О «ЦВЕТЕ» ТЕМЫ(с. 465). — Советское студенчество. 1936. № 5. С. 59.

Датируется апрелем 1936 г. на основании выходных данных журнала (сдан в набор 13 мая 1936 г.).

Печатается по первой публикации.

Автограф и машинопись не выявлены.

Публикация в журнале «Советское студенчество» представляет собой ответ на вопрос, обращенный к советским прозаикам и поэтам: «Почему вы не пишете о вузовцах?» Поводом для опроса, очевидно, стал прошедший с 11 по 21 апреля 1936 г. X съезд ВЛКСМ. В преддверии съезда, 10 апреля, в «Литературной газете» вышла подборка высказываний писателей (А. Серафимович, Н. Асеев, А. Караваева, А. Толстой, В. Инбер, К. Федин, Б. Горбатов, Л. Кассиль) о комсомольской молодежи. Преимущественно советскому студенчеству была посвящена заметка К. Федина «Наша молодежь»(ЛГ.1936. 10 апр. С. 1). С критикой советских писателей, в том числе об их недостаточном внимании к молодежи и ее интересам, на съезде выступили секретарь ЦК ВЛКСМ А. В. Косарев, главный редактор «Комсомольской правды» В. М. Бубекин, писатель П. Павленко (см.: Рост культурности молодежи и художественная литература. Отчет ЦК ВЛКСМ X Всесоюзному съезду ленинского комсомола. Доклад тов. Косарева // Правда. 1936. 13 апр. С. 4;Бубекин В.Комсомол и литература: из речи на X съезде ВЛКСМ //ЛГ.1936. 20 апр. С. 2–3; Почему же отстает литература? Из речи тов. П. Павленко на X съезде ВЛКСМ // Там же. С. 2).

В редакционном предисловии к публикации в «Советском студенчестве» отмечалось, что в литературе «обойденной темой является жизнь нашей высшей школы и ее воспитанников. В то же время подавляющее большинство писателей жалуется на бестемье. <…> …Студент является примечательной фигурой нашей эпохи. Почти половина граждан Советского союза — ровесники Великой пролетарской революции. Большая часть этой молодежи учится и будет учиться в вузах. <…> Но студенты пока еще не стали героями советской литературы. И в этом виноваты наши писатели и поэты» (Советское студенчество. 1936. № 5. С. 52). Кроме платоновского, в номере печатались ответы А. Серафимовича («Причина молчания»), А. Караваевой («Студенчество займет большое место»), Л. Леонова («Писатель и студент»), Б. Иллеша («Большая тема»), В. Катаева («Придут новые Помяловские, а мы…»), Л. Кассиля («Мы не знаем друг друга»), В. Каверина («Нет более интересной темы…»), С. Мстиславского («Студенческие темы потеряли свою остроту»), А. Свирского («Мы должны идти к студентам»), Μ. Слонимского («О студентах должны писать студенты»), В. Инбер («Трудно ответить»), В. Ильенкова («Герои становятся студентами»), В. Саянова («Роман о современном студенте»). Ответ Платонова помещен последним. Каждый ответ сопровожден факсимиле подписи писателя, а также (за исключением Платонова) «дружеским шаржем» Кукрыниксов.

С. 465.Главными лицами моих трех последних сочинений («Джан», «Фро» и «Счастливая Москва» — последнее еще не закончено) являются молодые рабочие люди, получающие или только что получившие высшее образование. —Выпускником Московского экономического института является главный герой повести «Джан» (1935) Назар Чагатаев. Героиня романа «Счастливая Москва» (1933–1936) Москва Честнова после «девятилетки» поступает в школу воздухоплавания. В рассказе «Фро» (1936) героиня учится на курсах железнодорожной связи и сигнализации, беря пример со своего мужа Федора, окончившего два технических института.

<ВЫСТУПЛЕНИЕ НА СОБРАНИИ АКТИВА РЕДАКЦИИ ЖУРНАЛА «КРАСНАЯ НОВЬ»>(с. 466). —Воспоминания.С. 349. Публикация Е. Шубиной.

Датируется 4 сентября 1936 г.

Печатается по стенограмме(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 74. Л. 98).

Убийство С. М. Кирова положило начало фабрикации политических процессов второй половины 1930–х гг.: дело «Ленинградского центра» и «Московского центра» (1935), «Троцкистско–зиновьевского террористического центра» (19–24 августа 1936 г.), «Параллельного антисоветского троцкистского центра» (23–30 января 1937 г.) и др.

С 19 августа 1936 г. все центральные газеты начали публиковать материалы процесса «Троцкистско–зиновьевского террористического центра»: обвинительное заключение, допросы, показания свидетелей и т. п. «Сегодня Военная коллегия Верховного суда СССР начинает слушание дела троцкистско–зиновьевской банды убийц. Весь народ охвачен ненавистью и презрением к троцкистско–зиновьевским бандитам, убившим товарища Кирова и готовившим убийства вождей коммунизма. Весь народ клеймит подлых, презренных убийц, агентов фашистской охранки — Троцкого, Зиновьева, Каменева и всю их шайку. Суд идет! Грозный суд над троцкистско–зиновьевским отребьем!» (Правда. 1936. 19 авг. С. 1) — этим призывом открывалась главная газета страны «Правда» в первый день процесса. С 19 августа все газеты ежедневно стали печатать отклики на процесс — резолюции митингов, собраний фабрик, заводов, колхозов, институтов, коллективные письма, письма «учителю, вождю и другу» Сталину и т. п. с единодушным одобрением суда и требованием сурово наказать подсудимых; вот лишь повторяющиеся лозунги, заглавия редакционных' статей, сообщений, заметок. Газета «Правда» — «Великий гнев великого народа», «Проклятие подлым двурушникам, террористам, предателям страны…», «Будем бдительны на каждом шагу!», «Заклятые враги народа», «Разоблачить всех сообщников подлых убийц» (19 авг. С. 1, 3); «Раздавить гадину!», «Расстрелять убийц», «Уничтожить врагов народа», «Беспощадно покарать злодеев», «Уничтожить бандитов!», «Врагам народа нет пощады!», «Миллионы трудящихся… требуют расстрела подлых убийц», «Врагам народа нет пощады!» (20 авг. С. 1, 5); «Стереть с лица земли троцкистско–зиновьевскую банду убийц — таков приговор трудового народа!», «Расстрелять!» (21 авг. С. 1, 4); «ВЕСЬ НАРОД требует: уничтожить троцкистско–зиновьевскую банду убийц! Расстрелять всех ее участников!» (22 авг. С. 1); «Взбесившихся собак надо расстрелять…», «Распутать до конца клубок злодеяний» (23 авг. С. 1). «Известия» — «Фашистские выродки», «Удесятерить бдительность», «Уничтожить гадов», «Расстрелять!» (21 авг. С. 1); «Наступает час возмездия», «Никакой пощады врагам революции», «Выше большевистскую бдительность»!» (22 авг. С. 1, 3) и т. п. 24 августа «Правда» печатает «Приговор» суда, по которому 16 человек (это партийные, государственные, хозяйственные работники) были приговорены к высшей мере наказания — расстрелу: за убийство Кирова и подготовку террористических актов против Сталина, Ворошилова, Жданова и других руководителей государства. После вынесения приговора еще где–то дней десять газеты продолжали печатать отклики на процесс.

С первых дней процесса писатели принимали активное участие в кампании его поддержки. 20 августа состоялось заседание президиума правления (см. об этом: Повысим революционную бдительность //ЛГ.1936. 27 авг. С. 4). 21 августа «Правда» публикует письмо советских писателей с обращением к суду: «Мы обращаемся с требованием к суду во имя блага человечества применить к врагам народа высшую меру социальной защиты»; письмо составлено «по поручению президиума правления СП», под ним стоят подписи 15 писателей (В. Ставский, К. Федин, П. Павленко, Вс. Вишневский, В. Киршон, А. Афиногенов, Б. Пастернак, Л. Сейфуллина, И. Жига, В. Кирпотин, В. Зазубрин, Н. Погодин, В. Бахметьев, А. Караваева, Ф. Панферов, Л. Леонов) (Стереть с лица земли! Письмо советских писателей // Правда. 1936. 21 авг. С. 4). 21 августа проходит общее собрание писателей Москвы, на котором принимается резолюция в поддержку процесса; приветствия общего собрания направляются наркому внутренних дел Г. Г. Ягоде, всем «славным чекистам», письмо — «товарищу Сталину» (см.: Известия. 1936. 22 авг. С. 1;ЛГ.1936. 27 авг. С. 1). Платонов присутствовал на этом собрании (в явочном листе под номером 278 стоит его подпись; см.:РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 72). Подробную информацию об этом мероприятии и о происходящем в эти дни в Союзе писателей предоставила 22 августа газета «Известия»: «300 писателей, поэтов и драматургов Москвы пришли вчера на собрание, посвященное процессу троцкистско–зиновьевского центра. <…> Бдительность! Вот первый и главный вывод, который писатели делают для себя из процесса над главарями троцкистско–зиновьевской террористической банды. <…> Тарасов–Родионов, Селивановский, Грудская, Г. Серебрякова, Трощенко — все эти враги разоблачены и исключены из Союза писателей лишь в дни суда. Бдительность в рядах писателей слаба. Союз советских писателей не является еще сплоченной боевой организацией. Это единодушно признали все выступавшие. В то же время в выступлениях на собрании было очень мало самокритики, которая помогла бы поднять и заострить революционную бдительность и заставила бы «продумать свои настроения», не «кое–кого» и не «некоторых», как с непонятной «деликатностью» говорил Киршон о литераторах, которые «флиртовали со всяческими оппозициями», а определенных лиц. Собрание приняло резолюцию, в которой требует применение высшей меры социальной защиты — расстрела фашистских убийц. Писатели просят суд привлечь к ответственности бывших вождей правых, имевших связи, как это выясняется на процессе, с троцкистско–зиновьевскими террористами» (У московских писателей // Известия. 1936. 22 авг. С. 1).

В дни суда и после него в Союзе писателей, в редакциях журналов и издательствах проходят собрания, посвященные главным урокам процесса, проводятся разоблачения «врагов народа» в литературе — писателей — «отщепенцев» и критиков — «двурушников»; см. публикации в «Литературной газете». 1 сентября —Ставский В.Не успокаиваться, усиливать работу (с. 1);Вейсман Е.Троцкисты за работой (с. 3);Беспалов И.Бдительность в издательствах (с. 4). 5 сентября —Вишневский Вс.Наши дела (с. 3); Советские писатели и их творческая среда. На собраниях в редакциях московских журналов. В редакции журнала «Знамя» (с. 4). 10 сентября — О работе Гослитиздата (с. 1);Кроль А.Бдительность — это идейная вооруженность писателя. На собраниях харьковских писателей (с. 2); В парторганизации писателей Ленинграда (с. 3); Сорвать маску врага. В Союзе писателей Грузии (с. 6). 20 сентября —Рощин Я.Политические задачи критики (На собрании в редакции «Литературного критика») (с. 4) и т. д.

Собрание актива журнала «Красная новь», проходившее 4 сентября 1936 в, было представительным. Доклад по итогам процесса «троцкистско–зиновьевского террористического центра» сделал член правления ССП и член редколлегии журнала А. Фадеев, так сформулировавший один из «специфических вопросов нашего литературного развития — движения вперед»: «Враги сейчас вскрыты, но остатки их еще имеются: Троцкий еще существует, и он открыто в печати заявил, что будет продолжать свою подлую контрреволюционную работу. Вероятно, и в нашей среде есть элементы, которых мы еще не вскрыли, а потому наша политическая обязанность заключается в том, чтобы помнить об этом, внимательно за этим следить»(РГАЛИ.Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 74. Л. 17). На собрании выступили писатели В. Катаев, В. Инбер, В. Бахметьев, П. Антокольский, И. Новиков, критики В. Ермилов, Е. Усиевич, Μ. Левидов и др. В каждом выступлении главной оставалась тема прошедшего процесса в преломлении к литературной жизни, разоблаченным «врагам народа» и «двурушникам» среди писателей и критиков, публиковавшимся в главных литературных журналах, и т. п.

Платонов выступал на собрании последним и был самым немногословным. Появление писателя на собрании актива журнала «Красная новь» связано с тем, что в это время он является одним из авторов именно этого журнала: в № 1 опубликованы его рассказы «Третий сын» и «Нужная родина», в № 6 — рассказ «Семен», этот же номер анонсировал новые рассказы.

С. 466.Тов. Левидов сказал, что самое главное в бдительности — это бдительность по отношению к самим себе. — ЛевидовМихаил Юльевич (1891–1942; репрессирован) — литературный критик, журналист; в 1920–е гг. был близок к ЛЕФу; выступал со статьями о пролетарской культуре (см. о нем примеч. к статьям Платонова, рассказу «Московское общество потребителей литературы (МОПЛ)»:Сочинения, 2.С. 695–697, 771); печатался в «Литературном критике». Его выступление на собрании (л. 87–93) было самым эмоциональным и жестким. Он поставил вопросы литературной среды, связи политики и морали, подверг критике руководство Союза писателей и критиков–коммунистов за их отношение к «салону Серебряковой» («Вот, товарищи–партийцы, Усиевич, Ермилов, Фадеев, вы знали об этом? Почему же вы об этом молчали?») и ее творчеству; предложил актуализировать вопрос «странного отношения к таланту», который, по его убеждению, без твердого идеологического руководства имеет склонность оказываться во враждебном лагере: «А мне кажется, что если человек талантлив, то морально от него требуется больше, чем он дает. Смеляков ходил у нас до той поры, пока НКВД его не ликвидировал. Но ведь таких Смеляковых может быть много, значит, и о них надо поговорить. Прости меня, тов. Усиевич, но ваш Васильев ходил и трепался до конца». У всех подсудимых, по Левидову, есть одна общая черта: их объединяет «презрение к народу», и ко всем этим людям применимо слово «бесы»: «…и если товарищи напишут роман о них, то пусть они не постесняются назвать его «Бесы». Отсюда может быть только один вывод: эту бесовщину нужно гнать, нужно быть бдительным и не только по отношению друг к другу, но и по отношению к самим себе. Я бы образно выразился так, что каждый из нас должен иметь в себе настоящий Главлит и бояться его больше, чем бояться того Главлита, который рецензирует наши вещи. Главное — это чувство ответственности. Ведь нужно подумать о том, что каждая наша работа имеет такой статус, который никогда ни одна работа не имела. <…> Надо всегда помнить, что ответственность должна быть у нас большая, подкрепленная собственной настоящей советской моралью. Мы, товарищи, строим социалистическую мораль, а раз так — надо быть самим моральными людьми» (л. 92–93). Фадеев в своем заключительном слове посоветовал Левидову самому заняться самокритикой: «Вы говорите о бдительности к самому себе, тов. Левидов? Когда Платонов говорит об этом, то это объясняется тем, что у него были ошибки, но ведь тов. Левидов — критик, человек, который известен нам больше как автор критических статей, а не художественных произведений. Но в этих критических статьях я никогда не мог увидеть лицо Левидова. <…> …Но я не вижу, что вы в своих статьях боретесь как критик за партию. Этого я в ваших статьях не вижу, а между тем только эстетско–литературная критика нам не нужна» (л. 101–102).

Но в чем же эта бдительность к самому себе может выражаться? —«Призыв к бдительности» — один из ключевых партийных лозунгов эпохи 1930–х гг., проходит через всю кампанию, сопровождавшую процесс «троцкистско–зиновьевского террористического центра» (см. выше); в статьях о процессе постоянно или ссылаются, или ставят эпиграфом слова о бдительности из выступления Сталина на XVII ВКП(б): «…не убаюкивать надо партию, — а развивать в ней бдительность, не усыплять ее, — а держать в состоянии боевой готовности…» (см.:Берия Л.Развеять в прах врагов социализма // Правда. 1936. 19 авг. С. 2).

Хорошее выступление было здесь у тов. Усиевич… — УсиевичЕлена Феликсовна (1893–1968) — литературный критик с легендарной биографией; см. информацию о ней в «Литературной энциклопедии» 1930–х гг.: «Родилась в семье ссыльного революционера Ф. Кона; с 1909 г. принимала участие в революционном движении; с 1915 г. — член партии; была в эмиграции, возвратилась в Россию в 1917 г. с группой большевиков, возглавляемой Лениным. Принимала участие в Гражданской войне. Впервые выступила в печати в 1928 г., в 1932 г. окончила ИКП [Институт красной профессуры] литературы. Основные критические статьи Усиевич собраны в сборнике статей «Писатели и действительность» (1936). В первых своих статьях Усиевич выступила против меньшевистской теории Переверзева, но с позиций вульгарного социологизма. Далее в брошюре «За чистоту ленинизма в литературной теории» (1932) Усиевич подвергла резкой критике ошибки РАПП, приводившие к ряду извращений партийной линии в литературе. Свои критические статьи Усиевич посвящает отчасти общетеоретическим вопросам — проблеме соцреализма, вопросам политической поэзии, задачам советской критики…» (ЛЭ,11).

Поворотным и определяющим в биографии Усиевич стал 1932 год. Принятое 23 апреля 1932 г. постановление «О перестройке литературно–художественных организаций» объявило о «ликвидации» РАПП и выдвинуло в качестве первоочередной задачу «объединить всех писателей, поддерживающих платформу советской власти», в «единый Союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем»(ЛГ.1932. 5 мая. С. 1). Новые задачи были поставлены и перед литературной критикой, призванной подняться «на уровень новых задач» и «проводить линию партии в своей деятельности» (см. ред. статьи вЛГ за17 мая и 5 июня). 22 июня 1932 г. на заседании Секретариата ЦК ВКП(б), а затем 28 июня — на заседании Оргкомитета Союза советских писателей утверждается новая редколлегия «Литературной газеты», в которую вошла критик Е. Усиевич (см.: Из протокола № 115 заседания Секретариата ЦК ВКП(б)// Между молотом и наковальней, 1.С. 144; Новые редакции журналов и «ЛГ» //ЛГ.1932. 29 июня. С. 1). Усиевич — из нового кадрового резерва критиков, которых готовили Комакадемия и Институт красной профессуры. В 1932 г. она работала над диссертацией «Проблема реализма в советской литературе», книгой о Сельвинском; в ее планах «статья о роли мировоззрения в художественном произведении и о значении ложной идеи на материале классиков–реалистов» (из анкеты Усиевич; см.: Критика в 1933 году// ЛГ.1933. 5 янв. С. 2). С лета 1933 г., когда начинает выходить «Литературный критик», Усиевич входит в его редколлегию и становится ведущим критиком журнала.

После того как Усиевич вошла в новый состав редколлегии «Литературной газеты», ее статьи во многом стали определять повестку обсуждаемых на страницах газеты дискуссионных вопросов современной литературы и критики. В 1932 г. она своими полемическими статьями инициировала большую дискуссию об основных положениях идейно–художественной платформы РАПП; в дискуссии приняли участие бывшие идеологи распущенной писательской организации В. Ермилов и А. Фадеев (см. статьи Усиевич в «Литературной газете»: Романтика прошлого и пафос революции //ЛГ.1932. 17 июля. С. 3; «Союзник или враг» [Об ошибках лозунга РАПП] // Там же. 23 июля. С. 3; Нужен ли нам мелкобуржуазный романтизм? // Там же. 17 авг. С. 2; Две критики [Об ошибках в книге В. Ермилова «Творческие пути пролетарской литературы», 1929] // Там же. 23 сент. С. 2. См. также публикацию на страницах газеты, с 11 октября по 11 ноября, в разделе «Трибуна писателя» цикла полемических статей А. Фадеева под общим названием «Старое и новое», в которых он не только признавал «левацкие ошибки прошлого», но и объяснял историческое значение борьбы РАПП за победу генеральной линии партии, утверждал, что «основные линии борьбы былиправильными,эта борьба вошла в историю литературы сположительнымзнаком…» (11 окт. С. 2; 23 окт. С. 3). В 1933 г. Усиевич возвращает на страницы «Литературной газеты» обсуждение методологических вопросов реализма и формализма в современной литературе и критике; она инициировала большую дискуссию о поэзии, в ее докладе на совещании поэтов в редакции «Литературной газеты» (11 апреля) прозвучал лозунг «За лирику!» (см.:Архангельский А.Почти стенографический отчет //ЛГ.11 мая. С. 3). С публикации большой статьи Усиевич «О поэзии, жизни и телефонной связи с действительностью»(ЛГ.5 ноября. С. 2, 3) началась широкая предсъездовская дискуссия о путях развития советской поэзии, и не только поэзии. В современной поэзии, считала Усиевич, в отношениях критики к «интимной лирике» сохраняется «рапповский перегиб» — «разрыв между гражданской и интимной лирикой»: «Это вызвало аберрацию, что интимная лирика сама по себе как таковая является «мещанством», «красным Вертинским», что это вообще ненужный и едва ли для пролетарского поэта не позорящий жанр». В этой же статье прозвучали и критические высказывания, правда, пока без имен, в адрес современной гражданской лирики и ее создателей: «Нужно вывести поэта из затхлой атмосферы «дома Герцена», заставить его вдохнуть свежий воздух перестраивающейся страны, увидеть не по газетам, не по гастрольным поездкам «карьером по эсэсэрам», а по–настоящему, вплотную то огромное, серьезное дело, которое делается сейчас в стране. Тогда лишь поэзия станет на правильный путь…»(ЛГ.5 ноября. С. 3; републ.:Усиевич Е.Три статьи. Μ., 1934. С. 13). Одним из новых явлений современной литературной эпохи Усиевич тогда же назвала юного Я. Смелякова, «поэта ярко лирического», чьи стихи о любви, дружбе, «о всем том, что не может не волновать двадцатилетнего мальчика», по–своему ответили на новый заказ — «потребность в интимной лирике»(Усиевич Е.О новой лирике //ЛГ.1933. 11 дек. С. 2;Усиевич Е.Три статьи. С. 17–23). Понятно, почему в первоначальных планах Первого съезда советских писателей Е. Усиевич называлась среди докладчиков о поэзии; в мае 1934 г. проводилось большое Всесоюзное поэтическое совещание, на котором с докладами выступили поэт Н. Тихонов и критик Е. Усиевич (см. постоянную рубрику «Трибуна Всесоюзного поэтического совещания» вЛГ с12 по 26 мая 1934 г.). На последнем заседании подводивший итоги Всесоюзного поэтического совещания член Оргкомитета П. Юдин внес коррективы в повестку съезда, сообщив, что «первым докладом о поэзии» на съезде будет доклад Н. И. Бухарина, а «затем будут заслушаны доклады Е. Усиевич и Н. Тихонова» (На Всесоюзном поэтическом совещании //ЛГ.1934. 26 мая. С. 2). Усиевич на съезде не выступала, у такого решения было несколько причин: во–первых, высокая оценка лирики Я. Смелякова и «чрезвычайно одаренного поэта» П. Васильева (см.:Усиевич Е.На переломе //ЛГ.1933. 11 мая. С. 2; см. также выступление Усиевич на вечере в редакции журнала «Новый мир», посвященном творчеству П. Васильева и его перестройке:Между молотом и наковальней, 1.С. 205–206) разошлась с оценкой этих поэтов, прозвучавшей в имевшей большой резонанс предсъездовской статье Μ. Горького «О литературных забавах» (опубликована 14 июня 1934 г. одновременно в газетах «Правда», «Известия», «Литературная газета», «Литературный Ленинград»; номер «Известий» с этой статьей Горького находился в личной библиотеке Платонова; см.:ИМЛИ.Ф. 629. Оп. 5. Ед. хр. 334); во–вторых, критические высказывания Усиевич в адрес поэта А. Безыменского, а по сути дела, развенчание фигуры едва ли не главного представителя политической лирики этих лет, предпринятое критиком в статье о поэме Безыменского «Ночь начальника политотдела» (см.:Усиевич Е.«Ночь начальника политотдела» //ЛК.1934. № 4. С. 67–97). Поэма Безыменского написана в рамках масштабной предсъездовской партийно–литературной кампании, в ходе которой создавались произведения, посвященные решениям январского пленума ЦК ВКП(б), поставившего в центр работы в деревне политотделы МТС и колхозов. «Политотделы стали величайшим историческим фактом в переделке деревни. О политотделах нет еще ни одного художественного произведения» — так формулировалась новая актуальная тема в статье секретаря Оргкомитета П. Юдина(Юдин П.Покажем людей и дела политотделов //ЛГ.1933. 23 авг. С. 1); писатели были призваны поехать в политотделы МТС, включиться в их работу и создать произведения (см.: Начальники политотделов требуют //ЛГ.1933. 23 сент. С. 1; Создадим книги о политотделах МТС // Там же. 11 окт. С. 1;Левин Ф.Книги о политотделах к съезду // Там же. 17 дек. С. 1; имеется в виду XVII съезд партии), поэтому первые отзывы о поэме Безыменского были исполнены высокой оценки: «большой поэт»;«зачинатель, пионерв тех случаях, когда нужно по–настоящему поднять какую–нибудь большую, для данного этапа наиболее актуальную проблему»(Эйдельман Я.Вместо отчета. «Ночь начальника политотдела» А. Безыменского //ЛГ.1933. 29 ноября. С. 6). Дискуссия о поэме была открыта на страницахЛГ(1934. 24 февр. С. 2) выступлением начальника политотдела Терновской МТС (ЦЧО), посчитавшего поэму «неубедительной» как с точки зрения ее содержания, так и «схематизированной» формы. Усиевич первой среди критиков назвала поэму Безыменского «крупной неудачей» поэта, продемонстрировала образцы тотальной «неряшливости» языка и предложила свои ответы на вопрос, чем обусловлена эта неудача: «…т. Безыменский допустил довольно обычную для некоторой части коммунистов ошибку: знанием общего направления работы партии в деревне, партийных решений и резолюций он попытался заменить наблюдение и изучение реальной, конкретной деревенской жизни. С другой стороны, дефектность поэмы обусловлена излишней поспешностью работы т. Безыменского, свойственным ему, в погоне за актуальностью содержания, пренебрежением к форме, от которого и содержание неизбежно, притом очень сильно, страдает. <…> В поэме нет живых образов, персонажи служат главным образом для высказывания различных агитационных мыслей, притом оформленных так небрежно, что часто невозможно понять их смысл»; «…это вовсе не люди — это символы, аллегории различных явлений и процессов, известных т. Безыменскому только из газетных статей и докладов, да и то поверхностно понятых»; «Спешка, пренебрежение к форме ради актуальности содержания дают тот результат, что искажается или вовсе теряется само содержание» и т. п. (цит. по:Усиевич Е.Писатели и действительность. Μ.: Гослитиздат, 1936. С. 262–263, 266, 279). После выступления Усиевич критические замечания в адрес Безыменского и комсомольского цеха поэзии зазвучали в полный голос: «Романтической схеме он противопоставил газетно–публицистическую схему», Жаров «усвоил лишь слабые стороны Безыменского», «небрежное отношение к слову» и т. п.(Мустангова Е.Реализм в поэзии //ЛГ.1934. 8 мая. С. 2); поэмы Безыменского «написаны слабо, но зато бодро. Это наша тема. Они написаны неуклюже, неубедительно, зато звонко; но Безыменский не замечает, что это звонбрака,бросаемого на прилавок при бракеровке. <…> Безыменский же не увлекает за собой читателя, он повторяет, но не усиливает лозунги ЦО партии «Правды»»(Кальм Д.Поэтическое творчество //ЛГ.1934. 16 мая. С. 2) и др. В докладе на Всесоюзном поэтическом совещании Усиевич вновь остановится на причинах «регресса» в творчестве комсомольских поэтов, скажет, что Безыменский понимает «тематическую задачу» неправильно, что тема у него не «созревает», поэтому «он не мыслит в образах, а иллюстрирует образами политические тезисы» и т. п. (На Всесоюзном поэтическом совещании //ЛГ.1934. 24 мая. С. 2;Усиевич Е.Советская поэзия перед новым подъемом [Стенограмма доклада на Всесоюзном поэтическом совещании] //ЛК.1934. № 6. С. 80–99;Усиевич Е.Писатель и действительность. Μ., 1936. С. 87–114).

Публикация статьи Горького резко сменила характер начавшегося обсуждения современной поэзии. 12 июля «Литературная газета» предоставляет слово критику Е. Трощенко (из лагеря комсомольской литературы); он сравнит лирического героя Смелякова с лирическим героем Безыменского, Жарова, Голодного не в пользу первого: у стихотворений Смелякова оказалась не только «декадентская форма» стихов, в них отразилось «не революционное и трудовое, а пассивное и потребительское отношение к действительности»(Трощенко Е.Стихотворения Я. Смелякова //ЛГ.1934. 12 июля. С. 2). 16 июля (с. 1) газета печатает информацию о созыве 5 августа предсъездовского критического совещания и его повестку. Усиевич нет среди докладчиков; докладчиками по вопросу «Критика и поэзия» значатся А. Сурков и Н. Плиско, последовательные оппоненты Усиевич. На совещании в выступлении Суркова прозвучали серьезные замечания в адрес критики, которая «занимала сплошь апологетические позиции в отношении Смелякова», «близоруко не замечает… подлинной сущности поэзии Павла Васильева», «у которого форма почти целиком выражает собою давление чуждой и враждебной нам классовой стихии» (Всесоюзное совещание критиков //ЛГ.10 авг. С. 4). Усиевич присутствовала на совещании, в выступлении в прениях «указала на проявление групповщины налитпостовского типа» (Всесоюзное совещание критиков //ЛГ.12 авг. С. 2). 11 августа (с. 4) газета печатает программу писательского съезда, в которой указано, что доклады по вопросам советской поэзии сделают Н. Бухарин и Н. Тихонов. Усиевич не будет принимать участия и в прениях по докладам о поэзии. Это была стратегическая победа оппонентов «Литературного критика».

В своем весьма пространном выступлении на писательском съезде (открылся 17 августа) Безыменский заострит пропущенный, как он утверждает, в докладе Бухарина, вопрос о «классовых врагах» в современной поэзии, среди которых он назовет Н. Заболоцкого, П. Васильева и Я. Смелякова, и ответит, не упоминая Усиевич, на ее критику в свой адрес: «Слишком уж часто пренебрежение при произнесении слова «агитка» представляет собой выпад против того замечательного тезиса о большевистской тенденциозности нашей литературы, о которой так прекрасно говорил здесь т. Жданов»; «…стихи по боевым вопросам политики партии — жанр, который надо отстаивать и обогащать, а не сдавать в архив!» (Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенографический отчет. Μ., 1934. С. 550, 552). Выступлением в феврале 1935 г. на Втором съезде колхозников–ударников «от имени писателей Советской страны» Безыменский вернет себе статус первого политического поэта: «Это люд полей и стали, / Это — Ленин, это — Сталин, / Это мы, большевики.(Бурные аплодисменты.)»(Как хорошо жить в нашей стране. Речь тов. А. И. Безыменского // Правда. 1935. 18 февр. С. 3;ЛГ.20 февр. С. 1). Свидетельством победы Безыменского в этой литературно–политической дискуссии явилось включение поэта в состав Всесоюзного Пушкинского комитета (постановление ВЦИК СССР от 16 декабря 1935 г.; см.: Правда. 1935. 17 дек. С. 1). В начале 1936 г. Безыменский выступает на Третьем пленуме правления ССП (посвящен поэзии) с большой речью, в которой раздаст советы многим поэтам, объявит себя наследником Маяковского («Маяковский — лучший, талантливейший поэт советской эпохи. Но десятки талантливых поэтов нашей страны могут стать с ним в ряд») и закончит выступление призывом «быть достойным звания поэта сталинской эпохи» (О советской поэзии. Прения по докладу о поэзии //ЛГ.1936. 16 февр. С. 5). К вопросам, поставленным в дискуссиях 1933 и 1934 гг. о советской поэзии, и к феномену Безыменского «Литературный критик» вернется в 1936 г. — статьей А. Стеценко «Баловники», большой фрагмент которой посвящен циклу «Стихов о любви» Безыменского, «вообразившего себя универсальным поэтом, каким–то творческим фокусом советской поэзии, призванным откликаться единолично на все выдвигаемые революцией проблемы, вне зависимости от того, насколько они им поняты и поэтически пережиты»(ЛК.1936. № 5. С. 119), а в 1937 г. — большой и во многом программной статьей Усиевич «О политической лирике» (см. вступ. статью к коммент. книги, с. 562–566).

Сквозной темой эмоционального выступления Усиевич 1936 г. на собрании в журнале «Красная новь» стала тема бдительности и постановка вопроса о тех выводах, которые после процесса должна сделать литературная общественность: «Процесс этот произвел на всех, повторяю, впечатление страшного потрясения перед той бездной подлости, которая перед нами открылась, и во–вторых, он произвел впечатление, что огромное большинство из нас не имело представления об этой бездне подлости, очень часто по тоненькой досточке ходили и сидели рядом с людьми, которых не считали мерзавцами. Немедленно после процессов в наших писательских организациях начали вскрываться эти негодяи. Мы, товарищи, уже много лет кричим о том, что нам необходима большевистская бдительность, и вот после всех этих разговоров обнаружилось, что мы были чрезвычайно небдительны. Нет почти ни одного журнала, ни одной организации, ни одной писательской группы (я не говорю о группировках), где бы не вскрылись отдельные такие личности. И вот сейчас мы опять собираемся и говорим о том, что необходимо быть бдительными. Конечно, сейчас мы все в этом, как будто бы, гораздо больше убеждены. Но ведь нужно, товарищи, подумать о том, чтоб эти разговоры опять–таки не остались только разговорами. Нужно подумать о том, какие выводы следует сделать из этого процесса. Первый вывод, который напрашивается, это вывод о том, что мы имеем перед собой врагов, подлых до последней степени, врагов, которые могут действовать только там, где атмосфера не совсем чистая». Критик подчеркнула, что «большевистская бдительность» связана с понятиями «большевистской этики» и «большевистской принципиальности»: «Должна вам сказать, что до сих пор мы часто подходили к людям не с той бдительностью, которая нам нужна. В чем же не та бдительность заключалась? Сколько раз мы говорили так:этотчеловек — карьерист,этотчеловек — склочник,этотчеловек — беспринципный, но в политическом отношении за ним ничего нет. Бывали такие случаи? — Сплошь и рядом. И вот, товарищи, учитывая, что мы имеем врагов, которые могут использовать всякую подлость, всякую гадость, надо быть бдительными. Враги плавают в атмосфере беспринципности, а потому, повышая большевистскую бдительность, мы должны держать атмосферу чистой, не допускать ни в какой области беспринципности» (л. 42–44). Критик остановилась на фигурах разоблаченных критиков — «двурушников», призвала от разговоров перейти к реальным выводам. К выступлению Усиевич обращались практически все участники обсуждения; значение поставленных ею вопросов отметил Фадеев в заключительном слове: «…была права и Усиевич, говорившая, что когда враг самый хитрый, что, когда он маскируется, нужно очень внимательно присмотреться к его гражданским качествам. Правильно также говорила она о двурушничестве» (л. 101). Пройдет несколько дней, и на собрании актива теперь уже «Литературного критика» Усиевич будет вновь развивать тему бдительности: «Она [Усиевич] правильно указала, что бдительность не должна быть направлена лишь на политическое содержание произведений и теоретических высказываний. Троцкисты и прочие политические бандиты в совершенстве овладели искусством мимикрии, они никогда не станут откровенно выбалтывать своих намерений»(Рощин Я.Политические задачи критики. На собрании в редакции «Литературного критика» //ЛГ.1936. 20 сент. С. 4).

Платонов безусловно знал, что Усиевич является автором нашумевших статей о «юродской форме» как одной из новых форм классовой борьбы в литературе, когда под «юродской формой» скрывается хитрый классовый враг; см.: 1) «Под маской юродства»(ЛК.1933. № 4. Статья посвящена стихотворению Н. Заболоцкого «Меркнут звезды Зодиака»; печаталась в книге Усиевич «Три статьи», 1934); 2) «Классовая борьба в литературе» (Там же. 1934. № 1. Под другим названием — «Новые формы классовой борьбы в советской литературе» — эта статья открывала сборник «Советская литература на новом этапе», выпущенный издательством «Комакадемии» в 1934 г.); 3) «Литературное сегодня» (Правда. 1934. 26 янв. С. 1. Статья печаталась в День открытия XVII съезда партии, который в тот же день был назван «съездом победителей»). Во второй и третьей статье выстроен ряд представителей «юродской формы» в советской литературе, который открывает Платонов: «Юродская форма не является специфической особенностью Заболоцкого, а именно одной из форм, используемых на данном этапе для классово враждебных выступлений, об этом следует твердо помнить. Чрезвычайно характерно, что такого рода юродские выступления в художественной литературе начали появляться именно в реконструктивный период, начиная с повести «Впрок» Платонова, Вагинова и кончая юродскими баснями Эрдмана»(Усиевич Е.Классовая борьба в литературе //ЛК.1934. № 1. С. 24–25). Статья «Под маской юродства» вошла в книгу Усиевич «Писатели и действительность» (1936). В то же время Усиевич оставалась внимательным читателем прозы Платонова 1920–х гг., к этому времени, казалось бы, забытой. Так, она находит в высказываниях главного героя повести «Сокровенный человек» лаконичное определение к собственным размышлениям о причинах неудач и срывов в творчестве комсомольских поэтов: «В книге А. Платонова «Происхождение мастера» есть персонаж, который говорит о себе: «Я человек облегченного типа». Так вот, создание «поэта облегченного типа» есть одна из опасностей, которую представляет направление, в котором развивается творчество А. Жарова и некоторых, подражающих ему или просто родственных молодых поэтов»(Усиевич Е.Советская поэзия перед новым подъемом //ЛК.1934. № 6. С. 92).

Еще о новой душе человека. — Я кое–какие попытки сейчас делаю… —Отсылка к рассказу «Бессмертие» (см.:Сочинения, 6(1);также см. примеч. к статье «Образ будущего человека», с. 663 наст. изд.).

ПРЕОДОЛЕНИЕ ЗЛОДЕЙСТВА(с. 467). — ЛГ. 1937. 26 янв. С. 5.

Датируется по времени публикации — 24–25 января 1937 г.

Печатается по первой публикации.

Автограф и машинопись не выявлены.

Заметка Платонова печаталась в номере, полностью посвященном откликам писателей на открывшийся 23 января 1937 г. в Москве процесс «Антисоветского троцкистского центра». Материалы процесса начали публиковаться во всех газетах 24 января с обвинительного заключения. По процессу проходили 17 государственных, партийных, хозяйственных деятелей разного уровня, обвиняемых «в измене родине, шпионаже, диверсиях, вредительстве и подготовке террористических актов» (Обвинительное заключение // Правда. 1937. 24 янв. С. 2). В редакционной статье «Правды» за 24 января (с. 1) сообщалось, что «после оглашения обвинительного заключения подсудимые признали себя виновными»: «Допрашиваемый первым Пятаков дал показания о вредительстве и шпионской деятельности антисоветского троцкистского центра, действовавшего по прямым указаниям Троцкого. Подсудимый Пятаков показал, что Троцкий и участники антисоветского троцкистского центра добивались захвата власти при помощи иностранных государств с целью восстановления в СССР капиталистических отношений». В этот же день центральные газеты («Правда» и «Известия») начали публиковать начало допроса Пятакова и первые отклики «из зала суда», в том числе, советских писателей (П. Павленко, Μ. Голодного, А. Фадеева и др.). Вплоть до окончания процесса в центральных газетах среди других сообщений о процессе (резолюций митингов и собраний) постоянно печатались прозаические и стихотворные отклики советских писателей.

Процесс закончился 30 января, когда был оглашен приговор: к расстрелу были приговорены 13 человек, остальные — к заключению в тюрьме (Правда. 30 янв. С. 1). В этот же день по всей стране проходили «многолюдные митинги», «единодушно» приветствовавшие приговор Верховного суда; в Москве митинг прошел на Красной площади (см.: Правда. 1937. 31 янв. С. 1–2). 30 января состоялось общемосковское собрание писателей, также приветствовавшее «приговор суда, покаравшего подлую троцкистско–фашистскую нечисть» (см.:ЛГ.1937. 1 февр. С. 2–4).

«Литературная газета» за 26 января — это первый номер, посвященный процессу. На трех страницах (с. 3–5) газета публиковала отклики писателей на открывшийся процесс антисоветского троцкистского центра: «Сорванный план мировой войны» (Ал. Толстой), «Ослепленные злобой» (Н. Тихонов), «Агенты международной контрреволюции» (К. Федин), «Фашисты перед судом народа» (Ю. Олеша), «Голос страны» (В. Гусев), «Пощады нет» (Д. Алтаузен»), «Презрение наемникам фашизма» (А. Новиков–Прибой), «К стенке!» (Вс. Вишневский), «Ложь, предательство, смердяковщина» (И. Бабель), «Террарий» (Л. Леонов), «Чудовищные ублюдки» (Μ. Шагинян), «Эти люди не имеют права на жизнь» (С. Сергеев–Ценский), «Они готовили кабалу для народа» (Г. Шторм), «Шакалы» (Μ. Козаков), «Под маской «литераторов»» (В. Ильенков), «Родине» (Г. Лахути), «Путь в Гестапо» (Μ. Ильин, С. Маршак), «Горе фашистам и их приказчикам» (В. Луговской), «Изменники родины, шпионы, диверсанты и лакеи фашизма» (А. Караваева), «Выродки» (Л. Славин), «Кровавая свора» (Н. Огнев), «Преодоление злодейства» (А. Платонов), «Ответить так, как советовал «Друг народа»» (Г. Фиш), «Наш вердикт» (А. Безыменский), «Эпилог» (В. Шкловский), «Есть ли большее предательство?» (К. Финн), «Их судит вся страна» (Б. Лавренев), «Из дневника» (А. Малышкин), «Торговцы кровью» (Скиталец), «Чужеродный сор» (Д. Мирский), «Мастера смерти» (Е. Долматовский), «Мы вытащим их из щелей на свет» (Р. Фраерман), «Изменникам — суровый приговор» (Б. Ромашов).

Отклики писателей продолжали печататься и во втором номереЛГ(1 февр.), также посвященном процессу.

Проходившие по процессу реабилитированы в 1988 г.

С. 467.Перефразируя известную мысль, можно сказать: социализм и злодейство — две вещи несовместимые… —Отсылка к знаменитой фразе из трагедии А. С. Пушкина «Моцарт и Сальери» (1830) — словам Моцарта: «Он же гений, / Как ты да я. / А гений и злодейство две вещи несовместные. Не правда ль?»

Разве в «душе» Радека, Пятакова или прочих преступников… —Имена Ю. Л. Пятакова и К. Б. Радека открывали список обвиняемых на процессе.РадекКарл Бернардович (1885–1939) — революционер, известный деятель Международного коммунистического движения; в 1923 г. выступал как активный сторонник Троцкого; в 1927 г. исключен из партии; в 1930 г. заявил о разрыве с троцкизмом, был восстановлен в партии; печатался в «Известиях» (Платонов ссылался на Радека в статье «Великая Глухая»; см.:Сочинения, 4(2).С. 325, 795–796), автор книги «Портреты и памфлеты» (в 2 т.; 1933–1934); на Первом съезде писателей Радек выступал с докладом «Современная мировая литература и задачи пролетарского искусства». В 1936 г. исключен из партии. Приговорен к заключению в тюрьме на 10 лет (Правда. 1937. 30 янв. С. 1).ПятаковГеоргий Леонидович (1890–1937) — советский партийный и государственный деятель; с 1923 г. — сторонник левой оппозиции в партии; в 1927 г. исключен из партии как деятель троцкистской оппозиции; восстановлен в партии в 1928 г.; член ЦК ВКП(б); в 1934–1936 гг. — первый заместитель наркома тяжелой промышленности СССР. В 1936 г. исключен из партии и выведен из ЦК. Приговорен к высшей мере наказания — расстрелу (Правда. 1937. 30 янв. С. 1).

Один, правда, не вынес, — Томский. — ТомскийМихаил Павлович (1880–1936) — советский партийный и государственный деятель. Покончил жизнь самоубийством в августе 1936 г., в дни, когда зачитывалось обвинение на процессе «троцкистско–зиновьевского террористического центра». 22 августа «Правда» (с. 4) напечатала заявление прокурора СССР А. Я. Вышинского, в котором сообщалось, что главные обвиняемые (Зиновьев, Каменев) указали на лиц, причастных в той или иной степени к их преступной деятельности; по этим материалам, обещал Вышинский, будет проведено расследование (список новых врагов народа открывало имя Томского, а далее названы имена будущих обвиняемых на процессах 1937 и 1938 гг.: Бухарин, Радек, Рыков, Угланов, Пятаков, Серебряков, Сокольников). 23 августа «Правда» сообщила о самоубийстве Томского: «ЦК ВКП(б) извещает о том, что кандидат в члены ЦК ВКП(б) М. П. Томский, запутавшись в своих связях с контрреволюционерами и троцкистско–зиновьевскими террористами, 22–го августа на своей даче в Болшево покончил жизнь самоубийством» (Правда. 1936. 23 авг. С. 2). Имя Томского фигурировало и на процессе 1937 г. — в показаниях Пятакова и других осужденных речь шла о их тесных связях с «правыми: с Бухариным, Томским, Рыковым» (Допрос подсудимого Пятакова // Правда. 1937. 24 янв. С. 3; 25 янв. С. 2).

Уничтожение этих особых злодеев является естественным, жизненным делом. —24 января, когда только было напечатано обвинительное заключение и начался допрос первого обвиняемого, в рубрике «Из зала суда» газеты «Правда» было напечатано стихотворение Μ. Голодного, в котором прозвучало: «К стене, к стене иезуитов!»(Голодный Μ.Где большей подлости есть мера?//Правда. 1937. 24 янв. С. 4). См. заголовки страниц и отдельных выступлений в газетах за 25 января, в которых на все лады звучал призыв к высшей мере наказания всех участников процесса. «Известия» (25 янв. С. 5): «Никакой пощады», «Рабочие, колхозники, интеллигенция — весь советский народ властно требует стереть с лица земли гнусную троцкистскую банду подлых изменников родины, фашистских агентов, шпионов, предателей, убийц, диверсантов», «У нас не дрогнет рука», «Единодушное требование: к расстрелу!» и др. «Правда» (25 янв. С. 5): «Уничтожить изменников родины, кровавых псов фашизма — таково требование трудящихся масс Советского Союза», «Расстрелять троцкистских бандитов!», «Смерть диверсантам», «Настал час расплаты», «Стереть троцкистов с лица земли» и др. 25 января президиум и правление Союза писателей принимают резолюции по открывшемуся процессу: «Писатели единодушно требуют поголовного расстрела участников этой банды. Писатели помнят слова Горького: «Если враг не сдается, — его уничтожают»»; «В резолюции, принятой собранием, писатели присоединяют свой голос к голосу всего народа, требующего от советского суда одного: / Беспощадного уничтожения врагов революции!»(ЛГ.1937. 26 янв. С. 3). В «Литературной газете» за 26 января тема высшей меры наказания получила масштабное воплощение как в лозунгах отдельных страниц («Смести с лица земли троцкистских предателей и убийц — таков единодушный приговор рабочих, колхозников, ученых, писателей, всего советского народа», «Никакой пощады троцкистским выродкам, кровавым собакам фашизма!»), так и в лаконичных поэтических образах: «К стенке!» (Вс. Вишневский); «Каждая пядь советской земли, — / Властно требует их расстрела» (В. Гусев); «Мы свой вердикт произнесли. / И тот вердикт единогласен: / — Стереть их всех с лица земли» (А. Безыменский); «Народ сказал: «Предателям — расстрел!» / И нет для них иного приговора» (Μ. Исаковский) и др.

…у нас, у нескольких советских поколений, есть общий отец… —Речь идет о Сталине как отце народов СССР; этот образ уже закрепился в общественном сознании и в литературе (см. примеч. к статьям «Творчество советских народов» и «Джамбул», с. 706–707, 717, 725 наст. изд.).

Могли ли мы — разглядеть столь «запакованных» злодеев, как троцкисты? Да, могли, потому что довольно давно И. В. Сталин определял их как передовой отряд контрреволюционной буржуазии. —Отсылка к статье И. Сталина «О некоторых вопросах истории большевизма» (1931), в которой была предложена развернутая характеристика троцкизма (статья входила в книгу «Вопросы ленинизма»); см.: «На самом деле троцкизм давно уже перестал быть фракцией коммунизма. На самом деле троцкизм есть передовой отряд контрреволюционной буржуазии, ведущей борьбу против коммунизма, против Советской власти, против строительства социализма в СССР. Кто дал контрреволюционной буржуазии духовное оружие против большевизма в виде тезиса о невозможности построения социализма в нашей стране, в виде тезиса о неизбежности перерождения большевиков и т. п.? Это оружие дал ей троцкизм. <…> Кто дал контрреволюционной буржуазии в СССР тактическое оружие в виде попыток открытых выступлений против Советской власти? Это оружие дали ей троцкисты. <…> Это факт, что антисоветские выступления троцкистов подняли дух у буржуазии и развязали вредительскую работу буржуазных специалистов. Кто дал контрреволюционной буржуазии организационное оружие в виде попыток устройства подпольных антисоветских организаций? Это оружие дали ей троцкисты. <…> Троцкизм есть передовой отряд контрреволюционной буржуазии»(Сталин И.Вопросы ленинизма. 9–е изд., доп. Μ.: Партийное изд–во, 1933. С. 612–613).

С. 468.«Душа Радека» — в свободном, «типическом», так сказать, виде — поддается изображению. —Ср. с оценкой масштаба «злодейства» участников процесса, которая дана в одном из первых откликов на процесс от присутствующих в зале суда писателей: «Щедрин, Гоголь, Достоевский, изображавшие самые омерзительные картины человеческого падения, не смогли бы нарисовать образ такого предателя и циника, двуличного политикана, как Пятаков и Радек, как Сокольников или Серебряков» (Шпионы и убийцы // Правда. 1937. 24 янв. С. 4. Подпись:А. Фадеев, А. Толстой, П. Павленко, Н. Тихонов, Бруно Ясенский, Л. Никулин).Феномену Радека посвящено эссе Бруно Ясенского, в котором он предлагал прочитать поведение на процессе «раскаявшегося двурушника» и «благородного заговорщика» Радека как «очередной фельетон»: «Заметая следы, он сочиняет пламенные фельетоны, в которых превозносит великого зодчего социализма Сталина и кидает громы и молнии на обер–бандита Троцкого. Затем, отправив стенографистку, спокойно садится писать отчет тому же обер–бандиту Троцкому, запрашивая у него дальнейшие директивы. <…> Попав на скамью подсудимых, он все еще пытается кого–то обмануть…»(Ясенский Б.Профессор двурушничества // Известия. 1937. 25 янв. С. 4).

…проникнуть до самого «адова дна» фашистской «души», где «таятся во мгле» ее будущие дела и намерения. —Образ«адова дна»(из канона об усопшем: «…и к Тебе, Зиждителю пришедшую душу во адово дно не отрини, Боже, Спасе мой») проходит через все творчество Платонова, выступая символом царства смерти и вечной муки («Эфирный тракт», «Чевенгур», «Областные организационно–философские очерки»).«Таятся во мгле» —строки из «Песни о вещем Олеге» (1822) А. С. Пушкина; пророчество старца, предсказавшего князю Олегу смерть от его коня: «Грядущие годы таятся во мгле; / Но вижу твой жребий на светлом челе».

…нам нужна большая антифашистская литература как оборонное оружие. —См. резолюцию президиума Союза писателей от 25 января 1937 г.: «Писатели СССР заявляют о том, что они удвоят свои усилия для того, чтобы вооружить народ новыми книгами, рисующими эпос народа и великой Коммунистической партии большевиков. Эти книги должны поднять и поднимут оборонную способность нашей страны» (Если враг не сдается — его уничтожают //ЛГ.1937. 26 янв. С. 1). В 1936–1937 гг. вопросы оборонной литературы (и работы оборонной секции Союза писателей) занимают большое место на страницах центральных и литературных изданий.