Уже целый век миновал с тех пор, как был убит М. Ю. Лермонтов.

Многое прошло с той поры безвозвратно и уже забыто или забывается. Исчезло феодально–аристократическое общество, уничтожен капитализм — и ушли в забвение люди, некогда властные, имевшие силу убивать и господствовать, а теперь ничтожные в нашей памяти. Николай I, Бенкендорф, князь Васильчиков, майор Мартынов, убивший Лермонтова в упор, — все они до странности мертвы в нашей памяти: не только оттого мертвы, что лежат в могилах, но оттого, что даже усилием своего воображения мы не можем вызвать в своем чувстве, в своей фантазии их живого образа; для нас их имена только жесткие звуки — так чужды эти люди нашему сердцу, так мало заинтересована в них наша неотмщенная душа, успокоившаяся лишь в силу давности времени и бесполезности презрения. Ушедши в могилы, эти люди еще раз были похоронены в памяти народа — исчезновением из его памяти, равнодушием к их жизни и судьбе. Их самая страшная, самая мертвая смерть в том, что целые поколения русского народа, склонившись над книгами Лермонтова, читают его стихи. В избах и в уездных домах, в столицах и в лесных сторожках, в колхозах и на фронте, — прежде, и теперь, и в будущем, — при свете лучин и электричества, везде люди в тишине своего размышления, в сочувствии сердца читали и читают Лермонтова и будут его читать, когда уже нас никого не будет, ныне существующих.

К таким поэтам, вошедшим в плоть и кровь русского народа, принадлежит Лермонтов. Без него, как и без Пушкина, Гоголя, Толстого, Щедрина, духовная сущность нашего народа обеднела бы, народ потерял бы часть своего самосознания и достоинства.

Что же можно сказать о Лермонтове теперь, после его вековой всенародной славы, после статей Белинского, после того как его прочли сотни миллионов людей нескольких русских поколений? Много еще, бесконечно много, потому что великая поэзия, питающая язык народа, обладает свойством неисчерпаемости. После того как мы знаем уже какое–либо стихотворение или прозу писателя наизусть, нам стоит только произнести его внимательно вновь, и мы почувствуем, что мы обнаружили в нем нечто новое, что–то ускользавшее от нас прежде. Это «что–то», что–то как бы немногое, всегда остающееся за пределами нашего понимания и осваиваемое нами лишь повторным чтением, но никогда не дающееся нам целиком и без остатка, и есть признак произведения великой силы и глубокой прелести, признак неистощимости такого рода поэзии, — и потому каждому дается возможность снова и снова ощущать питающую силу поэзии и право делиться с ней впечатлением и рассуждением.

Родной язык рисует нам лицо родного народа; язык словно озаряет образ родины и делает родину свойственной нам и любимой. В этом заключается еще одно из драгоценных качеств языка.

Почти все люди, родившиеся и жившие в России, любили родину. Многие в то время не имели оснований ее любить, но они все же любили ее. За что же? — «Не победит ее рассудок мой», — эту любовь к родине, — говорил Лермонтов. Сказано точно и для всех людей верно. Смутное, непонятное, но реальное чувство переведено поэтическим словом в ясное сознание: переведено в рассудок именно то, что рассудок не в силах победить; недостаток рассудка возмещен поэзией. Как же превращено в рассудок то, что сильнее его? Лермонтов, не объясняя нам того, совершает само это превращение, что более убедительно, чем объяснение:

Но я люблю — за что, не знаю сам —

Ее степей холодное молчанье,

Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек ее подобные морям;

Проселочным путем люблю скакать в телеге

И, взором медленным пронзая ночи тень,

Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,

Дрожащие огни печальных деревень.

Люблю дымок спаленной жнивы,

В степи ночующий обоз

И на холме средь желтой нивы

Чету белеющих берез.

С отрадой, многим незнакомой,

Я вижу полное гумно,

Избу, покрытую соломой,

С резными ставнями окно…

Это образец патриотического стихотворения, написанного человеком, который знал, что народ его в ярме, что родина беспомощна, что сам он погибнет без защиты, в бессильном сочувствии безмолвствующего народа, — образец для всех будущих русских поэтов, которые уже будут иметь полное и разумное основание для любви к родине, поскольку она их будет тоже любить и даже вознаграждать знаками своего понимания.

Неистощим великий русский язык, питающий поэзию мощного бессмертного народа, дающий ему сознание своей героической силы и бессмертия.

Лермонтов, как и Пушкин, уверенно предвидел свою близкую кончину:

На свете мало, говорят,

Мне остается жить!..

А если спросит кто–нибудь…

Ну, кто бы ни спросил,

Скажи им, что навылет в грудь

Я пулей ранен был…

(«Завещание»)

Все это было бы мистикой, если бы не оправдалось реально.

Мы не можем здесь открыть посредством рассуждения тайну предчувствия Лермонтовым и Пушкиным своей судьбы. Мы только знаем, что они имели способность этого предчувствия и что их дар ощущения будущего — дар, кажущийся магическим, — был реальным, почти рационалистическим, потому что он действовал точно, как наука. Вспомним, например, убежденные, целиком оправдавшиеся стихи Пушкина:

«Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, и назовет меня всяк сущий в ней язык…»

Вообще будущее для великих поэтов не безвестно, и не только в смысле личной судьбы. В «Умирающем гладиаторе» Лермонтов написал:

Не так ли ты, о европейский мир,

Когда–то пламенных мечтателей кумир,

К могиле клонишься бесславной головой,

Измученный в борьбе сомнений и страстей,

Без веры, без надежд…

И пред кончиною ты взоры обратил

С глубоким вздохом сожаленья

На юность светлую, исполненную сил…

Было бы глупостью искать здесь ясного, точного предсказания второй империалистической войны. Однако было бы второй глупостью не понимать того, что понимал поэт, а именно: современный ему мир не имел высших и прочных принципов для длительного существования, он должен исчезнуть, и он исчезал уже на глазах дальнозоркого поэта.

Одно из самых крупных произведений Лермонтова, «Демон», заслуживает в наше время особого внимания — и потому, что оно оказалось пророческим, и потому, что мы видим в этом произведении доказательство положения: высшая поэзия совпадает с мудростью, хотя и не рассчитывает намеренно на такое совпадение.

Обдумаем же смысл «Демона». Тамара это девушка обыкновенная, очаровательная девушка, она — лишь человек. Демон же:

То не был ангел–небожитель…

То не был ада дух ужасный,

Порочный мученик — о нет!

Он был похож на вечер ясный:

Ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет!..

Ни мрак, ни свет… В сущности, это один из байроновских образов, может быть — главный, важнейший из них (Чайльд–Гарольд), развитый Лермонтовым в Демоне. Байрон видел этот образ в зачаточном состоянии существующим в действительности. Это необходимо запомнить. Лермонтов также представлял себе реальное основание для существования такого поэтически и философски обобщенного образа: он был неизбежен в том времени и в той мировой человеческой среде, и он пройдет еще — в измененном виде — через поколения и далекое будущее.

Демон — не Дьявол; он не принципиальный противник мирового порядка или «бога». Если он когда–то и был Дьяволом, то давно «истерся», «истратился» в борьбе, в событиях и в суете. Он очень быстро примиряется со всем, что считал дотоле враждебным себе, — и это в силу одного внешнего очарования Тамары:

Хочу я с небом примириться,

Хочу любить, хочу молиться,

Хочу я веровать добру…

И мир в неведенье спокойном

Пусть доцветает без меня…

Избрав тебя моей святыней,

Я власть у ног твоих сложил…

Ясно, что Демон не соперник богу, если он способен «веровать добру» ради ответной любви одной девушки. Он перебежчик, он весь в блестящей фразе, вовне — он действительно «ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет», он — ни то ни се, он примерно дядя Чичикова, как это ни звучит парадоксально. Тамара же, напротив, изображенная поэтом как бы внешне, — всю свою человеческую силу, превышающую на самом деле любую демоническую мишуру, таит внутри себя. Она, правда, не побеждает Демона и умирает–Смертельный яд его лобзанья

Мгновенно в грудь ее проник, —

но смерть не всегда есть поражение, потому что и Демон не достиг обладания человеком:

И вновь остался он, надменный,

Один, как прежде, во вселенной

Без упованья и любви!..

Тамара не могла принадлежать, не могла существовать совместно с Демоном — обворожительным, но ложным, «с могучим взором», но пустым. Она могла лишь умереть, не сдавшись, чем жить, покорившись чуждому бесплодному духу.

Лермонтов изобразил Демона с мощной поэтической энергией, и все же Демон — жалок, потому что он, в сущности, не обречен своей судьбе фатальными силами, но сам обрек себя выдуманному одиночеству, словно компенсируя себя за какую–то обиду или ущербленность, словно ребенок, надувшийся на весь свет.

Все это было бы достаточно невинно, но странно, что Лермонтов изображает Демона с той энергией, которая не позволяет представить Демона как пустой, ничтожный или юмористический образ. Если он пуст и жалок в своем существе, то внешнее значение его не пустое. И Лермонтов, конечно, прав, потому что Демон хотя и мог приходиться дядей Чичикову (ни толстому, ни тонкому человеку — ни то ни се), а Чичиков мог иметь племянников, — в конечном счете все же у Демона есть сейчас потомки — по прямой или боковой линии, — и они теперь уже наши современники, и они по–прежнему враги «Тамары», враги человечества, и они действуют.

Мы знаем, что «демоны» человеческого рода суть пустые существа, хотя и обладающие «могучим взором», что они лишь надменные чудовища, то пугающие мир не своей силой, то навевающие на него ложные «золотые сны». Но эти демоны, сколь они ни пусты в своем существе, они пока что еще владеют реальными силами, и мы должны против них напрягаться в сопротивлении, чтобы сокрушить их и чтобы не погибнуть от их лобзаний, как Тамара… Вот что, в частности, можно заново приобрести из чтения поэмы Лермонтова для понимания современности: неистощимый источник великой поэзии всегда обогащает, сколь бы часто мы им ни пользовались.

Поэзия Лермонтова не только неиссякаема, она и необозрима — если обозревать ее ради нового понимания, а не ради перечисления сочинений. Мы и не задаемся здесь целью истощить неиссякаемое или увидеть одним взором необозримое.

И сейчас, в наши дни, когда духовно бесплотные (но материально пока еще далеко не бесплотные) демоны и бесы набросились на нашу страну, неиссякаемая поэзия Лермонтова может служить для нас источником патриотического воодушевления, средством нашего вооружения.

Наш народ является теперь передовым отрядом человечества, он является рычагом, который должен повернуть всемирную историю на новый путь. Это право и призвание наш народ зарабатывает и оправдывает сейчас кровью и духом. Русские классические писатели, и Лермонтов в их числе, понимали или предугадывали необыкновенную будущую судьбу своего народа, хотя они же, как никто более, ясно видели недостатки, ущербы, слабые стороны народа, приобретенные им вследствие затрудненности своего исторического развития.

В «демонах», «мцырях» — во всех наиболее глубоких и значительных произведениях Лермонтова — есть противопоставление Тамары и Демона, духа свободы, человечности и удушья монастырской тюремной кельи, ангела, как образа человеческой святости и подвига, и «грешной», но могучей и обольстительной земли, пустого общества и гордого, воинственного одиночества… Тревога поэта, неразрешимость этого противоречия (кажущаяся, конечно) создают могучее напряжение поэзии Лермонтова. Поэт видит силу Демона и одновременно он слышит слабый голос Тамары и песнь ангела — существ почти бессильных, но вдохновенных и «святых». И поэт вслушивается в них, предугадывая — не в святости ли и вдохновении является нам наиболее могучая сила жизни?

В Демоне обычно привлекает людей его свободолюбие, его восстание на весь ничтожный человеческий род, его, так сказать, принципиальная революционность, отвлеченно выраженная. Но для чего нужна Демону свобода, для чего он требует себе власти над миром и обещает разделить эту власть со своей подругой — Тамарой? Для того, чтобы, все презрев, над всеми воцариться. Это высоко обобщенный, украшенный гением Лермонтова, но реальный образ того индивидуалистического «революционера» — повстанца, тех наполеонов, больших и малых, которые начинали свою карьеру «освободителями», а кончали ее деспотами — и погибали, так и не догадавшись о тайне и могуществе тех сил, которые их низвергли. Демон видит прелесть Тамары, но он не знает, и не способен узнать, ее силу, силу явно невидимую, но более благородную, естественную, органическую и более могучую, чем сила Демона. Между тем внешняя прелесть Тамары объясняется ее внутренней силой, тогда как грозная мишура Демона есть результат его внутренней неуверенности, неустойчивости, искания без ясной цели, стремления к порабощению мира, чтобы не быть им побежденным вследствие собственной неуверенности. Стремление к господству всегда является признаком неполноценности и выражает собою желание возместить эту неполноценность порабощением тех, кто по существу полноценней тебя: тогда они, порабощенные, не смогут быстро обнаружить дефективность деспота.

Мы, конечно, не сравниваем здесь Демона с фашистскими заправилами, потому что Демон все же имел реальные и поэтому оправданные основания для своего существования, — оправданные для того, уже давнего, времени, оправданные в смысле допущения ошибки при поисках правильного пути к освобождению. Но это допускается лишь раз, и все же, даже в единственном случае, нам заметна мишура и ложная сила Демона, который никого не способен освободить, в том числе и самого себя.

После же Демона в реальной действительности возможны лишь бесы. Эти бесы и мелкие демоны сейчас существуют, они действуют изо всех своих сил, пытаясь порабощением всего мира возместить свою неполноценность, пытаясь уничтожением целых народов доказать свое право на господство и существование. Фашисты, эти бесы современного мира, смутно, скорее костным мозгом, чем сознанием, понимают, что в соседстве с любым свободным народом им существовать нельзя, потому что их природа тогда будет ясно видна из простого сравнения. Им поэтому надо либо остаться одним на свете, либо в окружении рабов.

Но у современных бесов есть один, но решающий просчет в их надеждах. Они имеют перед собой, в качестве противника, человечность в виде Советского Союза, священную и святую человечность, вдохновленную и прекрасную, как ангел и Тамара Лермонтова, не бесплотную человечность, а вооруженную, воинственную и грозную. Без вдохновения же, без смысла борьбы и жизни, без священной цели всякое оружие превратится в наружный блеск и его поколеблет и выбьет из рук даже ветер. Но мы опередим ветер и выбьем оружие из рук врага раньше.

Вооруженная человечность есть средство нашей победы, и в это наше вооружение входит и гений Лермонтова, русского поэта и солдата.

<После 22 июня 1941 г.>