ВОЗРАЖЕНИЕ БЕЗ САМОЗАЩИТЫ (По поводу статьи А. Гурвича «Андрей Платонов»)(с. 447). —ЛГ.1937. 20 дек. С. 6. В разделе «Письма в редакцию».

Источники текста:

Автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 397. Л. 1–7).

Машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 397. Л. 8–11).

Литературная газета. 1937. 20 дек. С. 6.

Датируется декабрем 1937 г.

Печатается по автографу с учетом двух исправлений, сделанных в публикации.

Первое заглавие в автографе — «Бесплатное неистовство». Правка, сделанная по ходу письма, незначительна, носит уточняющий и стилистический характер. В первом абзаце в предложении «Однако я должен, не нагружая читателя разным полемическим вздором «обиженного» человека»…» «разным полемическим вздором» заменяется на «разными полемическими пустяками». Наибольшая правка приходится на формулировку некоего задания редакции «Красной нови», которое выполнял «прикрепленный» к журналу критик. Так, в предложении «Эти опыты, однако, имеют значение «науки» лишь для «малых сих» из редакции «Красной нови»…» после «для» первоначально шел следующий нелицеприятный как для журнала, так и его критика текст: «для очень близких и преданных — тех людей, для которых Гурвич служит» (л. 4). В этой логике правки находится и сокращение первоначального финала статьи. После риторического вопроса («…а кто же прав все–таки?») и традиционного ответа («Ответом на этот действительно серьезный вопрос могут служить лишь непосредственно мои новые произведения») далее по ходу написания редактируется, но затем сокращается следующий текст: «- а эта моя статья (и всякая другая) удовлетворительно ответить на заданный вопрос не может. Цель этой статьи —[критика одного критика]освобождение от мусорного наноса, намытого на меня чернилами А. Гурвича» (л. 7). Думается, Платонов понимал, что такой текст никто не опубликует.

Последнее исправление относится к жанру написанного текста: в предложении «Из чтения настоящей статьи вы можете убедиться…» «настоящей статьи» заменяется на «моего письма» (л. 7).

С автографа была сделана машинопись. Машинопись в фондеИМЛИ(второй и третий экземпляры одной закладки) не вычитывалась и сохранила как опечатки, так и самостоятельные исправления машинистки. Машинопись, с которой работали в редакции «Литературной газеты», в настоящее время не выявлена. Судя по документам фонда газеты, первоначально статья была «отдана в набор» 14 декабря для№ 68(РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 425. Л. 5). Однако в этом номере статья не появилась. В опубликованном — через неделю (№ 69) — тексте статьи скорее всего по цензурным соображениям были сокращены два больших фрагмента. В первом сокращенном фрагменте («Далее — несколько слов о страдании — они не исчерпываются даже счастьем»; наст. изд., с. 449) дается язвительная интерпретация темы страдания, как ее понимает Гурвич; второй сокращенный абзац («Гурвич, судя по тому же тону — Явно, что вы совершили ненужную работу»; наст. изд., с. 450), также выполненный в жестко полемическом тоне, посвящен теме судьбы писателя, в том числе и автора письма, в социалистическом обществе. Редакция, скорее всего, сочла ненужным, да и невозможным, обсуждать с Платоновым как тему страдания (здесь после выступления Горького не планировалось открывать дискуссию), так и вторую тему, особенно на фоне политических процессов этих лет. К редакционным исправлениям можно отнести в предложении «Но он снял с себя критическую задачу, сравняв заподлицо эти новые произведения со старыми» (наст. изд., с. 447) замену более точного по смыслу, но специального, отчасти технического термина «заподлицо» (на одном уровне с чем–либо, вровень с какой–либо поверхностью) на привычное «заодно». Также, скорее всего, в редакции были сделаны два сокращения в предложении «Именно потому, что Гурвич уничтожил — то есть многословной» (наст. изд., с. 447, 449): слова «водородного» и последней части предложения («то есть многословной»). С унификацией связана замена в опубликованном тексте цифрового написания числительного «1½ года» на слово «полтора».

Правку Платонова, проведенную в машинописи (она вошла в опубликованный текст), подтверждает автограф, где над этими фрагментами шла работа. Так, в автографе в предложении «Это все равно, что сказать — почти ничто» первоначальное «вся природа» заменялось на «весь мир», эта правка вошла в машинопись. В текстеЛГпоявляется замена «весь мир» на «всякое вещество», вариант, близкий к первому «вся природа» и более точный по смыслу. Также именно первоначальный вариант был использован при правке предложения «Пусть ответит тов. Гурвич — написал про меня…». Сначала в автографе вводится уточнение (вписано сверху) к словам «в таком тоне»: «в таком пренебрежительном, оскорбляющем тоне», затем вся эта конструкция заменяется на нейтральное «в том тоне», и этот недоработанный вариант входит в машинопись. ВЛГ ксловам «в том тоне» прибавляется уточнение «в том тоне пренебрежения», уточнение, восходящее по смыслу к автографу. Эти два исправления, атрибутированные как авторские, внесены в публикуемый в настоящем издании текст.

Выполненная в форме письма статья «Возражение без самозащиты» является откликом на статью А. Гурвича «Андрей Платонов», опубликованную в журнале «Красная новь» (1937. № 10. С. 193–233; подписан к печати 20 октября 1937 г., вышел в свет в ноябре 1937 г. Номер со статьей Гурвича хранится в фонде Платонова:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 171). В примечаниях ссылки на статью Гурвича даются по этому изданию.

Абрам Соломонович Гурвич (1897–1962) — театральный и литературный критик, автор статей по русской и советской драматургии. С 1934 г. печатался в «Красной нови», принимал активное участие в работе секции критиков и литературоведов Союза писателей и секции критиков «Литературной газеты»; в 1935 г. был рекомендован секцией критиков в члены ССП, переведен из кандидатов в члены ССП только в 1938 г. (см. протоколы и стенограммы за 1935–1939 гг.:РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 10, 23, 40, 49, 60; Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 720). В дискуссиях о взаимоотношениях писателей и критиков отстаивал позицию независимого статуса критики, см., например, его выступления этих лет: «Для меня ясно, что «Литературная газета», которая решила прибегать к оценке художественных произведений художниками, а не критиками, должна потерпеть крах. Мировая практика литературы не может быть изменена в силу мнения одного человека, что критиковать должны не критики. К критикам должны относиться с таким уважением, как к поэтам, прозаикам, художникам» (Обсуждение статьи «Догма и творчество» в редакции «Литературной газеты». 1 февраля 1938 г. //РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 720. Л. 16–17); «Не любят не критиков, а критику.Яполагаю, что нас читают вообще мало, а говорят плохих слов много. <…> …И мы тоже писатели, а не люди, обслуживающие литературу. У нас неестественная расстановка сил и недооценка роли критика слишком далеко зашла» (Общемосковское собрание писателей с активом. 22 апреля 1939 г. //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 336. Л. 57–58) и др.

В характеристике, составленной от Союза писателей членом правления ССП В. Бахметьевым в марте 1940 г., дается высокая оценка критических работ «писателя–критика» Гурвича и в целом его деятельности: «Все, что пишет тов. Гурвич, всегда отмечено большой идейной принципиальностью, страстным партийным отношением к теме, превосходным знанием материала. Все его работы посвящены боевым вопросам советской литературы и театра. Оценки его всегда основаны на детальном и глубоком политическом, идейно–художественном анализе литературных и театральных произведений и отличаются определенностью и ясностью выводов. Многие его прогнозы, в свое время казавшиеся неожиданными и смелыми, были подтверждены впоследствии жизнью. <…> Тов. Гурвич — один из деятельных членов писательской организации. Он ведет в Союзе советских писателей большую общественную работу по отдельным заданиям Президиума ССП и в качестве подлинного члена Комиссии по драматургии ССП. Кроме того, тов. Гурвич состоит членом Бюро секции театральных критиков Всерос. Театрального общества и членом Художеств. — Театрального совета Комитета по делам искусств при Совнаркоме СССР. Во всех этих организациях тов. Гурвич ведет активную работу» (Характеристики на драматургов //РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 2. Ед. хр. 453. Л. 4–6).

Базовые идеи эстетической концепции изложены Гурвичем в двух больших статьях, опубликованных в юбилейных ноябрьских номерах «Советского искусства» и «Литературной газеты»(Гурвич А.20 лет советской драматургии //Сов. искусство.1937. 11 ноября. С. 4; 17 ноября. С. 5;Гурвич А.Новый герой// ЛГ.1937. 5 ноября. С. 2. В машинописи статья называлась «Герой», см.:РГАЛИ.Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 604. Л. 48–58). Обе статьи посвящены теме героя в советской литературе, радикальному отличию героя молодой советской литературы, которая утверждает идеи «истинного гуманизма»(Гурвич А.20 лет советской драматургии //Сов. искусство.1937. 11 ноября. С. 4), разрывает «с унаследованными от прошлого идеями», а герой «свободен от разлагающей человеческую личность раздвоенности»: «Путь нашего героя, это — путь освобождения от всех ложных, не истинных, не человеческих чувств и стремлений»; «Герой социалистического общества — это Прометей, завоевавший свободу. Это герой труда. Близкий нам герой прошлого говорил: я протестую против уродливой жизни! Советский герой говорит: я создаю осмысленную, гармоничную, счастливую жизнь! <…> …Пафос нашего героя — не пафос отрицания, а пафос социалистического строительства. Этот герой действует, строит. Он новый хозяин жизни. Он создает новую материальную и духовную культуру. Он раздвигает горы, соединяет реки и моря, хозяйничает на дне океана, на полюсе, подымает на новую высоту потолок мира. Он ломает предельные нормы капиталистических возможностей, создает новые, самые эффективные методы труда, подымает на огромную высоту физическую и нравственную культуру молодежи, а, следовательно, и красоту, и здоровье, он строит свое будущее, пересматривает и очищает от клеветы прошлое своего народа, создает новую науку, новую этику, выдвигает новые эстетические вкусы, поет новые песни»(Гурвич А.Новый герой. С. 2). Изложенные в этих статьях 1937 г. методологические установки определят пафос статьи «Андрей Платонов».

Статью о Платонове Гурвич начал писать в 1936 г., когда Платонов еще являлся автором журнала «Красная новь», а Гурвич числился «прикрепленным» к журналу критиком. Как свидетельствует «ответное письмо» Гурвича к руководителю Союза писателей В. Ставскому от 27 октября 1936 г., критик не планировал развенчать писателя, а скорее ставил задачу разобраться в сложном составе художественного мира и в «органической» природе писательского дарования: «Я работаю сейчас над Андреем Платоновым. Очень интересный, своеобразный, несомненно талантливый, но вместе с тем неполноценный писатель. Платонов принадлежит к числу тех немногих настоящих художников, которые пишут кровью своего сердца. Для него литература есть органичная форма его общественного существования. Гуманизм Платонова, однако, при его крайней обостренности оставляет известный неприятный осадок. Мне хочется на материале последних шести–семи рассказов («Усомнившийся Макар» (для трамплина), «Такыр», «Третий сын», «Нужная родина», «Бессмертие», «Фро» и «Семен», последний публикуется в одном из ближайших номеров «Красной нови») как можно глубже раскрыть нравственный облик писателя, его социальные мотивы, его манеру письма, особенности его глаза и голоса и вместе с тем, как это я всегда делаю, поговорить о тех проблемах современности, для которых рассказы Платонова являются интересным поводом. Работа эта вместе со статьями об Эренбурге, Гусеве, Афиногенове и еще с двумя (пока намеченными) должна войти в мою новую книгу, которую я должен в начале будущего года сдать Гослитиздату. Любовь, труд, смерть, героизм — вот те сферы, на отношениях к которым раскрываются новые качества личности, формирующейся в социалистическом обществе. Таково содержание книги, в которой мне приходится в большинстве случаев говорить о неудачных осуществлениях больших смыслов»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 46. Л. 47. Рассказ «Семен» печатался в № 11 «Красной нови» за 1936 г. Первая книга Гурвича «Три драматурга. Погодин. Олеша. Киршон» вышла в 1936 г. в Гослитиздате). Статью о Платонове, как признавался Гурвич в этом же письме, он планирует в объеме 2 печатных листов сначала опубликовать в последнем номере журнала «Красная новь» за 1936 г. Однако первоначальный замысел работы о Платонове претерпел существенную корректировку как в плане содержания, так и в объеме.

Изменение пафоса исследования и появление статьи Гурвича в № 10 «Красной нови» 1937 г., скорее всего, связано с общей литературно–политической ситуацией 1937 г., а также с тем, что Платонов перестает сотрудничать с журналом и переходит в лагерь «Литературного критика», одного из постоянных оппонентов «Красной нови». Кульминацией разрыва стали пушкинские статьи Платонова, опубликованные в 1937 г. в «Литературном критике» (в № 1 — «Пушкин — наш товарищ», в № 6 — «Пушкин и Горький»).

Политические установки статьи Гурвича, как и в целом критики в 1937 г., были определены в докладе Сталина «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» на мартовском пленуме 1937 г. (доклад перепечатывался во всех литературных журналах): сформулированная в докладе главная задача — «овладение большевизмом» (глава «Наши задачи») — ставила в актуальную повестку дня «политическое воспитание наших кадров и ликвидацию политической беспечности»(ЛГ.1937. 30 марта. С. 1–3;Кр. новь.1937. № 4. С. 14–15). Под лозунгом «ликвидации политической беспечности» весной 1937 г. разворачиваются масштабные кампании разоблачения «троцкистских и иных двурушников» в писательской среде (подробно см. примеч. к статье «Преодоление злодейства», с. 1107–1111 наст. изд.).

Большим литературным подспорьем и аргументом для обвинений Платонова в антинародности послужили для Гурвича суждения Горького о «новом человеке» и опубликованное в «Ленинградской правде» 17 июля 1937 г. письмо Горького Μ. Зощенко (от 25 марта 1936 г.) с призывом разоблачать страдание: «Никогда и никто еще не решался осмеять страдание, которое для множества людей было и остается любимой профессией. Никогда еще и ни у кого страдание не возбуждало чувство брезгливости. Освещенное религией «страдающего бога», оно играло в истории роль «первой скрипки», «лейтмотива», основной мелодии жизни. <…> Страдание — позор мира, и надобно его ненавидеть для того, чтоб истребить» (цит. по: Горький и советские писатели. Неизданная переписка // Литературное наследство. Т. 70. Μ., 1963. С. 166).

Гурвич ответил на «письмо» Платонова. Отвергнув все его «возражения», критик посоветовал писателю исправлять свои ошибки в русле идеологии его собственной статьи «Пушкин — наш товарищ», а не тех критиков, «которые сейчас подымают ваши ошибочные, вредные, мучительно пессимистические произведения как знамя настоящего оптимизма» (имеется в виду редакционная статья в журнале «Литературный критик», предваряющая публикацию рассказов «Бессмертие» и «Фро»), а также пожелал Платонову наконец–то написать оптимистические произведения: «…вы должны верить, что в нашей стране не найдется ни одного честного человека, включая и самых вульгарных, который не обрадуется, услышав, что вы поете своему народу заздравную с такой же глубиной и проникновенностью, с какой вы до сих пор пели заупокойную»(Гурвич А.Ответ тов. Платонову //ЛГ.1937. 26 дек. С. 6).

Публикация «Ответа тов. Платонову» сопровождалась пространным заключением «От редакции»:

«Редакция печатает ответ А. Гурвича на письмо Андрея Платонова, считая, что эта полемика может быть интересна нашим читателям. Со своей стороны редакция полагает, что А. Гурвич, обвиняющий Андрея Платонова в том, что некоторые его рассказы «иначе как клеветническими… быть названы не могут», и непосредственно вслед за этим утверждающий, что «…все произведения Платонова, независимо от эпохи, к которой относится их содержание, и от времени их опубликования, несут на себе печать единого, глубоко порочного и в этом смысле весьма устойчивого мироощущения автора», совершает явную ошибку.

Ведь в конце своей статьи А. Гурвич противопоставляет рассказам Андрея Платонова его же статьи о Пушкине, находя в статьях именно то, чего не хватает рассказам.

Значит, «мироощущение автора» не так уж безнадежно устойчиво.

Мы полагаем, что А. Гурвичу следовало бы задуматься над противоречиями, найденными им в творчестве автора, о котором он пишет, и попытаться объяснить их, вместо того чтобы с цитатами из статьи Андрея Платонова нападать на его же рассказы.

Критику следует радоваться тому, что писатель, которого он сам называет талантливым, стал думать иначе и правильнее, а не пытаться отрезать писателю путь к перестройке и злорадствовать по поводу возникающих у него при этом противоречий.

Мы согласны с тем, что в рассказах Андрея Платонова многое ложно и чуждо нашей действительности. Но мы надеемся, что статьи его «Пушкин — наш товарищ» и «Пушкин и Горький» знаменуют собой коренной поворот в его творчестве» (там же).

Статья «Андрей Платонов» вошла в книгу избранных статей А. Гурвича «В поисках героя» (Μ.; Л.: Искусство, 1938. С. 57–131). Базовые тезисы своей статьи о Платонове Гурвич подтвердил в полемике с Е. Усиевич в выступлении на общемосковском собрании писателей с активом (см.:ЛГ.1939. 26 апр. С. 3; см. также вступ. статью к коммент. книги, с. ООО); опубликованныйъЛГтекст выступления Гурвича в части его заключения был выправлен критиком; ср.:«[Талант Платоновая признаю]Талант Платонова неоспорим,я считаю его талантливыми оригинальным[человеком]художником,но именно[его]необычайная односторонностьи ущербность,его мировосприятие,именно то,что он видит только ночь, делает[большоготалантливого человека]высоко одаренного и утонченного писателя[нечитаемым писателем]малочитаемым»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 336. Л. 69).

С. 447.Беря, например, произведение, написанное 9–10 лет тому назад, и сравнивая его, скажем, с рассказом «Бессмертие» или «Фро», написанными 1½ года назад, Гурвич заявляет, что принципиально все эти произведения одно и то же. —Рассказам «Бессмертие» и «Фро», опубликованным в «Литературном критике», отведено большое место в статье Гурвича. Герой «Бессмертия» большевик Эммануил Григорьевич Левин сравнивается с центральным героем повести «Происхождение мастера» (1928) Сашей Двановым и делается следующий масштабный вывод: «За спиной Левина стоят все нищие и сироты, которых мы встречаем в рассказах Платонова. Вспомним сироту–скитальца Сашку, Александра Дванова, этого душевного бедняка, душевного «коммуниста».Разве не его котомку несет в своих руках Левин как знамя жертвенности и самоотречения?Рассказ «Бессмертие» написан через десять лет после «Происхождения мастера», но образ Левина ничем не отличается от хорошо знакомого нам Александра Дванова. Вместе с котомкой Дванов передал Левину все свои чувства и мысли. Это один человек, их отличают только имена и возраст» (с. 209). В рассказе «Фро» Гурвичу не понравилось все — героиня, тихая «музыка», странный любовный сюжет и похожий на Левина муж Фроси коммунист Федор. Из проведенного анализа сделан вывод с политической оценкой стабильной художественной методологии Платонова: «Мировоззрение Платонова устойчиво, неподвижно. Меняется его реакция на действительность, но представление о ней остается неизменным. Казалось бы, между «Усомнившимся Макаром» и хроникой «Впрок» — с одной стороны, и «Бессмертием» и «Фро» — с другой, лежит пропасть. В действительности же по уровню понимания взаимоотношений личности и Советского государства произведений эти принципиально друг от друга не отличаются. <…> Старые герои Платонова вопили о том, что революция ущемляет душу человеческую, опустошает сердце, но разве в «Бессмертии» не утверждается, что для служения обществу нужно «ущемлять» и приспосабливать свою душу… и онеметь? Разве «Фро» не есть та же старая жалоба героев «Усомнившегося Макара» на то, что социалистический труд не оставляет дыхания для песен сердца?!» (с. 225).

С. 449.Эти опыты, однако, имеют значение «науки» лишь для «малых сих» из редакции «Красной нови», ибо некоторые рассказы, разбитые вдребезги Гурвичем, та же редакция (и тот же редактор) печатала в той же «Красной нови» — с устными и письменными комплиментами по адресу этих рассказов. Теперь редакция, очевидно, «передумала» вопрос об этих рассказах. —Журнал «Красная новь» первым из «толстых» журналов стал публиковать Платонова после разгромной критики за повесть «Впрок»: в 1934 г. в журнале печатается рассказ «Такыр», в 1936 — «Третий сын», «Нужная родина» (№ 1), «Семен» (№ 11). В статье Гурвича герои этих рассказов также сравниваются с произведениями Платонова 1920–х гг. и делается вывод о неизменной художественной методологии писателя, сосредоточенного на героях–сиротах, страдании и сострадании, что ведет, по мнению критика, к фундаментальной политической ошибке в изображении героя–коммуниста в «Третьем сыне»: «Фактически же под флагом коммунизма автор возвеличивает и утверждает здесь своего старого, излюбленного героя. Совершенно произвольно и демонстративно Платонов называет коммунистом только того, в ком жалостливость, пассивность, смирение оказываются сильнее всех прочих чувств, того, кто способен без малейшего остатка и сопротивляемости раствориться в скорби и в отчаянии» (с. 208).

Рассказы Платонова 1936 г. получили высокую оценку руководителя Союза писателей В. Ставского в его выступлении на IV пленуме СП(ЛГ.1937. 20 марта. С. 2); восторженное письмо о рассказах Платонова, опубликованных в первом номере «Красной нови», тогда же прислал писателю редактор журнала В. Ермилов (подробно см. примеч. к рассказам;Сочинения, 6(1)).Ермилов следил за развернувшейся на страницахЛГполемикой между писателем и критиком. В отзыве на книгу Гурвича «В поисках героя» (1938) он большое место отвел статье Гурвича о Платонове, полностью поддержал вывод Гурвича об «ущербном мировоззрении» автора («апология нищенства») в рассказах «Бессмертие» и «Фро», отметив, что оба рассказа напечатаны в «Литературном критике». Однако Ермилов не согласился с оценкой рассказа «Третий сын»: «Нельзя согласиться с оценкой, которую дает Гурвич таким рассказам, как «Третий сын» и др. Здесь творчество писателя догматически «подтягивается» к идее статьи. В образе «третьего сына» нет той враждебности к жизни, которую видит Гурвич. В этом образе выражены богатство и тонкость чувствований советского человека. Вообще Гурвич совсем не задается вопросом о том, заложены ли в платоновском творчестве внутренние возможности такого видения мира, которое противостоит «блаженству нищеты». Мы хотим верить тому, что талантливый писатель, автор статьи об А. С. Пушкине, проникнутой подлинным гуманизмом, художник, который, несмотря на все,любит человека, —Платонов не сможет задерживаться на позициях ложного «гуманизма», лишенного настоящей любви к человеку» и т. п.(Ермилов В.Заметки о нашей критике //ЛГ.1938. 20 сент. С. 3; 26 сент. С. 3). О том, что «Третий сын» и неназванные «др.» рассказы напечатаны в журнале «Красная новь», Ермилов не стал уточнять.

С. 450.Теперь читатель может спросить: а кто же прав все–таки? Отличаются ли новые мои произведения от старых? —Не исключено, что, когда Платонов писал ответ Гурвичу, ему уже было известно о намечавшемся в издательстве «Советский писатель» обсуждении книги «Река Потудань». 12 января «Литературная газета» напечатала информацию, что «в ближайшее время» на заседании кружка рабочих–рецензентов планируется обсудить книгу Платонова «Река Потудань» (Кружок рабочих–рецензентов //ЛГ.1937. 12 дек. С. 6). Практика привлечения читателей к обсуждению новых книг и встреч писателей с читателями широко применялась в эти годы; «Литературная газета» почти в каждом номере в разделе «Трибуна читателя» печатала отзывы и письма читателей, сообщала о новых инициативах читателей, встречах писателей с читателями и т. п. При всех крупных издательствах (прежде всего, Гослитиздате и «Советском писателе») работали кружки или секции читателей–рецензентов. В сообщенииЛГо кружке рабочих–рецензентов отмечалось, что кружок работает «около двух лет», что кружковцы «серьезно занимаются изучением литературы, чтобы стать квалифицированными критиками» и что в настоящее время «они прорабатывают книгу А. М. Горького «О литературе», изучают статьи и высказывания великого советского писателя» (Кружок рабочих–рецензентов //ЛГ.1937. 12 дек. С. 6). 20 декабря, в тот день, когда вышла газета со статьей Платонова «Возражение без самозащиты», в издательстве «Советский писатель» состоялись обсуждение книги рассказов «Река Потудань» и встреча читателей с Платоновым. К сожалению, стенограмма этой встречи не выявлена, представленные в публикацииЛГотзывы читателей–рецензентов московских заводов и библиотек напрямую корреспондируют с пафосом редакционного заключения к полемике Гурвича и Платонова. Обсуждение началось с вопроса Платонова, которым заканчивалась его статья «Возражение без самозащиты»: «Отличаются ли мои произведения от старых?» («Река Потудань». Рабочие–рецензенты о книге //ЛГ.1937. 26 дек. С. 6). Отзывы читателей на книгу приводятся во вступ. статье к коммент. книги:Сочинения, 6(1).

СЛОБОДСКОЕ ХУЛИГАНСТВО (Письмо в редакцию)(с. 451). — Публикуется впервые.

Источники текста:

Автограф(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 407. Л. 1–2).

Машинопись(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 407. Л. 3).

Датируется серединой февраля 1938 г.

Печатается по автографу.

Сохранившийся автограф письма выполнен на двойном листе писчей бумаги; в верхнем левом углу первого листа имеется помета для машинистки «4 экз<емпляра>». Вероятно, три отсутствующие на сегодня машинописи были разосланы Платоновым по редакциям различных периодических изданий, как это произошло и с письмом, посвященном публикации рассказа «Стрелочник» в журнале «Колхозные ребята» (см. примеч. к рассказу «Среди животных и растений»:Сочинения, 6(1)).

Первоначально последний абзац письма выглядел следующим образом: «Я должен порекомендовать Слободскому и Раскину ознакомиться с Конституцией Советского Союза и с УК, с последним особенно. Если они думают, что они занимаются литературной критикой, литературными пародиями и т. п. — они ошибаются: они занимаются, в данном случае, действиями уголовно наказуемыми, и поэтому их работа нуждается не в литературной оценке, а в оценке отделением милиции и народным судом (по месту проживания авторов) как сознательное, высококвалифицированное хулиганство, совершенное посредством широкого использования государственных средств в виде бумаги, труда машин и денег». Впоследствии Платонов вычеркнул этот текст и заменил его предложением «Недостаток времени не позволяет мне написать…»

Молодые пародисты Александр Борисович Раскин (1914–1971) и Морис Романович Слободской (1913–1991) в конце 1930–х гг. являлись постоянными авторами журнала «Крокодил», нередко печатались в «Литературной газете»; впоследствии приобрели известность также как драматурги и сценаристы: авторы комедии «Звезда экрана», легшей в основу фильма Г. Александрова «Весна» (1947); в 1960–е гг. Μ. Слободской стал одним из авторов сценариев знаменитых фильмов Л. Гайдая «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика», «Бриллиантовая рука».

Попытка пародии на рассказы Платонова «Фро» и «Река Потудань» (Платоническая любовь // Крокодил. 1938. № 3. С. 13) рассматривалась ее авторами как реплика в общей дискуссии о творчестве Платонова, о чем они прямо заявляли в небольшом предисловии. В качестве защитников Платонова ими были упомянуты журнал «Литературный критик», издательство «Советский писатель» и персонально — редактор книги рассказов «Река Потудань» Е. Усиевич. Свой «литмонтаж» пародисты предлагали на суд читателя с целью, ни больше ни меньше, «решения вопроса, кто же прав в спорах о Платонове». Очевидно, что высказывание Раскина и Слободского было вдохновлено выходом из печати в конце 1937 г. статьи критика А. Гурвича «Андрей Платонов» (см. об этом с. 1077–1078 наст. изд.).

Объясняя читателю логику публикуемой пародии, авторы предложили крайне вульгарную обобщенную трактовку платоновских сюжетов: «Мы брали целые фразы и отрывки, характеризующие стиль писателя, взгляды его на жизнь, на чувства людей. Единственно, чего мы всячески старались избегать, — это ясности сюжета. Дело в том, что рассказ «Река Потудань» повествует о страданиях некоего импотента, который то теряет, то вновь обретает свое мужское достоинство. Второй рассказ, — «Фро», — наоборот, живописует муки темпераментной женщины, всячески старающейся вызвать, хоть на двенадцать дней, мужа с Дальнего Востока. И двенадцать дней непрерывного супружеского счастья завершаются бегством утомленного мужа. Порнографические изыски Платонова заставили нас по возможности обойти оба сюжета».

Результатом осуществленного «литмонтажа» стал следующий текст:

«Отец начал прибирать кухню и возиться по хозяйству, потом сел на корточки, открыл дверку духового шкафа, спрятал туда голову и там заплакал над сковородкой с макаронами. Он думал втайне, что и сам бы мог вполне жениться на этой девушке Фросе, раз на матери ее постеснялся, но стыдно как–то, и нет в доме достатка, чтобы побаловать, привлечь к себе подобную молодую девицу. И отец Никиты полагал отсюда, что жизнь далеко не нормальна.

Никита наблюдал незнакомые видения своего ума, действующие отдельно от его воли в сжатой горячей тесноте головы.

— Что же ты сегодня губки во рту не помазала? — спросил он. — Иль помада вся вышла?

Покушав, Фрося встала первой из–за стола. Она открыла объятия навстречу Никите и сказала ему:

— Ну!

Она хотела быть им любимой постоянно, непрерывно, чтобы внутри ее тела, среди обыкновенной, скучной души, томилась и произрастала вторая милая жизнь» и т. п.

Судя по выходным данным, материалы номера были приняты в производство 29 января, а подписание его к печати состоялось 4 февраля 1938 г.; 11 февраля обязательный экземпляр журнала поступил в «Книжную палату». Реакция Платонова на пасквиль «Крокодила», скорее всего, последовала незамедлительно.

С. 451.…из трех моих различных рассказов («Потудань», «Бессмертие», «Фро»)… —Платонов допускает ошибку: рассказ «Бессмертие» в пародийном монтаже использован не был.

ОБ АДМИНИСТРАТИВНО–ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКЕ (Письмо в редакцию)(с. 452). — Октябрь. 1991. № 10. С. 203–204. Публикация Μ. Анд. Платоновой. Подготовка текста Н. Корниенко.

Датируется сентябрем 1939 г.

Печатается по автографу(ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 428. Л. 1–1 об.).

Походу написания в текст автографа вносилась незначительная правка уточняющего характера. Автограф не имеет пометы для машинистки. В настоящее время документы о публикации «Письма в редакцию» не выявлены.

Статья писалась как прямой отклик на только что опубликованную в «Литературной газете» (10 сентября) статью критика В. Ермилова «О вредных взглядах «Литературного критика»». Статья Ермилова вышла через несколько дней после того, как было принято решение остановить выпуск книги литературно–критических статей Платонова «Размышления читателя». Ермилов принял самое непосредственное участие в этой кампании (подробно см. вступ. статью к коммент. книги, с. 581–584).

В статье «О вредных взглядах «Литературного критика»» Ермилов обращается к пушкинским литературно–критическим статьям Платонова для доказательства прежде всего «ошибочных» взглядов журнала «Литературный критик» на советскую литературу, а на примере «художника–критика» Платонова он доказывает порочность идей, высказанных Г. Лукачем в его статье «Художник и критик».

С. 452.Георг Лукач в своей статье «Художник и критик»… —Лукач Дьёрдь (1885–1971) — венгерский философ–марксист, литературовед, теоретик, эстетик; с 1929 г. жил в Москве в эмиграции, автор книг «Исторический роман» (1937), «История реализма» (1939); одна из ключевых фигур журнала «Литературный критик» (подробно о Лукаче см.:Дмитриев А. Н.Марксизм без пролетариата: Георг Лукач и ранняя Франкфуртская школа (1920–1930). СПб., 2004. С. 427–475;Кларк К., Тиханов Г.Советские литературные теории 1930–х гг.: в поисках границ современности // История русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи / под ред. Е. Добренко и Г. Тиханова. Μ.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 284–297; см. также о нем примеч. к рассказу «Бессмертие»:Сочинения, 6(1)и вступ. статью к коммент. книги, с. 545–546).

Номер журнала со статьей Г. Лукача «Художник и критик (О нормальных и ненормальных отношениях между ними)»(ЛК.1939. № 7. С. 3–31) вышел в августе 1939 г. (см.: По страницам журналов //ЛГ.1939. 26 авг. С. 6).

Статья Лукача явилась откликом на большую дискуссию о критике, которая весной 1939 г. проходила во всех творческих союзах страны, включая Союз писателей (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 578–579). Вопросы критики, в том числе место журнала «Литературный критик» в современной литературной жизни, обсуждались на общемосковском собрании писателей, а также на специальном заседании президиума Союза писателей; материалы дискуссии печатались в «Литературной газете» (На заседании президиума ССП с активом //ЛГ1939. 26 апр. С. 1–3; 6 мая. С. 5–6). Несколько раз в самых разных выступлениях возникал «вопрос Платонова» (полемика Усиевич и Гурвича, выступления В. Гриба, К. Малахова, Μ. Юфит и др.). В центре развернувшейся дискуссии о критике едва ли не главным стал вопрос о журнале «Литературный критик» (отчетный доклад о журнале сделал Μ. Розенталь) и его месте в литературной жизни страны. Выступавший на дискуссии В. Ермилов был категоричен: «Товарищи из «Литературного критика» должны отказаться от своих ошибочных взглядов, потому что на их основе нельзя работать» (На заседании Президиума ССП с активом //ЛГ.1939. 6 мая. С. 5). Это не первое выступление Ермилова с жесткой критикой позиции и идейно–эстетических установок «Литературного критика» (см.:Ермилов В.Верно ли, что у нас «иллюстративная» литература? О взглядах «Литературного критика» //ЛГ.1938. 15 дек. С. 2). На выпады критика в адрес теории иллюстративности, разрабатываемой в теоретических работах Лукача и представленной в критических выступлениях Усиевич, журнал ответил Ермилову в редакционной статье «Ленинская теория отражения»: «Теорийка о том, что художественная литература может лишь иллюстрировать готовые теоретические тезисы, снижает огромное познавательное значение литературы, снижает ее великую роль в борьбе за коммунизм. Все крупнейшие недостатки нашей литературы связаны с тем, что ряд писателей ограничивают себя простой задачей: подобрать и организовать художественный материал к тому или иному тезису»(ЛК.1939. № 1. С. 14). Безусловно, Лукач знал о негативной оценке Ермиловым рассказа Платонова «Бессмертие»; герою этого рассказа посвящена его статья «Эммануил Левин» в юбилейном номере журнала «Литературное обозрение», посвященном 20–летию Октябрьской революции(ЛО.1937. № 19–20). В ответ на жесткие политические оценки «Литературного критика», прозвучавшие в выступлениях Ермилова, Лукач обвинил оппонента журнала в не менее грубых методологических пороках: «теоретической беспринципности», бергсонианстве и «декадентщине»(Лукач ГХудожник и критик (О нормальных и ненормальных отношениях между ними //ЛК.1939. № 7. С. 26, 29–30). Ермилов — единственный из современных критиков, чья теоретическая позиция анализируется в статье Лукача.

…Г Лукач различает три категории критических работников: критик, художник–критик, философ–критик. —Лукач рассматривал современную ситуацию «ненормальных» отношений между писателем и критиком в русле его исторической концепции развития культуры как определенного следствия сложившихся в буржуазном и капиталистическом обществе отношений: капиталистическое общественное разделение труда «превратило и беллетриста и критика в узких «специалистов»; оно лишило их моральные, общественные, политические и художественные интересы той широты и конкретности, которой обладали художники Ренессанса, Просвещения»; «…представления о жизни утратили единство, жизнь стала восприниматься с какой–нибудь одной стороны (искусство, экономика и т. д.); попытки теоретическим путем преодолеть этот распад приводили лишь к рационалистически или мистически сконструированному «синтезу»»(Лукач Г.Художник и критик. С. 4). В логике исторической концепции Лукача «вопрекисты» — это великие писатели–реалисты и философы, которые смогли «вопреки» историческим обстоятельствам и далекому от марксизма мировоззрению не утратить широту и конкретность связей с народной жизнью не только в своем художественном творчестве, но и в созданной ими литературной теории: «Ни один из этих великиххудожников–критиковне был ни в одно из мгновений своей жизни только литературным специалистом. Литература была для них средством понять вопросы современной общественной жизни» (там же, с. 14); «История эстетики знает, наряду с великим художником–критиком, только один тип мыслителя, вносящего в понимание искусства плодотворную новизну: это — критик–философ. <…> Философ–критик — глубокий знаток общественных проблем; он — политик и публицист» (там же, с. 19). Известных русских критиков XIX в. (Белинского, Добролюбова, Чернышевского) Лукач относил к типу критиков–философов. Как «великих художников–критиков», так и «великих философов–критиков» отличают, утверждал Лукач, универсализм, способность охватить совокупность общественных проблем эпохи: «Ни у художника, ни у философа не может быть серьезной мысли, которая не была бы одновременно аналитической и синтетической» (с. 20). Поэтому, резюмирует Лукач, они дополняют и обогащают друг друга, и это и есть нормальные отношения между писателем и критиком: «С завистью читает современный читатель критическую статью Бальзака о «Пармской обители» Стендаля. Что ни вопрос, политический или литературный, — самый резкий спор и, несмотря на это (вернее, благодаря этому), в каждой странице — чистая и освобождающая атмосфера подлинной истории, подлинных жизненных противоречий, борьба которых движет человечество вперед. Этим чистым воздухом реальной жизни веет от всех эстетических работ критиков–художников и критиков–философов» (там же, с. 24). «Ненормальность» отношений между писателем и критиком в современной советской литературе Лукач считал признаком непреодоленного «старого, дурного прошлого», того вульгарного социологизма, с которым, казалось бы, было покончено: «В суждениях о литературе недостает действительного идейного и эстетического масштаба, позволяющего оценивать новые явления. Нет ничего легче, как назвать какого–нибудь модного буржуазного писателя и доказать, что целый ряд советских писателей стоит выше его. Еще легче ссылаться на то, что мы по мировоззрению стоим выше буржуазной (и не только современной, упадочной) литературы и, следовательно, каждый из нас превосходит по высоте мировоззрения любого буржуазного писателя. Но реальное соотношение между мировоззрением и литературным творчеством не так просто» (там же, с. 27).

В действительности есть еще и четвертая разновидность критика: административный критик, адмкритик… —Анализу «пережитков «идеологического бюрократизма»», «бюрократического отношения к содержанию искусства», от которых еще не освободились «работники теоретического фронта», посвящены страницы статьи Г. Лукача «О двух типах художников»(ЛК.1939. № 1. С. 46–50).

Никакой литературно–критической работы — в ее точном смысле — в его статье «Об ошибочных взглядах «Литературного критика ”» нет. Но там есть работа административная. — «Об ошибочных взглядах «Литературного критика»» —неточное название статьи Ермилова; правильно: «О вредных взглядах «Литературного критика»» (25 апреля на обсуждении журнала «Литературный критик» в Союзе писателей Ермилов говорил об «ошибочных взглядах» журнала; см.: На заседании Президиума ССП с активом //ЛГ.1939. 6 мая. С. 5). Приведя несколько цитат из статьи «Пушкин и Горький» в качестве образцов «доморощенного» и вульгарного мировоззрения Платонова («какой–то вульгарный мрачный бред розановского типа»), Ермилов подчеркивает, что «в отличие от Е. Усиевич советский читатель не может разделить с Платоновым и его «мыслей» о русской литературе» (Ермилов знал, что редактором книги «Размышления читателя» является ведущий критик журнала Е. Усиевич). См. суждения Платонова о причинах приостановки выпуска книги «Размышления читателя» в пересказе осведомителя ОГПУ (датируются 5 октября 1940 г.): «…книга задержана выпуском, так как ЕРМИЛОВ потребовал изъятия статьи о ГОРЬКОМ, где им, ПЛАТОНОВЫМ, проводятся якобы фашистские взгляды. <…> ПЛАТОНОВ указывает, что его писания поставлены под особый контроль и этот контроль осуществляется такими «литературными милиционерами и перестраховщиками, как ЕРМИЛОВ»»(Страна философов, 2000.С. 867).

Ермилов пишет свою рецензию о статье «Пушкин и Горький» спустя два с лишним года после опубликования последней… —Статья «Пушкин и Горький» была опубликована в июньском номере «Литературного критика» за 1937 г. (см. примеч. к статье, с. 631 наст. изд.).

…цитата из любого произведения, если ей пользуются неумелые или злостные руки, всегда походит на членовредительство — именно так цитирует Ермилов статью «Пушкин и Горький»… —Подробно об оценке Ермилова см. примеч. к статье «Пушкин и Горький», с. 636–638 наст. изд.

…всякий критик обязан быть художником органически, иначе он никогда не соединится с предметом своей работы и всякое его исследование роковым образом будет давать ложные или бесплодные результаты. —В дискуссии о критике, что развернулась весной 1939 г. во всех творческих союзах, художники (писатели, композиторы) выступали с однозначной оценкой состояния современной художественной критики; см.: ««Мы должны расценивать произведение, — подчеркивает А. Н. Толстой, — с точки зрения того, что в нем нового и необычайного, ибо новое и необычайное — черты, характерные для нашего времени и нашего народа. Мы должны культивировать творческое дерзание. Дерзновение — это крылья искусства, это его пафос. Надо дать возможность художнику творить во всех областях, куда его бросит фантазия. <…> У нас существует огромный разрыв между художественными потребностями нашего общества, его вкусами, его художественными пожеланиями и критикой, которая преподносит свои требования этому обществу». В критике, говорит А. Н. Толстой, «царствуют самые тяжелые пережитки прошлого: личный вкус, анархия. <…> Критика смотрит на драматурга как на человека, совершившего государственное преступление»» (Первое заседание Художественного совета при председателе Комитета по делам искусств [Выступление А. Н. Толстого]// Сов. искусство.1939. 6 апр. С. 1); «Критик должен вызывать в художнике страсть к новаторству, любовь к творческому эксперименту. Если художник берет затасканную тему — критик обязан указать ему на это. Если художник спекулирует на сверхактуальной теме — критик обязан жестоко осудить его» (Творчество и критика [Ред. статья] // Там же. 1939. 11 апр. С. 1); «Мы не раз писали: критик должен быть художником. Это требование остается во всей своей силе в любое время. Критик должен быть широко и основательно образованным специалистом–искусствоведом» (Большевистская печать и художественная критика [Ред. статья] // Там же. 1939. 6 мая. С. 1). См. также вступ. статью к коммент. книги, с. 578–581.