературная критика и библиография, являющаяся серьезным орудием пропаганды и коммунистического воспитания, находятся в крайне запущенном состоянии»: «Большинство критиков не занимаются вопросами советской литературы и не влияют на ее формирование. Вопреки традициям русской литературы критики не работают в литературно–художественных журналах, объединяющих писателей, и замкнулись в обособленную секцию критиков при Союзе писателей. Писатели, в свою очередь, не принимают участие в разборе и оценке литературных произведений и не выступают в печати с литературно–критическими статьями». Первый пункт постановления был полностью посвящен ситуации в Союзе писателей: «Ликвидировать искусственно созданную при Союзе писателей секцию критиков. Критики должны работать вместе с писателями в соответствующих творческих секциях Союза писателей (прозы, поэзии и драматургии). Прекратить издание обособленного от писателей и литературы журнала «Литературный критик». Обязать редакции литературно–художественных журналов «Красная новь», «Октябрь», «Новый мир», «Знамя», «Звезда» и «Литературный современник» создать в этих журналах постоянные отделы критики и библиографии» (Партийное строительство. 1940. № 22. С. 62–63;Власть и художественная интеллигенция.С. 462–463). В редакционной статье «Литературной газеты», посвященной принятому постановлению, было много общих слов о месте критики в советской литературе («Критик, как и художник, выполняет функцию инженера душ, он идейно и эстетически воспитывает читателя, формирует его мнение и вместе с тем влияет на формирование самой литературы, обогащает и читателя и писателя» и т. п.), однако из постановляющей части партийного документа было взято и развито только положение о «Литературном критике»: «Вредными для литературы и критики является тот факт, что журнал «Литературный критик» обособился от советской литературы, от живых литературных вопросов»; журнал «ничего не сделал для создания жанра обзоров советской литературы, не дал ни одной синтетической работы, посвященной проблемам нашего литературного развития. Журнал занимался советской литературой случайно, совсем не работал над ее историей, выхватывая из литературного процесса отдельные произведения. На базе отрыва от советской литературы и кружковой замкнутости в журнале культивировались нелепые, вредные «теории» отрицания исторической новизны советской литературы»; в журнале «неверно» решались вопросы литературного наследства (Критика и литература //ЛГ.1940. 8 дек. С. 1). О первой постановляющей части, касающейся секции критиков Союза писателей, в редакционной статье забыли не случайно.

После постановления оргбюро ЦК ВКП(б) «О литературной критике и библиографии» начинаются разборки среди членов правления и президиума Союза писателей. 17 декабря на заседании президиума решается не только вопрос будущего литературной критики. Фадеев в своем выступлении несколько раз повторил, что ликвидация журнала и секции критиков не должна восприниматься как «посрамление критики», что такое восприятие партийного документа неверно, что это сделано для того, чтобы «ликвидировать обособление критиков от писателей», и призвал «приветствовать решение ЦК», «принять его к неуклонному руководству»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 474. Л. 1819). Критиков из закрытых секции критиков и журнала «Литературный критик» необходимо было занять общим делом — «расквартировать критиков по журналам» (выражение Н. Асеева; см.: там же, л. 20). Член президиума и правления ССП В. Кирпотин тоже не выглядел победителем: закрывалась возглавляемая им секция критиков, и он, по сути дела, терял статус второго человека в президиуме Союза писателей. В сложившейся ситуации он обвинит Фадеева, призвав членов президиума «критиковать очень резко и очень сильно» руководителя ССП: за плохую оргработу, черты бюрократизма, неумение довести до конца ни одного дела, в том числе за провал дискуссии о критике и т. п. (там же, л. 7273). К ошибкам Фадеева добавили плохую организацию дискуссии о книгах, посвященных Маяковскому (выступления Лебедева–Кумача, Безыменского, Алтаузена и др.). Призыв Вересаева не сводить обсуждение постановления о критике к вопросу о руководстве Союзом и личности Фадеева (л. 54), быть скромнее в своих суждениях, не возвращаться к рапповским традициям, не был услышан.

После закрытия «Литературного критика» журнал «Литературное обозрение» сменит свой гриф и будет выходить как «журнал рекомендательной библиографии художественной литературы», а курироваться он теперь будет Институтом мировой литературы, призванным стать «центром рекомендательной библиографии по художественной литературе», приблизить переданный ему журнал «к живой художественной практике, укрепить связь науки с жизнью» (см. о заседании Ученого совета ИМЛИ: Рекомендательная библиография художественной литературы //ЛГ.1941. 12 янв. С. 6). Платонов, как и другие сотрудники «Литературного критика», теперь печатается в «Литературном обозрении».

Обсуждение постановления о критике проходило весь январь 1941 г. во всех отделениях ССП; в прениях московских собраний, заседаний президиума ССП принимали участие критики из обоих лагерей, в принятых резолюциях подчеркивалась исключительная своевременность и правильность этого постановления: «Критики будут теперь работать не раздельно, а сообща со всеми писателями» — в редакциях журналов и секциях Союза писателей (см.: На собрании коммунистов–писателей //ЛГ.1941. 5 янв. С. 1); в «Литературной газете» открывается специальный раздел «Библиография», в котором представляются новые книги. 15 марта принимается постановление СНК СССР «О присуждении Сталинских премий за выдающиеся работы в области искусства и литературы», по которому 20 писателей удостоены первой государственной премии; в области литературной критики премия была только одна и присуждена искусствоведу И. Грабарю за монографию «Репин» (1937). Ни один из известных литературных критиков (подготовлен целый список претендентов) на этом «празднике советской культуры» не был отмечен.

Во исполнение постановления о критике в 1941 г. в журналах проходят обсуждения опубликованных и спорных произведений; президиум принимает решение о проведении с 15 марта творческой конференции московских писателей, посвященной обсуждению вышедших книг (она состоится; Платонов на обсуждениях не присутствовал), и т. п. 18 февраля 1941 г. такое «творческое совещание» проходит в редакции трех детских журналов («Мурзилка», «Дружные ребята», «Затейник»). Тема совещания — обсуждение рассказов Платонова «В прекрасном и яростном мире» и «Ты кто?» (подробно см. вступ. статью к коммент, книги:Сочинения, 6(1)).Платонов присутствовал на этой встрече, читал рассказ «В прекрасном и яростном мире». Обсуждение проходило в дружеской атмосфере, было и немало вопросов. В заключительном слове Платонова прозвучит его, как всегда своеобразная и лаконичная, оценка собственного критического опыта: «Я сам подвергался жестокой критике и сам подвергал жестокой критике других, и знаю, что от этого люди не умирают. Они страдают, но это идет им на пользу»(РГАЛИ.Ф. 2194 (С. Т. Григорьев). Оп. 1. Ед. хр. 474. Л. 41).

В 1941 г. Платонов–критик печатается на страницах журналов «Литературное обозрение» (4 рецензии; под псевдонимом А. Климентов), «Детская литература» (3 рецензии; две под псевдонимом Ф. Человеков, одна за подписью А. Платонов), «Вокруг света» (1 рецензия). Написанная к юбилею М. Ю. Лермонтова статья осталась неопубликованной.

Последний издательский документ, связанный с книгой литературно–критических статей Платонова, относится к первым дням Великой Отечественной войны. Это письмо–извещение секретаря издательства «Советский писатель», отправленное Платонову 7 июля 1941 г.: «Уважаемый тов. Платонов! Возвращаем второй экземпляр Вашей рукописи «Течение времени», материал, не вошедший в сборник рассказов, и рукопись «Размышлений читателя»»(РГАЛИ.Ф. 1234. Оп. 6. Ед. хр. 117. Л. 205). Так переверстанный экземпляр «Размышлений читателя» вернулся к Платонову. На титульном листе рукой Марии Александровны вписано посвящение: «Книга, не вышедшая в свет. — Почему? Дарю ее тебе, Мария. Твой муж Андрей Платонов»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 103. Ошибочно читалось как автограф Платонова. Этот экземпляр книги в 1951 г. будет сдан вРГАЛИ).На титульном листе сигнального (полного) экземпляра книги «Размышления читателя» Платонов напишет в ноябре 1940 г. посвящение вернувшемуся из лагеря сыну Платону: «Дорогому единственному сыну — от отца, автора этой погибшей книги. Ноябрь 1940. А. Платонов»(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 401). Верстка книги 1939 г. находится в библиотекеРГАЛИ.

Написанные Платоновым статьи и рецензии второй половины 1930–х гг. складываются в оригинальную авторскую Историю русской, советской и всемирной литературы. Рецензии на текущую советскую литературу представляют также авторскую энциклопедию литературного процесса второй половины 1930–х гг. — эстетическую позицию писателя, его отношение к творчеству именитых и провинциальных современников и высвечивают конкретные темы и сюжеты идущего в среде единого Союза писателей размежевания. Он откликнется на все большие и малые дискуссии — о формализме, народности, положительном герое, типическом, феномене научной и исторической прозы, политической поэзии, иллюстративном характере современной литературы, оборонной литературе, герое детской литературы, новаторстве, трагическом и т. п.

В отличие от статей почти все рецензии подписывались псевдонимами: Человеков, Фирсов, Климентов и др.

Свободен ли был Платонов–рецензент в выборе книг из потока текущей литературы, скорее всего — и да, и нет. Ф. Левин, редактировавший статьи Платонова в «Литературном обозрении», вспоминал: «Помню, как приходил Андрей Платонов в редакцию «Литературного обозрения». <…> Платонов появлялся в середине дня. Среднего роста, худощавый, бледный, просто и совершенно непритязательно одетый, он держался не только скромно, но даже как–то робко, будто хотел быть незаметным, говорил негромким глуховатым голосом и мало. Совсем был не похож на писателя, а скорее на мастерового человека, слесаря или водопроводчика, да и те в наше время держатся побойчей и поразвязней. Он приносил рецензию, и Мария Яковлевна Сергиевская тут же выкладывала перед ним новые, полученные на отзыв книги. Платонов перебирал их, перелистывал, по каким–то своим соображениям выбирал какую–нибудь и уносил с собою, чтобы через несколько дней вернуть вместе с рецензией. В каждом его отзыве была «изюминка», своя свежая мысль. Писал он четко, ясно, с превосходной простотой, оригинальным, лишь ему присущим стилем»(Левин Ф.Несколько слов об Андрее Платонове //Воспоминания.С. 97–98).

Какие–то книги и сборники брались Платоновым из «Библиографического справочника» (раздел журнала, в котором печатался список вышедших изданий, поступивших в редакцию). Но не все. В выборе некоторых изданий он был абсолютно независим от «Библиографического справочника». Не всегда он принимал и предложения редакции. Характерная помета имеется на письме из «Литературного обозрения» от 23 апреля 1938 г. Из письма следует, что Платонов до этого отказался рецензировать книгу афроамериканского публициста Э. Херндона, и редакция вместо «публицистической книги» Херндона «посылает» ему роман Эрнста Вайса «Бедный расточитель», посылает с надеждой, что эта «небезынтересная книга» его «скорее заинтересует». Обе книги Платонов прочитал. Не названная в письме редакции книга Херндона — это, очевидно, автобиографическое произведение о юноше–негре и его борьбе за права безработных США «Я буду жить!» (в 1938 г. книга вышла в двух издательствах — «Молодой гвардии» и Государственном издательстве художественной литературы). Роман немецкоязычного австрийского писателя и врача еврейского происхождения Эрнста Вайса «Бедный расточитель» (вышел в приложении «Всемирная библиотека», 1938, № 7–8) представляет рассказанную от первого лица историю жизни молодого человека начала XX в., историю буржуазной семьи, сложные отношения сына с отцом. Ответного письма Платонова мы не имеем, известно, что рецензий ни на первую, ни на вторую предложенную книгу он не писал. Об этом свидетельствует лаконичная помета Платонова, как всегда, карандашом, на письме из редакции журнала: «Писать не буду»(РГАЛИ.Ф. 2124. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 13). Сохранялись письма и из других журналов с просьбой выступить рецензентом вышедших книг, от предложений которых Платонов также отказывался.

Он участвовал в коллективных акциях журналов «Литературный критик» и «Литературное обозрение». Это относится к отмечаемым юбилеям. Календарь юбилейных дат этих лет весьма значителен, писатели активно участвовали в многочисленных юбилейных мероприятиях, выступая со статьями, стихами, очерками как в журналах, так и во всех центральных газетах. У Платонова не так много «юбилейных» текстов: «Пушкин — наш товарищ» (к 100–летаю смерти А. С. Пушкина), «Электрик Павел Корчагин» (к 20–летию Октябрьской революции), «Пушкин и Горький» (к годовщине смерти Горького), «Размышления о Маяковском» (к 10–летию смерти поэта), «Лермонтов» (к 100–летаю смерти поэта); к юбилейным текстам отчасти можно отнести и рецензию на книгу Джамбула «Песни и поэмы», посвященную не только книге, но и широко отмечаемому юбилею — 75–летию творческой деятельности казахского акына.

Кроме статей к юбилейным датам оба журнала принимали участие в обсуждении важнейших тем и проблем советской литературы. К таким общим темам текущего литературного процесса относятся вопросы оборонной, областной и детской литературы и работа соответствующих секций ССП; тема «кадров критики» в этих сегментах современной литературы оставалась крайне острой. Так, к примеру, с 1936 г. в актуальной повестке значились тема отношений руководства ССП с областными писательскими организациями, вопросы качества выпускаемых в областях альманахов и коллективных сборников, а среди причин неблагополучия называлось отсутствие «живой связи с Союзом писателей» и «серьезной литературной критики», которая бы занималась областными изданиями: «Писатели жалуются на то, что в печати нет отзывов, Москва не пишет, и Смоленск не пишет. <…> В наших областных организациях нет кадров критиков, а если есть, то очень мало. <…> В Москве их тоже недостаточно. Перед Союзом писателей московским стоит актуальная задача по выращиванию критиков» (Правление ССП. Совещание с областными писателями. 26 ноября 1936 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 233. Л. 59). В октябре 1938 г. президиум ССП утверждает комиссии, призванные оказывать помощь писателям, живущим в различных областях СССР; Платонов, как и другие сотрудники «Литературного критика», был включен в комиссию, которая должна работать с писателями Новосибирска; Ф. Левин вошел в комиссию, прикрепленную к Свердловску, Е. Усиевич утверждена председателем комиссии, созданной в помощь писателям Ростова (см.: В союзе писателей //ЛГ.1938. 26 окт. С. 6). Осенью 1939 г. вышел специальный номер «Литературного обозрения» (№ 18, сентябрь), посвященный провинциальным альманахам и сборникам, а их рецензентами выступили практически все ведущие критики «Литературного критика» и «Литературного обозрения» (И. Сац, В. Александров, Я. Рощин, Е. Усиевич, Ф. Левин и др.). Это была, еще раз подчеркнем, одна из акций, вписывающаяся в общие мероприятия Союза писателей и выполняющая указания газеты «Правда» уделять внимание провинциальным изданиям (см. об этом статью руководителя областной комиссии ССП А. Караваевой «О работе с писателями, живущими в областях»:ЛГ.1939. 5 янв. С. 3). В целом же «привилегия» в рецензировании провинциальных изданий была оставлена в обоих журналах за Платоновым–Человековым.

Однако и в анализе провинциального книжного потока Платонов остается верен себе, высказывая и развивая базовые идеи собственной эстетики. Так, скажем, в книге старейшего сибирского писателя Ершова он выделяет то, что близко ему как писателю. Лучшим называется рассказ «Анка» о судьбе девочки–сироты, может быть, напомнившей автору рецензии его собственную Москву Честнову и не только ее. В характеристике автора рассказа «Анка» нашли отражение платоновские симпатии, о нем говорится — писатель, «у которого дарование умножено на глубокий личный жизненный опыт»; он «издавна имел еще и вторую профессию, благотворно повлиявшую на него как на писателя. Это явление имело место и раньше, — вспомним, например, Гарина–Михайловского, инженера и писателя, — и давало иногда превосходные результаты» (наст. изд., с. 274).

Соотношение литературных тенденций московской и провинциальной литературы — одна из постоянных тем практически всех рецензий Платонова. Правда, в рецензиях не только и не столько на книги областных издательств, а именно на произведения именитых советских писателей кристаллизуются основные положения концепции Платонова о провинциальном характере в целом советской литературы. Размышления Платонова на эту тему зафиксировали в 1936 г. информаторы НКВД: «…напрасно думают, что если наших литераторов переводят и читают за границей, то это из–за их талантливости или еще по каким иным причинам. Нет, просто там любят почитывать экзотику. Вот и переводят, и издают индусских писателей, китайских, японских, ну и наших. Ради экзотики. А у нас уже торжествуют»(Платонов в документах ОГПУ.С. 860). Базовые идеи данной концепции были сформулированы Платоновым еще в статье «Фабрика литературы» (1926). Полемически заостренный тезис о «качестве» литературы после Шекспира — «Шекспир удовлетворительно писал бы и о слесарях, если бы был нашим современником» («Фабрика литературы»;Сочинения, 2.С. 362) — развивается Платоновым в рецензиях активно и последовательно и представлен веером остроумных характеристик: «Шекспир оборонных пьес» (наст. изд., с. 192) — о пьесе С. Вашенцева «В наши дни»; «За смелую попытку изобразить руководителя партии в художественном произведении мы должны быть благодарны тов. Панферову, но смелость вдвойне хороша, когда она кончается победой» (наст. изд., с. 61) — о романе Ф. Панферова «Творчество»; «Мы не смеем предлагать счетоводов в качестве исходных персонажей для создания высоко–положительных образов современности (хотя нечто подобное было бы чрезвычайно интересно), но укажем, что художественно и политически обездоливать уже «обездоленных» «счетоводов» дело слишком легкое и — для настоящего художника — ложное» (наст. изд., с. 177) — о романе Л. Соловьева «Высокое давление» и др.

Можно назвать признаки текста, написанного, по утверждению Платонова, «по–провинциальному» («…смешное усилие автора писать обязательно красиво — это жеманство и юмористика»; «автор не может совладать с собой, не может контролировать себя и впадает в дурную прелесть хороших слов»; «затейливо, поверхностно, общими словами, а зачастую слишком бегло» — наст. изд., с. 236–238), и описать фигуру автора, стоящего за подобным текстом: «робкий, неумелый ученик гораздо более опытных и искусных творческих работников», спекулирующих на актуальных темах. Так, к примеру, филигранно точные характеристики книги воронежского писателя Дальнего — «слишком условная проза»; «Идеальный герой действует в совершенно идеальной сфере — в пустоте» (наст. изд., с. 320–321) — имеют безусловно более широкий контекст, в том числе московский, и отсылают к оценкам рассказов Паустовского 1940 г.

Вторичность литературных приемов, нарушение правды художественного образа «карались» Платоновым–рецензентом с не меньшей страстностью, чем массовое в советской литературе нарушение правды жизни. Поэтому столь важными в эстетике новаторства, активно развиваемой в литературно–критических статьях и рецензиях, являются понятия «творческого кризиса» (статья о Джамбуле 1938 г.) и «риска ошибки» (рецензия 1940 г. на книгу Шкловского о Маяковском). Ни на то ни на другое, по Платонову, массовая советская литература оказалась не способной.

В рецензиях Платонова мы встречаем и отсылки к широко дискутируемой в 1938 и 1939 гг. проблеме «иллюстративного» характера советской литературы, поставленной в статьях «Литературного критика», а также прямые оценки идущих боев в критике, где обе противоборствующие тогда стороны неизменно апеллировали к классикам марксизма–ленинизма и упрекали друг друга, в сущности, в одном — в нарушении принципов марксистской эстетики при анализе явлений литературы: «Искусство не должно нуждаться в ссылках и апелляциях на внешние источники, чтобы подтвердить истину мысли автора или характер изображаемого им лица. Все, бывшее дотоле внешним, искусство превращает в свое внутреннее качество, в собственную энергию — и само может служить вспомогательной, двигательной силой действительности, инстанцией для ссылки и апелляции» (наст. изд., с. 321). Весьма жестко он выскажется в рецензиях и статьях о народности советской литературы, исторической и художественной правде, об идеальном герое и неуважении народа–читателя. Убийственно иронические характеристики произведений именитых в те годы писателей (К. Паустовского, Л. Кассиля, С. Вашенцева, Ф. Панферова и др.) не добавили Платонову веса в московской литературной среде.

Различить рецензию и статью у Платонова просто лишь по внешнему атрибуту — указанию на рецензируемую книгу. В традиции рецензирования текущего литературного потока у Платонова в русской литературе XX в. были свои знаменитые предшественники (Инн. Анненский, А. Блок, Μ. Кузмин, Л. Гумилев, В. Брюсов). Советские писатели также писали в это время рецензии; особенно много писательских рецензий в журнале «Детская литература» (журнал библиографии), но за редким исключением они не выходили из формальных рамок жанра, а также заданных литературным процессом тем и страстей и, кажется, часто диктовались простым желанием заработать. Платонов тоже зарабатывал рецензиями на жизнь, «рецензирование книг давало Платонову какие–то минимальные средства к жизни»(Левин Ф.Несколько слов об Андрее Платонове. С. 98). Его рецензии безусловно включены в литературный процесс второй половины 1930–х, по ним можно реконструировать отношение писателя к самым разным темам и дискуссиям, которые шли в Союзе писателей в эти годы: это и не сходящая со страниц всех газет тема оборонной литературы и грядущей войны, полемики о политической поэзии 1937 г. и изображении положительного героя 1938 г., дискуссии о критике и детской литературе 1939 и 1940 гг. и многие другие темы и вопросы, которыми жила страна, литература и которые обсуждала литературная критика.

Источниковедческая карта данной книги, представляющей литературно–критическое наследие Платонова второй половины 1930–х гг., составлена с учетом автографов и прижизненных машинописей фондов Платонова(ИМЛИ, РГАЛИ, ИРЛИ, ГЛМ),фонда журнала «Литературное обозрение»(РГАЛИ),а также опубликованных при жизни писателя статей и рецензий в журналах «Литературный критик», «Литературное обозрение», «Детская литература», «Вокруг света», «Советское студенчество», в «Литературной газете». Значительный материал по истории литературной критики писателя (прежде всего автографы рецензий) находится вРГАЛИ —в фонде журнала «Литературное обозрение». Основные автографы выполнены карандашом на писчей бумаге без разметки. Как правило, рецензии Платонов писал без черновиков, отдавал в редакцию беловую рукопись, где с нее делалась машинопись. Автографы большинства рецензий Платонов не забирал, поэтому они отложились в фонде журнала в папках с подготовленными номерами. Подписывал в набор статьи и рецензии Платонова редактор журнала, критик Ф. Левин. До подписания в набор машинопись с редакторскими пометами и замечаниями заново читалась, порой дорабатывалась или дописывалась (вклейки) Платоновым. Как правило, все цитаты в тексте Платонова выверялись в редакции по рецензируемому изданию. Именно с учетом характера движения текста — от автографа к публикации (включая сохранившиеся в фонде ПлатоноваРГАЛИиИМЛИэкземпляры книги «Размышления читателя», а также журналы в фондеИМЛИс авторской правкой текстов статей) нами принимается решение об основном источнике публикации.

Книга состоит из 8 разделов. В открывающем книгу самом большом разделе «Статьи и рецензии» (62 текста) публикуются основные литературно–критические тексты писателя 1936 — первой половины 1941 г. Две литературные пародии Платонова, предназначенные для специального раздела «Преступление и наказание» («Ящик Пандоры») журнала «Литературное обозрение», представлены в самостоятельном разделе «Литературные пародии». Раздел «Письма в редакцию» включает полемические ответы Платонова, выполненные в форме открытого письма в редакцию. В разделе «In memoriam» печатаются воспоминания о первой встрече с Горьким, подготовленные к отмечаемой годовщине памяти писателя, и опубликованная в «Литературном критике» как некролог статья «Александр Архангельский». Раздел «Публицистика» составляют ответ Платонова на анкету журнала «Советское студенчество» и выступления писателя, связанные с политическими процессами 1936 и 1937 гг. Раздел «Редакции» включает один текст: позднюю редакцию статьи «Лермонтов». Раздел «Неоконченное. Наброски» составляют литературно–критические тексты, работа над которыми не была завершена. Заключает книгу раздел «Написанное в соавторстве», в котором представлена литературно–критическая работа Платонова и его коллег по «Литературному критику». В каждом из разделов статьи даются в хронологическом порядке.

Все литературно–критические тексты не имеют авторской датировки. Датируются условно, в основном — на основании даты сдачи номера журнала в производство, статуса статьи и иных документальных сведений; указывается промежуток, в котором статья могла быть написана.

Рецензии публиковались в журналах с разными заглавиями: где–то с указанием автора и названия (издания), где–то только с названием рецензируемого произведения, реже — с платоновским заглавием. В основном так представлены тексты и в автографах. Не все рецензии имеют оригинальное авторское заглавие; в том случае, когда оно исчезло при публикации, но подтверждено автографом или другим источником (поздней правкой в машинописи, исправлением заглавия в публикации журнала), авторское заглавие восстанавливается.

Тексты печатаются по нормам современной орфографии и пунктуации, с максимальным соблюдением особенностей авторского письма. Сохраняются авторские написания аббревиатур и числительных, а также архаичные формы слов в тех случаях, когда они несут стилистическую нагрузку (например, «танцовал» в пародии «Осознавшая Жозя»). Вариативное у Платонова и в публикациях времени написание имен унифицировано по современной норме (Эрнест Хемингуэй, Ромен Роллан). В остальных случаях сохраняются авторские написания имен (Микель–Анджело, дон–Жуан и др.). При подаче текстов неоконченных произведений и набросков исправляются только очевидные опечатки; пропущенные слова или сокращенные части слов даются в угловых скобках. Все сокращения, за исключением некоторых (др., пр., т. п.), раскрыты. Географические сокращения (с. — село, обл. — область) сохраняются. Сохраняются оба варианта сокращения слова «товарищ»: «т.», «тов.». В случае если Платонов использовал в одной статье обе формы, проведена унификация: «т.» исправлено на «тов.».

Сохраняется принятая Платоновым форма цитирования рецензируемого текста; в цитатах не исправляется пунктуация. Без изменений оставлены встречающиеся в цитируемых текстах написания имен собственных, топонимов. При цитировании поэтического текста Платонов не всегда сохранял строфику — в публикации она восстанавливается (за исключением текстов Джамбула, представляющих собой запись устного исполнения).

Платонов достаточно точно цитировал рецензируемое издание. Допускаемые им небольшие пропуски в цитатах не отмечаются, в текст вводится многоточие. Незначительные ошибки в цитатах и описки исправляются. Неточное цитирование и вольный пересказ рецензируемого текста отмечаются в примечаниях. В тех случаях, когда невозможно установить конкретное издание, по которому Платонов цитирует в статьях классические произведения (А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова и др.), ссылки на издание не даются. При комментировании такие произведения цитируются по академическим собраниям сочинений.

За малым исключением все рецензии подписывались псевдонимами: Ф. Человеков, А. Климентов, А. Фирсов, Ив. Концов, А. Лобочихин, Н. Щапов, И. Драбанов. При публикации использовались только первые три псевдонима, чаще всего — Ф. Человеков. Один текст в разных источниках мог иметь разные подписи — все они приводятся в описании источников. Во внутренних примечаниях, сделанных Платоновым в текстах рецензий, написание псевдонима (Ф. Ч.; А. К; А. Ф.)заменено авторским(А. П.).Случаи, когда Платонов в текст цитаты внес собственные пояснения в скобках, но не оформил по правилам, отмечаются в постраничных комментариях.

При публикации сняты принятые в разных редакциях графические особенности выделения цитат. В комментариях унифицировано описание (выходные данные) рецензируемого произведения. Биографические справки в комментариях даются только к забытым или малоизвестным писателям, чьи произведения рецензировал Платонов.