Роман Николая Островского «Как закалялась сталь» прочли миллионы людей. Он зажигал миллионы сердец, воодушевлял стахановцев, двигал в бой пограничников.

И эта книга проникла в массы без помощи и рекомендации со стороны критики. Читатель оценил роман Островского, понял его благородный смысл раньше, чем это успели сделать литературные критики и даже целые литературные организации. Они не сумели вначале объяснить, в чем заключается тайна огромного воздействия этого бесхитростного, местами даже как будто неумелого произведения.

Чтобы не возвращаться в дальнейшем к вопросу о литературной «неумелости» Николая Островского, скажем сразу, в чем эта неумелость действительно состоит. Николай Островский редко находит оригинальные сравнения, редко придумывает блестящие метафоры, привлекающие к себе внимание, редко дает неожиданные, эффектные концовки главам, отдельным эпизодам и т. д. Это еще небольшая беда; но нетрудно показать, что Николай Островский по литературной неопытности затемняет иногда свою точную и творческую мысль, выражая ее в неточных и чужих словах.

Однако значительность, содержательность мысли, даже неточно выраженной, гораздо важнее, чем точно и формально–изящно изложенные пустяки.

Мало ли мы видели доказательств, как малоценны сами по себе пусть самые блестящие формальные «приемы»? Давно пора понять, что все это вещи довольно второстепенные, им может со временем научиться всякий способный и прилежный человек. Но Николай Островский — не просто способный человек, он — настоящий писатель, художник.

И все же, как решить — случайно ли взялся человек за перо и создал путем передачи фактов интересную книгу, или это настоящий писатель, художник, т. е. человек, который может выполнить эту работу лучше большинства людей?

Так называемые формальные признаки имеют здесь бесспорное значение, и среди них — точность, своеобразие, энергия словесного выражения, языка. Однако именно эта языковая способность больше всего поддается совершенствованию, больше всего — хотя далеко не вполне — зависит от навыка, от знания образцов, умения, от писательской культуры. Но никакое прилежание не может дать (если нет подлинного художественного таланта) живой композиции произведения, живых характеров, органичных и в то же время свободно воплощающих в себе естественное, правдивое движение темы. А это и есть та сторона «формальных» способностей, которая сообщает произведению его человеческое, общественное значение и делает автора настоящим писателем.

В современной художественной литературе очень немного произведений, где основная мысль раскрывалась бы так цельно, настолько обогащаясь в своем движении, как в первом романе Николая Островского; притом же почти все образы людей, в особенности главного героя — Павла Корчагина — замечательно просты, жизненны и содержательны. И композиция, и характеры в высшей степени конкретны: такие люди, такие события и решения вопросов, о каких рассказывает Н. Островский, были и могли быть только в определенной стране, в определенное время и общественной среде. Но они не привязаны наглухо к краткому промежутку времени или к одной местности; «Как закалялась сталь» показывает, как в первые революционные годы продолжалось то, что зародилось раньше, задолго до революции, и проливает свет на развитие настоящего в будущее; основное содержание всего романа и отдельных образов значительно не только для нашей страны, но для всего мира, и может быть открыто везде, где идет борьба за социализм.

Эти драгоценные качества романа Николая Островского поняли советские читатели. Но среди некоторых литераторов–профессионалов, зараженных «формальными» предрассудками, имела одно время распространение другая точка зрения. На самом же деле ценные качества Н. Островского как человека находятся в органическом сочетании с его огромным значением как писателя. Писатель, если он большой художник, не может быть ничтожным человеком. И то, что Ник. Островский вначале стал большим человеком с героической биографией, а потом любимым писателем советского народа, лишь увеличивает его достоинство как человека и художника, и показывает всем нам чистые источники всякого искусства, таящиеся в глубине революционной, социалистической действительности. Нередко встречалось мнение, что впечатление, производимое романом, зависит не от художественного таланта автора, а только от его личных свойств, от его реальной биографии. С этим мнением согласиться нельзя.

Дело в том, что Н. Островский вовсе не писал просто–напросто свою собственную биографию. Он отобрал для своего романа из биографий современников то, что считал наиболее характерным и важным для успеха общенародного, социалистического строительства. Отбирая такого рода моменты, он, естественно, использовал опыт своей собственной жизни; его биография дает такой материал для художественных обобщений о социалистической эпохе, что не сделай он их сам, это несомненно должен был бы сделать другой, общественно сходный с ним писатель.

Биография Николая Островского дает материал общественно значительный, — и это, прежде всего, рисует нам Николая Островского как человека и борца. Но то, что он сумел в своей собственной и чужой жизни найти черты, наиболее ярко характеризующие свойства социалистического общества, то, что он дал яркий и правдивый образ нарождающегося социалистического человека, вызывающий в читателе стремление быть подлинным борцом за коммунизм, — это, прежде всего, особенность Островского как выдающегося писателя.

Революционная страсть, которая владела всем существом Николая Островского, бросала его в бои, делала его пламенным агитатором и пропагандистом, борцом с антипартийными течениями, — эта страсть позволила ему увидеть в действительности те ее черты, которых не увидели десятки писателей, литературно более опытных, чем он. Конечно, жизнь и деятельность Островского определили его творчество; но вернее будет сказать, что и жизненное поведение, и творчество Островского были определены его основной страстью — любовью к человечности, ненавистью к угнетению человека.

Эта всепоглощающая любовь и жгучая ненависть, эта цельность человеческого и художественного характера Николая Островского сделали его тем, чем он был, — одним из первых представителей того типа писателей, которые создают литературу социализма. Мы говорим одним из первых, потому что такое же единство биографии и творчества, такую же огромную цельность идеи и чувства являли собой произведения и жизнь великого социалистического писателя, выдвинутого рабочим классом, Алексея Максимовича Горького.

Николай Островский погиб, не успев и наполовину развернуть свое огромное творческое дарование. На его пути стояли тяжелые, почти непреодолимые препятствия: мучительный недуг, сковавший его тело, потеря зрения, мешавшая ему изучить лучшие произведения художественной литературы, литературу историческую и т. д. так, как это необходимо для писателя. Николай Островский был только в начале своего творческого пути. И, тем не менее, родственность его романа творчеству Максима Горького бросается в глаза. Эта родственность заключается, прежде всего, в особом характере гуманизма обоих писателей, в их подходе к рабочему, к трудящемуся человеку.

В противоположность тем писателям, кто протестуют против угнетения человека человеком, но видят в угнетенных лишь темных, забитых людей, обращенных в полуживотное состояние, Максим Горький всегда видел и умел показывать, сколько ума, таланта, подлинной, не замечающей себя доброты, сколько способности к подвигам таится в угнетенной и униженной части человечества, сколько благородной гордости в ней заключено. Видеть это не всякому было доступно. Нужно было самому быть плотью от плоти народа, самому иметь благородную и страстную, непреодолимо стремящуюся к свободе душу, чтобы, несмотря на огрубение буржуазного общества, заразившее и рабочий класс, несмотря на массу оставшихся на рабочем классе грязных, чужеродных пятен этого общества, понять истинную ценность рабочего класса, его социалистическую сущность, заложенную в нем самим его бытием, бытием единственного не собственнического класса.

В этом отношении Николай Островский является прямым наследником и продолжателем горьковской линии в литературе.

Николаю Островскому — молодому и литературно неопытному человеку — удалось то, в тщетных поисках чего бьется большинство наших писателей: мы видим в его книгах живые конкретные образы современных людей. Но почему это удалось ему и так не удавалось многим и многим?

Большинство наших писателей подходит к созданию образа большевика, так сказать, от рассудка. Создав себе представление, какими свойствами должен быть наделен человек нового общества — энергией, трудоспособностью, честностью, прямотой, добротой, любовью к детям и пр. и пр., — они изображают большевика по этому прейскуранту. И всякий раз получается некое совершенно абстрактное существо, действующее по законам долженствования, существо — как бы ни распинался писатель, уверяя читателя в темпераментности своего героя, — абсолютно бесстрастное.

Новый человек создается не в реторте. Заложенные в нем качества присущи трудящимся уже в дореволюционном обществе. В процессе революционной борьбы рабочего класса, в процессе революционного социалистического строительства эти качества развиваются в ту высшую человечность, которую мы называем социалистическим гуманизмом.

Нарождающийся, уже народившийся социалистический человек отличается от представителя капиталистического мира не только своими, вытекающими из классового положения, политическими убеждениями. У представителей класса, для которого товарищеская солидарность является неизбежным условием существования, вырабатывается совершенно другаяпсихологическая структура,другой способ мышления (именноспособмышления, а не просто выводы), чем у людей, принадлежащих к общественным слоям, основным принципом которых является не только подавление людей другого класса, но ожесточенная борьба всех против всех.

Чтобы создать образ подлинного большевика, необходимо видеть это коренное психологическое отличие: ведь можно быть мужественным, можно быть субъективно честным человеком, можно любить детей, энергично работать — и в то же время быть совершенно чуждым большевизму. Поэтому, соединяя со всей возможной добросовестностью все мыслимые добродетели, писатель может, в лучшем случае, получить макет довольно симпатичной фигуры, но не образ, заключающий в себе главное, что отличает социалистического человека от хорошего человека из буржуазной среды. А между тем это и есть основной вопрос социалистического гуманизма, один из решающих вопросов всей нашей жизни, всего строительства социализма.

Огромное значение творчества Николая Островского для всей нашей литературы состоит именно в том, что он правильно решил этот вопрос. И решил он его потому, чтоне выдумывалдостоинства,долженствующиебыть у нового человека, а показывал свойства,реально существующиев рабочем классе и развивающиеся под влиянием теории и практики социализма. Благодаря тому, что Николай Островский — социалистический реалист, то есть писатель, который вооружен силой социалистического сознания и потому глубоко видит истину, противопоставление должного и сущего превратилось у него в живое, естественное единство.

Один из критиков Николая Островского считал композиционным дефектом его книги «Как закалялась сталь» то обстоятельство, что автор уделил несоразмерное, по мнению критика, место протекающему в обычной рабочей среде детству героя. Это критическое замечание указывает лишь на непонимание основной идеи произведения.

Николай Островский — чрезвычайно умный художник, тщательно отбирающий из наблюдаемой действительности лишь тот материал, из которого с необходимостью вырастает развивающаяся в произведении идея. И его внимание к детским годам Павла Корчагина тоже не случайно.

События и переживания детства Павла Корчагина отобраны так, что, оставаясь, на поверхностный взгляд, обыденными, «заурядными», они рисуют именно те черты, которые вырабатывались рабочей средой, буднями рабочего класса в период, когда революционная борьба еще не развернулась.

Здесь, прежде всего, обращает на себя внимание фигура старшего брата Павла Корчагина — Артема. Это беспартийный рабочий, мало пока интересующийся политикой. Он кормилец семьи, которая состоит из матери (прачки, прислуги) и маленького братишки. Артем внешне не проявляет к этой семье никакой особой нежности. Наоборот, он немногословен и суров; маленький Павлуша после какой–нибудь шалости пребывает в длительном опасении потасовки от Артема. Но вот за проделки с попом Павел вылетает из школы, отчаявшаяся мать устраивает его «мальчиком» в станционном буфете. Павел трепещет перед гневом старшего брата. Да и обожающая его мать не решается защищать его, а, наоборот, в своих нареканиях предугадывает позицию Артема:

«- И что с тобой будет дальше, когда ты таким хулиганом растешь? — с грустью проговорила мать. — Ну, что нам с ним делать? И в кого он такой уродился? Господи боже мой, сколько я мучения с этим мальчишкой перенесла! — жаловалась она.

Артем, отодвинув от себя пустую чашку, сказал, обращаясь к Павке:

— Ну, так вот, браток. Раз уж так случилось, держись теперь настороже, на работе фокусов не выкидывай, а выполняй все, что надо: ежели и оттуда тебя выставят, то я тебя так разрисую, что дальше некуда. Запомни это. Довольно мать дергать. Куда, черт, ни ткнется — везде недоразумение, везде чего–нибудь отчебучит. Но теперь уж шабаш. Отработаешь годок — буду просить учеником в депо, потому в тех помоях человека из тебя не будет. Надо учиться ремеслу. Сейчас еще мал, но через год попрошу — может, примут. Я сюда переведусь и здесь работать буду. Мамка служить больше не будет. Хватит ей горб гнуть перед всякой сволочью, но ты смотри, Павка, будь человеком».

В этих немногих словах, которыми заканчивается первое появление Артема в романе, намечен ряд руководящих принципов жизненного поведения рабочего человека. В его отношении к матери и маленькому брату сказывается та особая родственная привязанность, которая основана на чувстве товарищеской рабочей солидарности.

Артему мало того, чтобы его братишка был сыт, — сытым он мог бы быть и выбившись из «мальчиков» в официанты. Но он понимает, что официант — это прислужник, что это работа, воспитывающая целый ряд глубоко отвратительных пролетарию черт: «в тех помоях человека из тебя не будет». Та же сдержанная забота и благородная рабочая гордость чувствуется в его нежелании, чтобы мать продолжала работать прачкой по домам — «хватит ей горб гнуть перед всякой сволочью!»

Артем грозит Павке страшными карами, если он «чего–нибудь отчебучит» на той работе, которую сам Артем считает недостойной. Этим он пытается внушить ему чувство ответственности. Но когда Павка на этой работе подвергается несправедливым, незаслуженным побоям, Артем сурово встает на его защиту и, рискуя потерей работы, избивает официанта, издевавшегося над мальчуганом.

На первых страницах книги мы видим Артема исключительно в семейном кругу, в его отношении к брату, к матери. Но из всего его поведения в семье настолько ясна его психология типичного пролетария, настолько очевиден характер его семейных чувств, определенный основным принципом — рабочей солидарностью, что когда беспартийный и «аполитичный» Артем, рискуя уже не только работой, но и жизнью, рискуя всем будущим своей семьи, убивает с товарищами немецкого часового и спрыгивает на ходу с паровоза, не желая вести состав с карательным отрядом против восставших рабочих, — это кажется вполне естественным. Читатель чувствует, что Артем, такой, каким он его видел в семье, не мог поступить иначе, что тут–то и сказался основной, ведущий и всеопределяющий принцип его жизненного поведения.

Этот принцип верности классу, если он даже не осознан еще и не сформулирован какполитическийпринцип, настолько глубоко усвоен рабочим классом, настолько понятен сам собою для членов его, что акт самоотверженности представляется им в виде неизбежности и не требует никакого словесного обоснования. Поднявшись под конвоем на паровоз, куда приведены тем же порядком два его товарища, пожилые, многосемейные рабочие Брузжак и Политовский, Артем не спрашивает даже, как они смотрят на происходящее. Он совершенно твердо уверен, что они переживают ту же трагедию, что и он, хотя никаких политических разговоров с ними никогда не вел. Да и сейчас они говорят о политике в особом смысле:

«Артем, набросав в топку угля, захлопнул ногой железную дверцу, потянул из стоявшего на ящике курносого чайника глоток воды и обратился к старику машинисту Политовскому:

— Везем, говоришь, папаша?

Тот сердито мигнул из–под нависших бровей:

— Да, повезешь, ежели штыком в задницу заезжают.

— Бросить все и тикать с паровоза, — предложил Брузжак, искоса поглядывая на сидевшего на тендере немецкого солдата.

—Ятоже так думаю, — буркнул Артем, — да вот этот тип за спиной торчит.

— Да, — неопределенно протянул Брузжак, высовываясь в окно.

Приблизившись поближе к Артему, Политовский тихо прошептал:

— Нельзя нам везти, понимаешь? Там бой идет, повстанцы пути повзрывали. А мы этих собак привезем, так они их порешат в два счета. Ты знаешь, сынок, я при царе не возил при забастовках. И теперь не повезу. До смерти позор будет, если для своих расправу привезем. Ведь бригада–то паровозная разбежалась. Жизнью рисковали, а все же разбежались хлопцы. Нам поезд доставлять никак не возможно. Как ты думаешь?»

Очень скупыми средствами, без объяснительных авторских отступлений, Николай Островский показал здесь основной «категорический императив» жизни рабочего класса, основной закон его нравственности.

Совершенно естественно, что автор, главной задачей творчества которого было изображение и воспитание нового советского человека, человека социалистического гуманизма, должен был начать с того, чтобы уяснить себе, из чего этот социалистический гуманизм развивается, каковы те ранее существовавшие свойства, которые в развернутом виде его дают. Только такой подход к этой проблеме и может быть основой для создания живого и конкретного образа героя нашего времени. Николай Островский и здесь обнаружил качества выдающегося писателя: идейное содержание его произведения отражено в его художественной композиции. Детству Павла Корчагина в этой композиции принадлежит большая роль.

Мы видим, какие зерна были заложены в Павле Корчагине его жизнью в «будничной рабочей среде». Страстная натура мальчика впитывала из этой «будничной» атмосферы ненависть к гнету и уважение к человеку, будь то товарищ по работе, истерзанная непосильным трудом мать или нравящаяся ему девушка. Эти чувства, перешедшие в инстинкт и ставшие основной страстью, толкнули четырнадцатилетнего мальчика на революционную борьбу. В процессе этой борьбы полуинстинктивные чувства и склонности были осознаны, развиты, получили идейное обоснование, развернулись в цельное, всеобъемлющее мировоззрение и напряженную революционную работу.

В конце книги мы видим Павла Корчагина вполне сложившимся человеком, коммунистом, полным сознательной ненависти к врагу, сознательной любви к трудящимся, всецело поглощенным идеей борьбы и в этой борьбе видящим все свое счастье. Такие люди бывают. Мы видели это на примере самого Николая Островского. Их создает борьба. Но для того, чтобы отдаться этой борьбе целиком, чтобы она стала исходной точкой всех чувств и мыслей, в человеке должны быть какие–то предпосылки.

Почти в самом конце книги «Как закалялась сталь» изображена глубоко человеческая любовь Павла Корчагина к девушке Тае. Предлагая ей свою любовь, дружбу и помощь, он заранее предупреждает ее, что, когда она вырастет и окрепнет, она не должна чувствовать себя связанной с ним, если он, вследствие прогрессирующей болезни, обратится в развалину. Павел Корчагин упорно и терпеливо помогает ей, вытаскивает ее из узенькой мещанской жизни, учит ее серьезно жизненной деятельности. К тому времени, как она вступает в партию, он окончательно свален болезнью: отказали ноги, пропадает зрение. Со страшными усилиями, побеждая отчаяние, он борется за свое право на участие в жизни и борьбе рабочего класса. Как нужен в такое время близкий человек! А у Таи все меньше времени для него, все меньше внимания она может ему уделить.

«Что же он мог возразить? Этого надо было ожидать. Были дни, когда Тая отдавала ему все свои вечера. Тогда было больше теплоты, больше нежности. Но тогда она была только подругой, женой, теперь же она — воспитанница и товарищ по партии. Он понимал, что чем больше будет расти Тая, тем меньше часов будет отдано ему, и принял это, как должное».

Высокая сознательность? Да. Но также и глубокое отсутствие своекорыстия даже в любовных отношениях, уважение к человеку, перешедшее в инстинкт, ставшее незаметным и естественным, уважение к чужой жизни и труду, отсутствие той агрессивности, которая (в более грубой или более тонкой форме) присуща человеку буржуазного общества.

На такое сознательное отношение к женщине, какое проявил Павел Корчагин уже сложившимся человеком, уже перекипев в огне классовых боев, усвоив учение марксизма, он, вероятно, раньше не был бы способен. Но уже шестнадцатилетним мальчиком он проявил то уважение к человеку, которое не позволило ему обидеть женщину, взглянуть на нее, как на «предмет потребления». Вспомним сцену, когда убежавший от петлюровцев Павел в ночь перед отъездом, прощаясь, быть может, навсегда, ночует у своей ровесницы Тони, в которую влюблен:

«Тишина в доме. Лишь часы тикают, четко чеканя шаг. Никому из двоих не приходит в голову мысль уснуть, когда через шесть часов они должны расстаться и, быть может, больше никогда не увидят друг друга. Разве можно рассказать за этот коротенький срок те миллионы мыслей и слов, которые носит в себе каждый из них?

Юность, безгранично прекрасная юность, когда страсть еще непонятна, лишь смутно чувствуется в частом биении сердец; когда рука испуганно вздрагивает и убегает в сторону, случайно прикоснувшись к груди подруги, и когда дружба юности бережет от последнего шага!»

Дружба юности уберегает Павла от «последнего шага», то есть юноша относится к женщине, к человеку со столь осторожной нежностью, что чувство товарищеского целомудрия удерживает Павла от «последнего шага», в котором, конечно, тоже нет ничего плохого.

И это качество, это высокое достоинство Павла еще отнюдь не является результатом продуманного мировоззрения, результатом долгой работы мысли. Эта высокая этическая одаренность Павла является результатом детского и юношеского жизненного опыта, приобретенного в среде рабочего народа, — это почти инстинктивное унаследование всех благородных черт пролетариата, умноженное на талант сердца и ума самого Павла, родного сына рабочего класса.

<Павлу в это время шестнадцать лет, ни о каком сознательном мировоззрении еще речи быть не может у этого полуграмотного, совершенно стихийно совершившего свой первый революционный акт мальчика. Мы здесь видим не свойства большевика, а свойства, необходимые для того, чтобы стать подлинным большевиком. Только из этих свойств можно понять путь развития Корчагина к тому, чем мы его видим в конце книги.

Конечно, это индивидуальный путь. Он не может быть для всех одинаков. В образе Павла Корчагина мы видим рабочего, наименее зараженного грязью буржуазного общества. Встречались представители рабочего класса, которым с большим трудом приходилось очищаться от этой грязи. Рабочий класс не был отделен китайской стеной от капиталистического общества, и в его мировоззрение проникал ряд элементов буржуазного мировоззрения.> Но человеческая сущность Павла Корчагина обусловлена историческим развитием рабочего класса, а это историческое развитие прямо противоположно принципам и морали капитализма. Уже благодаря тому, что Корчагин принадлежит к наиболее прогрессивному классу современной истории, он представляет собой яркий образ в нашей литературе. Это обобщенный <образ и, как таковой, он более реалистичен, более типичен для социалистического общества, чем многие люди, которые встречаются в действительности чаще, чем Корчагин.

Павел Корчагин показывает тот нарождающийся тип человека, который закономерен для нового общества, который становится все более распространенным. И огромная ценность творчества Н. Островского заключается в том, что оно способствует росту этого человека в действительности, выявляя те черты и свойства, которые в своем всестороннем развитии создают социалистическое мировоззрение.

Островский ясно видит и те человеческие черты, которые, представляясь уму менее проницательному как безвредные или незначительные, в основе своей противоречат коммунистическому отношению к жизни. Это чрезвычайно важно.>

Если мы ограничимся самым общим представлением о характере нашего современника — такого человека, которого мы в общем оцениваем положительно, — мы можем легко принять за положительные и те его черты, которые, играя на данном коротком отрезке времени положительную роль (скажем, в строительстве материальной культуры), одновременно отравляют социалистическую атмосферу ядами буржуазного эгоцентризма и в своем дальнейшем развитии грозят поставить человека в противоречие с существующим у нас строем. Разумеется, такой печальный результат не фатален: здесь есть целый ряд оттенков и градаций. Однако нельзя полагаться и на то, что социалистический государственный и экономический строй обеспечивает, так сказать, автоматическую победу над всеми пережитками капитализма в сознании людей. Здесь нужна упорная и долгая работа, основанная на точном знании. Поясним эту мысль примером.

Возьмем такую черту, как стремление к личному выдвижению, стремление к славе. Это стремление, соответственным образом исправленное, может иногда толкать даже на подвиги.

Но не случайно тов. Сталин в своей речи на первом слете стахановцев подчеркивал, что стахановцы — «это — люди простые и скромные, без каких бы то ни было претензий на то, чтобы стяжать лавры фигур всесоюзного масштаба»[2].

Они думали не о славе, ими двигала любовь к своему труду, к тому участку строительства социализма, на котором они работали. Именно такие люди являются открывателями и инициаторами.

Конечно, встречается немало людей, которые работают усердно и приносят большую пользу обществу, одновременно учитывая и возможность личного выдвижения, славы. Надо, однако, сказать, что такие соображения играют ничтожную роль у людей подлинно творческих и что, во всяком случае, человек, ставящий себев первую очередьузколичные цели, не бывает способен сделать великое открытие, великий подвиг. Источником подлинного героизма в труде или войне бывает не личная выгода, а бескорыстная страсть к революции, к науке, справедливости, в конечном счете всегда — к истине.

Отсутствие своекорыстных побуждений, агрессивного отношения к нашему, советскому трудовому обществу, при наличии страстной ненависти к эксплуататорскому строю во всех его проявлениях — вот основная черта нового человека.

Своекорыстие понимают у нас часто лишь тогда, когда оно проявляется в самой прямой и грубой форме. Конечно, если понимать своекорыстие только как стремление к личной наживе, как жадность к материальным благам жизни, то дело обстоит легко и просто: не требуется обширного ума, чтобы понять, что такое свойство не есть свойство строителя социализма, что господство его делает человека враждебным социализму. Но своекорыстие гораздо чаще (особенно в нашей стране) проявляется в других, гораздо более тонких формах. Вот пример:

Директор завода, коммунист, скрывает ресурсы своего завода. При этом сам он может вести абсолютно аскетический образ жизни, т. е. не извлекать и не стремиться к извлечению из этого никаких материальных выгод, работать день и ночь. Это — энтузиаст завода. Его поступок вызван желанием доставить заводу максимум средств. Завод представляет собой социалистическую собственность, и, казалось бы, этот человек работает во имя строительства социализма. Он так и мотивирует свое поведение не только перед другими, но зачастую и перед самим собой. Но в то же время он, скрывая от социалистического государства ресурсы завода, действует во вред социализму. Совершенно ясно, что над стремлением строить социализм у такого человека преобладает если и не стремление к личному выдвижению, к известности, то все же своеобразная форма эгоцентризма, в конечном счете своекорыстия. Такого рода поступки партия квалифицирует какбуржуазноеделячество, — и это, конечно, совершенно правильно.

Эта форма буржуазного своекорыстия менее бросается в глаза, она более завуалирована, чем прямое стяжательство ради своих личных целей. Но рано или поздно выдвижение своих личных симпатий, стремлений и т. д. на первый план не может не прийти в столкновение с интересами социализма. И вот тогда только от силы, с какой этот пережиток капитализма владеет сознанием данного человека, зависит, останется ли он, в главном, верен социализму или покатится по наклонной плоскости.

Контрреволюционная троцкистско–зиновьевская банда стремилась к реставрации капитализма в нашей стране, пуская для этой цели в ход неслыханно подлые средства. Троцкисты–зиновьевцы в непримиримой борьбе против партии докатились до фашизма, до предательства и измены родине.

Но, чтобы докатиться до того, до чего докатились эти люди, до такой бездны подлости, мерзости, нравственного одичания, им надо было еще задолго до того иметь в себе какие–то свойства, толкнувшие их на этот грязный путь, вплоть до убийства из–за угла наших революционных вождей, вплоть до попыток массового отравления рабочих.

Достаточно вспомнить пристрастие к славе, к позе, к известности, к видным постам, самолюбие и самолюбование, которые всегда отличали Троцкого и Зиновьева, достаточно вспомнить ставшие известными «мечты у камина» Каменева. Что это было, как не определенная форма своекорыстия, буржуазной агрессивности, предпочтения тех или иных собственных интересов интересам народа? Мы видим перед собой иную, отличную от социалистической, психологическую структуру, возникшую не на основе классовой солидарности пролетариата, а на основе буржуазного эгоизма, психологическую структуру, которая выражала в корне враждебные пролетариату политические позиции и неизбежно должна была прийти в столкновение со всем социалистическим строем.

Эту чуждую психологическую структуру и тонкую форму своекорыстия, лежащую в ее основе, Николай Островский нащупал со свойственной ему точностью. Но и здесь он не удовольствовался, подобно большинству писателей, суммированием, внешним описанием отдельных черт. И это составляет огромное преимущество его творчества.

Мы уже говорили, что люди у Островского — люди переходного периода, что образ большевика прослежен Островским в становлении, во взаимодействии и развитии его черт и свойств. Этот образ становится еще более выпуклым благодаря тому, что в развитии даны и его антиподы, образы людей, отходящих от партии и рабочего класса.

Обстановка на Украине в период выступления троцкистской оппозиции 1923 года изображена точно, полно и живо, до мельчайших деталей, до оттенков настроений молодежи, до обычных в то время специфических словечек и острот. Передано и то чувство нарастающего негодования, которое уже тогда все сильнее охватывало подлинных коммунистов, при виде полнейшей безответственности троцкистов. Во всем поведении троцкистов с самого начала чувствовалась неискренность и демагогичность, чувствовалось, что за их «теоретическими» аргументами, за декламацией о демократии, за позой защитников рабочего класса скрываются какие–то другие причины недовольства партией, другие цели.

Впоследствии мы убедились, что этой «другой целью» была реставрация капитализма в нашей стране. Но уже тогда было ясно, что одной из движущих причин личного поведения троцкистов было буржуазное своекорыстие, толкавшее их на борьбу против партии.

В романе Островского изображено несколько выступлений оппозиционеров 1923 года. И в каждом из них он сумел уловить и передать этот оттенок неискренности, недоговоренности, сопровождаемой особой развязностью и лихостью, какой вообще отличался их наскок на партию.

Мало этого. Островскому удалось показать несколько характерных психологических особенностей своих персонажей, которые делали их предрасположенными к троцкизму, к отходу от партии, требующей прямого, ясного и самоотверженного поведения.

Вот Цветаев. Это упорный и холодный оппозиционер, первый, кто в изображаемой Николаем Островским группе сформулировал необходимость двурушничества. На вопрос одного из идущих за ним ребят — неужели они должны считать для себя решения партконференции необязательными, — он коротко и ясно отвечает:

«- Формально — обязательным, иначе у тебя партбилет отнимут. А мы вот посмотрим, каким ветром подует, а сейчас разойдемся».

Таков Цветаев к моменту своего присоединения к троцкистской оппозиции. Но каким мы видим его до этого?

Стремление к завоеванию и сохранению авторитета в массах только тогда создает вождей, героев, подлинных большевиков, когда этот авторитет нужен человеку для улучшения жизни этих масс, для проведения партийной линии. Но если целью является проведение партийной линии, а не удовлетворение личного самолюбия, то большевик не задумываясь пожертвует личным авторитетом ради авторитета партии. Человеку же, который стремится к авторитету ради авторитета, всегда приходится жертвовать общими интересами партии, общими интересами народа, подлаживаясь к отсталым настроениям масс, потакая корыстным инстинктам отсталых слоев. Такой именно случай и такие именно результаты и рисует нам Н. Островский, изображая Цветаева. Стремясь к популярности и напуганный появлением Корчагина, Цветаев начинает смотреть сквозь пальцы на такие явления среди коммунистов и комсомольцев мастерских, на которые раньше сам, быть может, реагировал бы гораздо серьезнее. Но на такого рода «популярности» долго продержаться нельзя, поэтому потакание отсталым настроениям среди масс неизбежно должно сопровождаться зажимом самокритики, столкновением с наиболее передовыми людьми.

Таким образом, мы видим в Цветаеве все психологические черты, из которых складывался впоследствии «оппозиционер», т. е. троцкист, враг партии и советского народа. Огромное самолюбие, боязнь открытой борьбы с трудностями, чтобы не потерять популярности в массах, и одновременно зажим самокритики, нежелание признать явные ошибки, хотя бы они приносили вред производству, строительству социализма, революции, — опять–таки из опасения за свой личный авторитет. Это та наклонная плоскость, ступив на которую можно докатиться до любой подлости.

Цветаев работает не для того, чтобы строить счастье масс, а для того, чтобы, завоевав популярность в массах, создать фундамент для своего продвижения. Масса, народ — для него не цель, а средство. Это характернейшая черта буржуазных перерожденцев из антипартийных групп. Убедившись, что масса, которую они рассчитывали использовать для своих целей, не идет за ними, не хочет служить им пьедесталом, — онидолжны былипочувствовать ненависть к массе, ненависть к народу и вступить на путь Пятаковых, Дробнисов, подлых кемеровских убийц, на путь фашизма.

Действие романа Николая Островского происходит в то время, когда «оппозиционеры» были еще в начале этого пути и, быть может, сами не поверили бы, если бы им сказали, куда он их приведет. Но Островский и здесь сумел разглядеть и показать движущую пружину их психологии, буржуазный эгоизм и своекорыстие, пренебрежительное, в основе своей агрессивное отношение к массе, вытекающую отсюда впоследствии ненависть к народу и предопределенный этим путь преступлений.

Если в образе Цветаева Островский несколькими штрихами обрисовал основные черты психологии, делающие возможным этот путь, то в Дмитрии Дубаве после поражения «оппозиции» мы видим уже и дальнейшее их развитие. У Цветаева видно, что он рассматривает рабочую массу как средство для личных целей, и можно только предполагать, что когда это «средство» откажется служить, он должен почувствовать озлобление против массы. У Дубавы мы видим уже процесс распада личности, который после поражения «оппозиции» начался у многих ее представителей, в особенности у тех, кто руководил всей этой грязной игрой. Уже налицо и злобное, мстительное чувство к партии, к поддерживающему партию народу, чувство отщепенства. Уже ясен путь превращения оппозиции в подонки общества, в отребье человечества, в банду преступников, не связанных даже чувством уголовной солидарности.

Вот Дубава выступает перед партийной конференцией. Сплоченность партии уже ясна, поражение оппозиционеров явно. Он выступает с полной безнадежностью перед замолкшим в ожидании его выступления враждебным залом:

«Холодом отчуждения повеяло на Дубаву от этого, самого обычного перед речью молчания. У него уже не было того пыла, с которым он выступал в ячейках. День за днем затухал огонь, и сейчас он, как залитый водой костер, обволакивался едким дымом, и дымом этим было болезненное самолюбие, задетое неприкрытым поражением и суровым отпором со стороны старых друзей, и еще упрямое нежелание признать себя неправым».

Это чувство отщепенства. Несколько месяцев спустя мы видим Дубаву уже окончательно разложенным этим чувством. Вспомним сцену последнего свидания Павла Корчагина с Дубавой. Вернувшийся из Москвы со съезда Корчагин разыскивает жену Дубавы, Анну.

«Трамвай подвез его к дому, где жили Анна и Дубава. Павел поднялся по лестнице на второй этаж и постучал в дверь налево — к Анне. На стук никто не ответил. Было раннее утро, и уйти на работу Анна еще не могла. «Она наверно спит», — подумал он. Дверь рядом приоткрылась и из нее на площадку вышел заспанный Дубава. Лицо серое, с синими ободками под глазами. От него отдавало острым запахом лука и, что сразу уловил тонкий нюх Корчагина, винным перегаром.

В приоткрытую дверь Корчагин увидел на кровати какую–то толстую женщину, вернее, ее жирную голую ногу и плечи.

Дубава, заметив его взгляд, толчком ноги закрыл дверь.

— Ты что, к товарищу Борхарт? — спросил он хрипло, смотря куда–то в угол. — Ее уже здесь нет. Ты разве об этом не знаешь?

Хмурый Корчагин рассматривал его испытующе.

— Я этого не знал. Куда она переехала? — спросил он.

Дубава внезапно озлился.

— Это меня не интересует. — И, отрыгнув, добавил с придушенной злобой: — А ты утешать ее пришел? Что же, самое время. Вакансия теперь освободилась, действуй. Тем более, отказа тебе не будет. Она мне ведь не раз говорила, что ты ей нравился, или как там у баб еще называется. Лови момент, тут вам и единство души и тела.

Павел почувствовал жар в щеках. Сдерживая себя, тихо сказал:

— До чего ты дошел, Митяй! Я не ожидал увидеть тебя такой сволочью. Ведь ты когда–то был неплохим парнем. Почему же ты дичаешь?»

И конец разговора — Дубава кричит:

«- Вы мне будете еще указывать, с кем я спать должен! Довольно мне акафисты читать! Можешь улепетывать, откуда пришел! Пойди и расскажи, что Дубава пьет и спит с гулящей девкой».

Бытовое разложение? — Конечно. Но в бытовом разложении Дубавы сказывается страшное социальное озлобление. Такого рода бытовое разложение есть лишь одно из проявлений антисоциальной личности. В момент, когда его застает Корчагин, Дубава скатился на тот уровень, где копошатся измельчавшие, озлобленные поражением до потери человеческого облика, на все готовые людишки. Дубава стал уже в ряды тех, из которых Троцкий впоследствии вербовал убийц — Николаевых, Носковых и Шубиных. Таким образом, хотя роман доведен лишь до выступления контрреволюционной оппозиции 1927 г., Островскому удалось показать множество черт врагов партии, которые увидела вся страна на ряде судебных процессов последних годов.

Так творчество Николая Островского еще раз доказало, что в художественной литературе подлинный реализм и глубокая общественно–политическая мысль неразрывно между собой связаны. Весь художественный замысел романа «Как закалялась сталь», его композиция, характеры действующих лиц, их взаимоотношения, описание героических и печальных эпизодов их жизни — все это создает широкую и правдивую картину недавней истории нашей революции, помогает ясней и лучше понять ее прошлое, настоящее и будущее. И весь роман проникнут поэзией, которая только и может быть порождена целомудренным, мужественным, коммунистическим отношением к жизни и великой деятельности советского народа.

Некогда Пушкин писал:

И, с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

Эту самооценку можно отнести почти к любому человеку прошлого времени, и менее всего к самому Пушкину, потому что Пушкин «прочел» свою жизнь с такой критикой, с таким отвращением, что сама жизнь его искупается и освящается этим самосознанием и этой печалью.

В наше время Н. А. Островский в романе «Как закалялась сталь» пишет:

«Самое дорогое у человека — жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества».

В чем здесь причина — почему Пушкин мучился и горько жаловался, а Н. Островский, изможденный, слепой, полуумерший, прожил жизнь так, что у него никогда не появилось желания проклясть свою участь? Мы сравниваем здесь Пушкина и Н. Островского лишь как представителей двух исторических эпох, а не как художников. Как у великого человека–поэта, у Пушкина была не менее, чем у Островского, священная и чистая натура, хотя она чаще всего проявлялась в другом качестве, чем у Островского, — не в биографии, а в поэзии; даже те стихи, которые мы привели в начале статьи, способен был написать лишь человек, обладающий высшим нравственным даром, не говоря о том, что он должен быть превосходным поэтом. Но почему же Пушкин «трепетал и проклинал», а Островский был убежден, что — «Счастье многогранно. В нашей стране и темная ночь может стать ярким солнечным утром. И я глубоко счастлив. Моя личная трагедия оттеснена изумительной, неповторимой радостью творчества и сознанием, что и твои руки кладут кирпичи для созидаемого нами прекрасного здания, имя которому — социализм». Причина этому, очевидно, в том, что сущность самого исторического времени переменилась. Тогда, при Пушкине, шла предыстория человечества; всеобщего исторического смысла жизни не было в сознании людей, или он, этот смысл, смутно предчувствовался лишь немногими: «заря пленительного счастья» была еще далеко за краем земли. Чем, например, жила Россия как государство (и не только Россия)? — Судя по Пушкину, привычкой: «привычка — душа держав». Целые страны и народы двигались во времени, точно в сумраке, механически, будто в сновидении, меняя свои поколения, переживая и трагические периоды, и периоды относительного спокойствия, но ни разу — вплоть до социалистической революции — не испытавши коренного изменения своей судьбы. Тогда, при Пушкине, еще не было взаимного ощущения человека человеком, столь связанных общей целью и общей судьбой, как теперь, — народ был еще слаб в сознании своего родства; и само это родство еще не было обосновано и освящено общим и единым смыслом, как ныне оно освящено смыслом создания социализма.

Одного общего языка, происхождения и обжитой земли еще мало для истинного единства, не говоря уже о том, что наличие классов господ и рабов ведет всякий народ к вырождению и к его конечному исчезновению из истории.

Неясность или неопределенность всеобщего исторического смысла существования и, следовательно, личной жизни может довести до печали не только отдельного человека, но даже целый народ. Даже Пушкин содрогался, трепеща и проклиная свою жизнь, хотя он сам был душою нашего народа и «солнцем земли русской» (Белинский). Для истинно–воодушевленной, для целесообразной жизни народа нужна еще особая организующая сила в виде идеи всемирного значения, способной отвечать сокровенному желанию большинства народа, чтобы вести народ в действие — на труд и на подвиг, чтобы наполнить его сердце удовлетворением собственного развития и победы.

Лишь гораздо позже — в эпоху войн и революций, в эпоху классовых битв и классовых побед, в эпоху движения обездоленных масс человечества, сближенных войнами, революциями и промышленным трудом, — такая воодушевляющая идея овладела людьми; это была идея пролетарской революции и коммунизма. Осуществление этой идеи заново образовало советский народ, — народ без антагонизма внутри своего существа, народ не в качестве обожествленной самоцели, но в качестве объединенных, единодушных работников, в качестве первого слуги и помощника всего подневольного человечества. Этот народ знает себе цену, но, если потребуется, он не будет хранить себя во что бы то ни стало, он поступится многими своими интересами, чтобы не поступиться душой: он, наш народ, есть шахтер Стаханов и электромонтер Павел Корчагин, он — бригадир всего передового, прогрессивного человечества, и постольку он и существует как советский народ; неодушевленное же этнографическое понятие нам не дорого.

В эпоху Пушкина не было такого народного, идейного, осмысленного родства людей; силы отдельного человека рассеивались в одиночестве, а не приумножались в воодушевленном соревновании и взаимопомощи с другими людьми, — и вот почему гениальный Пушкин доходил иногда до отчаяния, а внешне полумертвый Островский был счастливым. И в этом, так сказать, «частном» случае мы видим подтверждение, что историческое развитие не только обещает нам «свет впереди», как надеялся Дон–Кихот, но что этот свет мы можем уже видеть теперь в образе своего товарища и современника Островского–Корчагина.

Мы далеки от убеждения, что Корчагин есть готовый, идеальный образец нового человека, — эту вредную и пустую лесть первым отверг бы сам Н. Островский, потому что она затормозила бы дальнейшую работу по открытию и созданию образа социалистического человека.

Но мы уверены, что Павел Корчагин есть наиболее удавшаяся попытка (считая всю современную советскую и всемирную литературу) обрести наконец того человека, который, будучи воспитан революцией, превозмог в духовном качестве поколение своего века: на своей родине он стал примером для подражания всей молодежи, потому что советская молодежь воспитывается тою же революцией, и поэтому она, советская молодежь, и Корчагин — величины соизмеримые, а на Западе Корчагин служит лишь предметом удивления, но, что крайне жалко, о нем там до сих пор не имеют истинного представления, там его считают исключительным явлением, вроде святого подвижника. (Однако как раз для них, для зарубежного рабочего и демократического читателя, правильно понятый образ Павла Корчагина мог бы дать очень много, и Корчагин сумел бы помочь им преодолеть душевную тревогу, вызванную давлением фашистских сил; ведь достаточно понять, что образ Корчагина — «необратимый», — то есть Корчагин мог произойти только из материнской силы пролетарской революции и существовать только вместе с нею, — при капитализме Корчагин как духовный образ невозможен, а без Корчагиных ничего нельзя сделать на земле действительно серьезного и существенного; пусть несколько позже, но все равно западноевропейский демократический читатель обратится к помощи Островского–Корчагина, потому что западная художественная мысль, дезорганизуемая подготовкой к войне, снедаемая фашизмом, не в состоянии создать в ближайшем будущем что–либо равноценное Корчагину, что–либо столь же «питательное».)

И вот открываются страницы простого и наиболее человечного романа нашего времени… Много есть в советской литературе произведений, написанных искуснее, но нет ни одного более прекрасного, более отвечающего нужде народной души, чем «Как закалялась сталь». В этом романе обнаружился конечный результат долголетних, могучих усилий социалистической революции — новый, лучший человек: наиболее сложная и наиболее необходимая «продукция» советского народа, оправдывающая все его жертвы, всю его борьбу, труд и терпение. Ведь главное и высшее назначение советского народа как раз и заключается в том, чтобы рождать Корчагиных; любая женщина, обручившись с мужчиной, может родить ребенка, но лишь от народа зависит — будет ли этот ребенок в своей дальнейшей судьбе жалким существом или прекрасным человеком.

Уже с первых страниц романа мы входим в жизнь, в ощущение своего народа. Нам ничего еще не известно, но уже мы чувствуем те таинственные добрые и жестокие силы, которые постепенно образуют в мальчике Павке сердце будущего, высшего человека. Вот простодушная, очаровательная курносая костромичка Фрося, — она как старшая добрая сестра отнеслась к несчастному ребенку — рабочему Павке; она была необыкновенно трудолюбива, доверчива, весела и скромна, и все же ее обманули, осрамили, изувечили и бросили; если бы Фрося родилась немного позже, чтобы революция ее застала не изношенным, запуганным человеком, ее судьба была бы славной: при ее душе и при ее золотых руках Фрося могла бы стать тем, кем она только захотела. И в этом — для романа преходящем — образе мы угадываем глубокое внутреннее родство Фроси с Павлом Корчагиным: во Фросе тоже есть благородство трудящегося человека, но это благородство, вероятно, затоптали насмерть, прежде чем наступила пора для его применения и развития — революция. Вообще — с начала и до конца романа — Павел Корчагин окружен родственными по духу и по рабочей плоти людьми, и они являются источниками его растущего разума и будущего нравственного могущества; он уже никогда, до самой смерти, не покинет их рядов, не выйдет из строя борцов и работников. Благодаря этому тесному окружению родным народом главного героя романа, получается убедительное доказательство, что сам Павел Корчагин вовсе не является особой, исключительной и, следовательно, случайной личностью, — таким, как он, способны быть многие люди (в известной степени и Фрося подобна ему); больше того, в романе есть другие герои, равноценные Павлу Корчагину и даже превосходящие его, — иначе и быть не могло под пером столь благородного писателя, как Н. А. Островский. Ниже мы постараемся показать это читателю. Но рядом с Павлом Корчагиным и теми, кто живет с ним заодно, в романе изображена целая длинная серия врагов и паразитов народа, начиная с официантов станционного буфета, где начал работать Павка, и кончая троцкистами. «Сволочь проклятая! — думал он (Павел про официантов). — Вот Артем, слесарь первой руки, а получает сорок восемь рублей, а я — десять; они гребут в сутки столько — и за что? Поднесет — унесет. Пропивают и проигрывают. — Считал их Павка, так же как хозяев, чужими, враждебными. — Они здесь, подлюги, лакеями ходят, а жены да сыночки по городам живут, как богатые». Один из этих официантов обманул и опоганил Фросю: он ее продал офицеру на ночь, а деньги, без малого, все взял себе. Фрося ушла с работы, и мальчик заскучал по ней, но горе его и горе Фроси уже было накануне своего отмщения: вскоре Павел Корчагин, наряду с другими людьми, пойдет с оружием в руках против всех «официантов» и их хозяев, отчаяние народа перейдет в действие, в победу и в утешение.

Фрося ушла, стало печальней, но земля не была пустой. По–новому, не только как старшего брата, но и как друга–защитника, Павка узнает Артема, дочь каменотеса Галочку, затем Жухрая и многих других. Вот Булгаков, командир красногвардейского отряда; красногвардейцы оставляют город, но в крестьянском сарае остаются двадцать тысяч штук винтовок, дарить их немцам нельзя, их нужно сжечь. И Булгаков обсуждает: «Только поджигать–то опасно: сарай стоит на краю города, среди бедняцких дворов. Могут загореться крестьянские постройки». И оружие решено раздать населению. Война — войной, но добро и интересы бедняцкого народа превыше всего, и родина должна сохраниться неповрежденной. Этот эпизод из романа напоминает по духу некоторые пункты из нового устава Красной Армии — об уничтожении врага в том месте, откуда он явился, чтобы сберечь советскую землю неприкосновенной.

Павка, еще подросток по летам, но уже полноправный участник общей серьезной и трудной жизни бедняков, с детства окружен превосходными, очень часто героическими людьми своего класса. И эти люди пролетарского класса явились отцом и матерью, коллективным воспитателем Павла Корчагина, ибо как бы ни была хороша и благородна по своим возможностям натура пролетарского мальчика, эта натура не может вырасти в истинного, возвышенного человека, если она не будет воодушевлена другими людьми и революционным действием. И не надо думать, что человеческая, прогрессивная сила пролетарских людей не производит впечатления на другие классы общества. — В романе есть несколько эпизодов, касающихся Тони Тумановой, девушки из зажиточного класса. Сначала Павел ее интересует лишь как умелый, храбрый драчун, но вскоре она замечает в Павле иное, более драгоценное качество — и увлекается юношей. «Сколько в нем огня и упорства! — думала Тоня. — И он совсем не такой грубиян, как мне казалось… Его можно приручить, и это будет интересная дружба». Приручить Павла не удалось, но сама Тоня была покорена им. И хотя эти эпизоды даются в романе как зарождение первой человеческой любви, значение их, однако, не в прелести любви, а в нечаянной и непреднамеренной победе молодого кочегара надо всеми буржуазными юношами, окружавшими буржуазную девушку Тоню. И эта победа обоснована исключительно внутренними, человеческими качествами Павла Корчагина, объективно оцененными Тоней. Здесь почти во всю силу сказался огромный такт и объективность самого Островского как писателя. Именно чаще и скорее всего влиянию человечной силы пролетариата поддаются из других классов неудачники, обиженные, особо одаренные или люди, не защищенные привычками и обычаями, не успевшие укорениться на свете и в обществе; к последним принадлежит и девушка Тоня. Женщина чаще и точнее видит преимущество одного человека перед другим, потому что если она даже не труженица, то она хоть роженица, и уже одним этим она стоит ближе к действительности, к истине и тягости жизни, чем ее супруг, какой–нибудь чистый буржуа, паразит–наслажденец… Однако люди, подобные Павлу Корчагину, даже за обычное счастье человеческой молодости платят двойной и тройной ценой, — их жизнь никогда никого не умаляет и не истощает. Когда Павлу понравилась Тоня, ему понадобилось чище одеваться, постричь волосы и прочее, то есть потребовались деньги; но у него есть мать, а брат, Артем, к тому же был в отсутствии и семье не помогал: любовь Павла, следовательно, может пойти за счет матери, за счет ухудшения условий ее существования. Тогда Павел находит самый простой выход — он берется за добавочную работу на лесопилке; днем он работает раскладчиком досок, а ночью — на электростанции. Он трудится почти круглые сутки, до изнеможения, потому что ему нужно приодеться ради Тони, но этот лишний расход не должен отозваться на жизни матери. И вот Павел приносит матери получку: «Отдавая их (деньги), он смущенно потоптался и наконец попросил: — Знаешь, мама, купи мне сатинетовую рубашку, синюю, — помнишь, как у меня в прошлом году была. На это половина денег пойдет, а я еще заработаю, не бойся, а то у меня вот эта уже старая, — оправдывался он, как бы извиняясь за свою просьбу».

Как бы извиняясь за свою просьбу, — повторим мы, потому что в таких вещах, как личное счастье, надо быть чрезвычайно осторожным, иначе незаметно можно принести горе многим близким: личное любовное счастье почти всегда уединяет человека, делает его небрежным и равнодушным ко всему, что непосредственно не касается источника его счастья; ведь та энергия внимания, которая прежде распространялась на многих людей, во время любви сосредоточивается лишь на одном человеке. Так бывает часто и обычно, но у Павла Корчагина так не было. Мы видим, как во время его любви к Тоне энергия его сердца не убыла в отношении прочих людей и его чувство не превратилось в эгоистический центр мира. Именно во время своей любви к Тоне Павел Корчагин отбивает Жухрая у белогвардейцев и впервые попадает под смерть; любовь у Павла Корчагина, следовательно, сочеталась с самым человечным и общественным поведением, а вовсе не с эгоизмом. Вместо того чтобы инстинктивно хранить себя для будущего любовного наслаждения, как делали почти все любовники мира до Корчагина, Павел подвел себя к гибели ради старшего товарища.

Но мы уже говорили выше, что Корчагин — не исключение в рабочем народе. Есть много людей (и их должно быть еще больше), подобных Павлу Корчагину. Вот атлет–кузнец Наум крошит головы петлюровцев, защищая свою жену от насилия — один против целой черной сотни. Вот мальчик Сережа Брузжак (столь же драгоценный человек, что и Корчагин–Островский). Для характеристики Сережи Брузжака достаточно привести один небольшой эпизод: «Взмахивая руками, в длиннополом, заплатанном сюртуке, без шапки, с помертвелым от ужаса лицом, задыхаясь, бежал старик–еврей. Сзади, быстро нагоняя, изогнувшись для удара, летел на сером коне петлюровец. Слыша цокот лошади за спиной, старик поднял руки, как бы защищаясь. Сережа рванулся на дорогу, бросился к лошади, загородил собой старика: — Не тронь, бандит, собака! — Не желая удерживать удара сабли, конник полоснул плашмя по юной белокурой головке». Последняя фраза, между прочим, есть шедевр литературного искусства: «Не желая удерживать удара сабли…» Это означает, что петлюровский бандит, в сущности, равнодушен, как мертвый, и мертвый желает убить живого. Отвратительна бывает жестокость диких врагов, но страшно нападение трупов. Однако трупы на свете долго не живут, но истинный человек может существовать даже в окружении трупов.

Крестьянская девушка Христина сидит в подвале вместе с Корчагиным. Павел попал в предсмертное заключение за освобождение Жухрая, а Христина за то, что ее брат Грицко стал красногвардейцем (а в сущности, потому, что она понравилась белому коменданту как женщина).

«Не спит он (Корчагин), мечется ночами. Жалко, ой, как жалко Христине его, но у нее свое горе: не может забыть она страшные слова коменданта: «Я с тобой завтра расправлюсь. Не хочешь со мной — в караулку пойдешь. Казаки не откажутся. Выбирай». «Ой, как тяжело и неоткуда пощады ждать!.. Ой, як на свити тяжко жити!»» — «Что он, Павел, мог сказать этой девчине?.. И, чтобы хоть чуть приласкать эту горем отравленную девушку, нежно по руке погладил. Рыданья девушки стихли… Не понял, когда крепко обняли руки и притянули к себе. — Слухай, голубе, — шепчут горячие губы, — мени все равно пропадать: як не офицер, так те замучат. Бери мене, хлопчику милый, щоб не та собака дивочисть забрала. — Что ты говоришь, Христина? (произносит Павел). Но крепкие руки не отпускали… Вдруг вспомнилась Тоня. «Как можно было ее забыть?.. Чудные, родные глаза». Хватило сил оторваться… Руки Христины нашли его. — Чего же ты? — Сколько чувства в этом вопросе!.. — Я не могу, Христина… — Днем пришел комендант, и казаки увели Христину. Она попрощалась глазами с Павлом. В них был укор».

Мы понимаем, что верность к любимой девушке имеет большую ценность. Но разве в данном случае дело походило на измену по отношению к Тоне или на что–либо подобное? Ведь этот эпизод происходит в белогвардейской тюрьме, накануне казни, расправы, насилия, и здесь действуют люди, отравленные горем… И Павел Корчагин действительно изменил — не только Тоне, но и всем нам, всему человечному в людях, отказавшись прийти на помощь Христине. (Пусть эта помощь должна выразиться в чувственной форме — здесь дело не в наслаждении, а именно в помощи друг другу беспомощными, в самозащите жизни, обездоленной и обреченной; здесь нас Островский довел до наиболее глубокого открытия человеческой души, но этого открытия он не свершил, заставив Павла Корчагина поступить обычно–благородным способом, а это «обычно–благородное» в данном случае превратилось в свою противоположность.)

Христина показала себя человеком не только равноценным Корчагину, но способной и превозмочь его в своей душевной силе. На прощанье она только посмотрела на Павла с укором. В положении узников трудно помочь друг другу, а Христина хотела помочь себе и Корчагину тем, что и на вольной свободе не даром лежит. Мы ведь не можем помочь друг другу чем–нибудь непосредственно драгоценным, не касаясь тела друг друга, не даря пищи или обычных вещей. «Высшее» может быть произведено лишь из «низшего». Христина это понимала точно, а Корчагин в данном событии романа этого не понял, — и девушка досталась на поругание врагу, который отравил и разрушил ее душу, возможно, окончательно. Какое жалкое, ничтожное и лживое слово «измена» в применении к Христине и к тем обстоятельствам, при которых Христина предлагала Корчагину свое девичество!..

Мы должны быть навсегда благодарны Островскому за создание этого образа простой крестьянской девушки, сестры красногвардейца. Но мы не понимаем, почему автор написал Христину за счет некоторого снижения образа своего главного героя. По ходу действия и по его смыслу этого вовсе не требовалось, наоборот — для Корчагина естественней было бы поступить иначе, чем он поступил, и тогда бы Павел приобрел себе новую этическую силу там, где он, по воле автора, ее на время утратил. Нам кажется, что здесь повинны редакторы романа; они должны были заметить ошибку в одной из наиболее глубоких и блестящих глав романа; хотя, быть может, они, редакторы, эту ошибку и «организовали», путем восторга вместо критики, посредством «благородства» вместо помощи. Как жаль, что особое, так сказать, душевное соревнование двух лучших представителей народа — Павла и Христины — кончилось явным превосходством Христины, тогда как это соревнование можно было окончить взаимным ростом и победой обоих.

И Христину увели, Фроси давно нет, уже много мертвых, потерянных и забытых, а несчастными, отравленными вечной печалью были почти все люди — и Павел Корчагин мчится с красноармейской саблей по равнинам и слободам Украины на одноухом Гнедке, чтобы навсегда истребить врага нового, бедняцкого и великого человеческого рода. Нет другого выхода из страшной, губительной судьбы, кроме смерти всех, несущих нам смерть. И Павел с оружием в руках, сквозь тело врага, пробивается к будущему, к вечному миру и свету. Этот мир и свет не есть лишь надежда, они уже реально существуют внутри его самого, Корчагина, и его товарищей, — для счастья достаточно будет, если удастся отбить навеки те черные, злодейские руки, которые тушат свет и нарушают мир. Но самое дорогое в борьбе — это сохранить друг друга, потому что социализм в гражданскую войну весь еще в возможности, а возможность эта находится в людях.

Когда убили начдива Летунова, старшего товарища, учителя смелости, «дикая ярость охватила Павла. Полоснув тупым концом сабли измученного, с окровавленными удилами Гнедка, помчал в самую гущу схватки. — Руби гадов! Руби их! Бей польскую шляхту! Летунова убили! — И сослепа, не видя жертвы, рубанул фигуру в зеленом мундире. Охваченные безумной злобой за смерть начдива, эскадронцы изрубили взвод легионеров». Здесь слова «дикая ярость» или «охваченные безумной злобой» неточно передают действительность. На самом деле речь идет о другом — об одном из самых священных качеств Павла Корчагина и его многих товарищей. В конце романа есть характеристика Павла, данная Цека комсомола Украины; там сказано, между прочим, — «в исключительно редких случаях вспыльчив до потери самообладания. Виной этому — тяжелое поражение нервной системы». Последнее — о поражении нервов — неверно: Корчагин был «вспыльчив» много раз и до поражения нервной системы.

Речь идет вот о чем. Бывают такие факты и события, когда человек действительно теряет ощущение самого себя, словно жизнь на время оставляет его. Смертельный враг, жестокость в отношении невинного, увеченье ребенка или женщины — мало ли что может быть таким фактом, который вызовет в свидетеле то самое священное состояние, когда собственная жизнь вдруг не оставит в нем ни единого личного чувства; весь человек в это время точно переходит изнутри вовне: в действие борьбы, в сокрушение зла и противника, в победу. Человек экономит свою природу, он выключает даже свое сознание, чтобы превратить его в силу внешнего удара или поступка, — так мы спим, не помня себя, чтобы приобрести лучшую силу сознания наутро. Но нельзя сказать, что чувство и самообладание, оставив нас на время борьбы, превратили тем самым нас в пустых или ничтожных существ; нет, человек исполняется тем легким вдохновением, которое все целиком переходит в жизненное творчество добра, не оставляя впоследствии в нас даже следов могущественного напряжения, которое на самом деле имело место. Эту священную черту характера Павла Корчагина назвать «яростной злобой» или потерей самообладания можно лишь очень условно. Это нечто другое, и в наше время такое состояние людей не редкость, но вызывается оно уже иными причинами, чем в эпоху гражданской войны, например — социалистическим соревнованием, необходимостью подвига, любовью к родине, и называется оно героизмом.

Окончилась гражданская война. Вернулся домой Павел, вернулся его брат Артем. «Что же вы делать теперь будете?» — спросила их мать.

«Опять за подшипники примемся, мамаша! — ответил Артем». Не для личной карьеры или славы проделал рабочий человек гражданскую войну, но для того чтобы ходили на подшипниках паровозы, вагоны или тракторы, чтобы можно было пахать землю, сеять мирный хлеб и ездить в путешествия или друг к другу в гости.

Жизнь постепенно была повернута на мир, на труд и на социализм. Павел встречает Риту Устинович, созерцательную девушку–комсомолку, которая, однако, способна на любой труд и на любой подвиг, не превращаясь при этом в подвижницу и ни в чем не поступаясь как трогательная женщина. И еще раз, в последний, Корчагин встречает Тоню Туманову; она замужем за инженером–путейцем, она стала дамой, ее жизнь теперь точно остановилась. Они стоят друг против друга. Корчагин в оборванной одежде, он с лопатой и наганом, в одной калоше на обмороженной ноге, а Тоня в пышной шубке, эффектная женщина. «Неужели ты у власти не заслужил лучшего, чем рыться в земле?» — спрашивает она его. «Как это неудачно у тебя жизнь сложилась», — констатирует далее Тоня, не понимая, что перед ней находится один из лучших людей на земле. И они расстались навсегда.

Павел в это время работал на постройке подъездной ветки к лесоразработкам, чтобы можно было вывезти оттуда дрова и согреть мерзнущий город. Глава романа о постройке лесной узкоколейки — лучшее, что есть в советской литературе о социалистическом труде и героизме советской молодежи. Там, на постройке подъездного пути, и закалялась молодая сталь большевизма и росли люди, которым нет и не может быть цены. Это было ведь одно из первых строительств в советской стране, но во многом оно стало прообразом всех будущих гигантских построек. Написана глава о строительстве таким образом, что она является одним из самых высоких произведений человеческого духа нашего времени, — не в смысле литературного уменья, а в смысле существа дела, в смысле открытия внутренней механики создания нового человеческого общества. Еще в свернутом, так сказать, виде, но уже как действующие, активные силы в Павле Корчагине и в его товарищах (и в Рите Устинович) уже существуют те начала, которые в будущем времени создадут Стаханова, Кривоноса, Демченко, Котельникова, Нину Камневу — весь цвет позднейшего социализма. «Еще далеко до рассвета Корчагин тихо, никого не будя, поднялся и, едва передвигая одеревеневшие на холодном полу ноги, направился в кухню. Вскипятив в баке воду для чая, вернулся и разбудил всю свою группу». «Видал, Митяй, — сказал Панкратов, — Павка свою братву чуть свет на ноги поднял. Поди, саженей десять уже проложили. Ребята говорят, что он своих из главмастерских так навинтил, что те решили двадцать пятого закончить свой участок. Щелкнуть хочет он нас всех по носу. Но это, я извиняюсь, мы еще посмотрим!» Так началось соревнование труда в Боярках. Рита пишет в своем дневнике: «20 декабря. Полоса вьюг. Снег и ветер. Боярцы были почти у цели, но морозы и вьюга остановили их. Утопают в снегу. Рыть мерзлую землю трудно… Токарев сообщает: на стройке появился тиф, трое заболело».

Но в Боярке люди одинокими не оставлены. Руководители города, такие большевики, как Жухрай и другие, заботятся о них из последнего, комсомолки и советские женщины болеют о них сердцем и шьют им теплую одежду.

«Заветные дрова уже близки, но к ним продвигались томительно медленно: каждый день тиф вырывал десятки нужных рук.

Шатаясь, как пьяный, на подгибающихся ногах, возвращался к станции Корчагин. Он уже давно ходил с повышенной температурой, но сегодня охвативший его жар чувствовался сильнее обычного.

Брюшной тиф, обескровивший отряд, подобрался и к Павке. Но крепкое его тело сопротивлялось, и пять дней он находил силы подниматься с устланного соломой бетонного пола и идти вместе со всеми на работу».

Но — «тиф не убил Корчагина. Павел перевалил четвертый раз смертный рубеж». Еще не знал тогда Корчагин, сколько раз ему впоследствии придется преодолевать смертные рубежи, а плясал он в жизни всего три раза, больше не успел.

Немедленно после выздоровления, даже еще не оправившись окончательно, Павел вновь возвращается электромонтером в мастерские, снова в строй рабочего класса.

В губкоме комсомола и в комсомольской организации мастерских Корчагин встречает Туфту и Цветаева, людей совсем иного склада, чем Корчагин, людей, которые не способны «терять самообладание» ни на войне, ни в труде, ни в подвиге, но которые первыми окунают свою большую ложку в горшок с еще негустой пищей, заработанной народом, — будущих троцкистов, врагов народа. И здесь, в мастерских, Павел работает до самозабвения — не только отверткой и шлямбуром электромонтера, но и душой большевика…

После мастерских Корчагин работает в пограничном районе, и всюду, где бы он ни был, вокруг него оживают, подымаются настоящие люди, смиряются ничтожные и падают враги. Та высшая, одушевленная сила, которой одарен сам Корчагин, всегда соединена с действительностью, душа его не таится в темноте его существа, но действует и сама беспрерывно усиливается среди людей и революции.

Будучи органически рабочим человеком, Корчагин, где бы он ни был, постоянно тоскует по своей железнодорожной родине. Однажды он попадает к брату Артему в депо и «жадно втянул носом угольный дым… Сколько месяцев не слышал паровозного крика, и как моряка волнует бирюзовая синь бескрайнего моря каждый раз после долгой разлуки, так и сейчас кочегара и монтера звала к себе родная стихия».

Так кто же такой был Корчагин–Островский? — Его любили все женщины, которые живут и проходят в романе, его полюбил теперь весь наш советский народ, к нему обратятся за помощью и другие народы, когда узнают его. Он был самым нежным, мужественным и верным сыном рабочего народа. И в наши годы, когда фашизм стремится отравить весь мир ложью, шпионажем, предательством, разобщить людей в одиночестве, чтобы обессилить и поработить их, чтобы навсегда был «слезами залит мир безбрежный», — в наши решающие годы Корчагин есть доказательство, что жизнь священна и неугасима, что заря прогресса человечества еще только занимается на небосклоне истории и не следует утренние длинные тени принимать за сумерки ночи. Мы еще не знаем всего, что скрыто в нашем человеческом существе, и Корчагин открыл нам тайну нашей силы. Мы помним, как это было. — Когда у Корчагина–Островского умерло почти все его тело, он не сдал своей жизни — он превратил ее в счастливый дух и в действие литературного гения и остался работником, не поддавшись отчаянию гибели. И с «малым телом», оказалось, можно исполнить большую жизнь. Ведь если нельзя жить своим телом, если оно разбито, изувечено борьбой за освобождение рабочего класса, то надо, и оказалось, что — можно, превратиться даже в дух, но жизни никогда не сдавать, иначе она достанется врагу.

Литературный секретарь говорит Корчагину: «Чего вы хмуритесь, товарищ Корчагин? Ведь написано же хорошо!» — «Нет, Галя, плохо», — отвечает Корчагин.

Написано хорошо, товарищ Островский. И мы вам навеки благодарны, что вы жили вместе с нами на свете, потому что, если бы вас не существовало, мы все, ваши читатели, были бы хуже, чем мы есть.

Островский в своей первой книге, проследив развитие нового социалистического человека, сумел найти самые существенные, определяющие его черты. Он увидел и наиболее яркие черты, отличающие людей, иногда даже с виду революционных, но всеми корнями своей психологии, своего метода мышления вросших в буржуазное свинство.

Островский увидел их потому, что обладал даром художественного мышления о действительности. Это было именно художественное мышление: Островский, как всякий подлинный писатель, не довольствовался более или менее искусным и увлекательным изложением фактов и мыслей, известных и без него. Островский был писателем. Поэтому, несмотря на то, что для своего первого произведения он использовал действительно очень много автобиографического материала, его дальнейшая писательская судьба не вызывала опасений. Он не рисковал остаться автором единственной книги.

Своей второй книги — «Рожденные бурей» — Островский не успел закончить. В свет вышла только первая ее часть. Но эта первая часть с полной непреложностью подтверждает мнение о его большом таланте, о большой самостоятельности его художественного мышления.

Роман «Рожденные бурей» уже ничего общего с биографией Островского (или Павла Корчагина) не имеет. Его герои: Раймонд Раевский, Андрий Птаха, чех Леон Пшеничек — нисколько не похожи на Павла Корчагина. Эту книгу объединяет с книгой «Как закалялась сталь» только общая идея обоих произведений — та идея, что социалистический рабочий класс является носителем всего самого высокого, самого благородного, чего добилось человечество в процессе многовекового развития.

Время и место действия романа — восемнадцатый год в маленьком городишке на границе Польши и Украины. Немецкая оккупация сменяется господством «отечественных» польских помещиков и капиталистов.

Положение, изображенное в романе, не всякому будет понятно, если мы не напомним, что польский рабочий класс, имевший за собой многолетние традиции революционной борьбы, за время империалистической войны был почти полностью обескровлен. Огромное количество кадровых рабочих увели на фронт, перебили, искалечили. Но этого мало. При наступлении немцев на так называемое Царство Польское русское правительство эвакуировало оттуда вглубь России целые заводы со всеми рабочими. Поэтому образовавшаяся в 1918 г. из слияния двух интернационалистических социал–демократических организаций Коммунистическая партия Польши должна была многое начинать сначала, в значительной степени иметь дело с сырым, неподготовленным людским материалом.

По ходу романа в это тяжелое время в местечко возвращается после долгих лет отсутствия старый партиец Сигизмунд Раевский, прошедший революцию 1905 г., побывавшей в царской каторге, принимавший участие в Октябрьской революции. Разыскивая и объединяя уцелевших старых рабочих, разъединенных и рассеянных, он в то же время упорно трудится над собиранием рабочей молодежи, неопытной, не имеющей понятия об организации, совсем не разбирающейся в обстановке, но инстинктивно ищущей возможности приложить свои силы к делу освобождения, выступить против царящего гнета.

Первый представитель этой молодежи — это его сын, Раймонд Раевский, оставленный им ребенком, теперь восемнадцатилетний юноша. Конечно, его нельзя считать вполне типичным для той, совершенно еще сырой рабочей молодежи, о которой говорилось выше. Не будучи политически сознательным, он — из рассказов матери о судьбе отца, из всей обстановки своего детства — впитал не только чувство бессознательного протеста, но итрадициипротеста, презрения к врагу, рыцарственной, революционной гордости. На этом мальчике, благодаря воспринятым от родителей традициям борьбы, меньше родимых пятен капиталистического общества, чем на его сверстниках; кроме того, он раньше развился, он серьезнее и задумчивее их.

Раймонд Раевский случайно сталкивается с семьей польского аристократа графа Могельницкого. Это — столкновение между тупой надменностью, в которую переродилась былая гордость у потомков воинственных рыцарей, и благородной, мужественной гордостью рабочего, который поступает как подлинный рыцарь. Островский сумел очень тонко подчеркнуть эту противоположность, введя в повествование графиню Людвигу Могельницкую.

Людвига Могельницкая — молодая женщина, полностью изолированная от действительной жизни. Все свои взгляды она усвоила из польской классической, романтической и шляхетски–демократичной литературы. Аристократ в ее представлении — прежде всего рыцарь, человек чести, воплощение мужества и прямодушия. Людвига полна жалости и традиционного сочувствия к «малым сим», которые, конечно, по ее взглядам, всех этих свойств лишены.

Но наступает время борьбы, и на каждом шагу Людвига убеждается, как предательски и трусливо действует ее муж, возглавляющий в районе формирование польской армии, какими мелкими, своекорыстными побуждениями движимы все окружающие ее помещики, — и как самоотверженно борются, как рыцарски поступают их, глубоко чуждые и непонятные ей, противники. Грубость, неделикатность, отсутствие понятия о чести, все то, что она приписывала «простонародью», все это оказалось свойствами борющейся за свои имения и привилегии аристократии, братающейся в борьбе со столь ими недавно презираемой неотесанной и некультурной буржуазией. Все свойства, которые она считала исключительной принадлежностью дворянства, на каждом шагу проявляют представители «этих жалких пролетариев».

Во время одного из товарищеских обсуждений «Рожденных бурей» некоторые критики находили, что Людвига слишком благородна, выражали опасение, что Островский, вопреки реализму, собирается привести ее чуть ли не в коммунистическую партию. Нечего и говорить, что Островский, всегда ищущий в своих произведения только жизненной правды, и в мыслях не имел ничего подобного.

Бессильная честность Людвиги, ее попытка противопоставить историческую романтику действительности, весь образ Людвиги только подчеркивают вырождение и подлость господствующих классов. Трагедия Людвиги состоит в том, что она, преданная традициям аристократизма, любящая легенды об аристократии, ищет их в современности. Между тем господствующие классы давно уже отказались от «принципа доблести, мужества, чести», которые когда–то выдвигали в период своего подъема. Единственным наследником всего, чего добилось человечество в лице лучших представителей дворянства и буржуазии, является рабочий класс, от которого Людвига бесконечно далека. Культура перешла в руки рабочего класса, но трудящаяся часть человечества не просто унаследовала ее; последовательно проводя в жизнь те принципы, которые существовали прежде, как идеал, она очищает их от шелухи собственнического мира и сообщает им сияние подлинной человечности.

Таковы выводы, которые вытекают из столкновения Раймонда Раевского с представителями польского дворянства и буржуазии.

Раймонд, однако, не может, благодаря особенностям своей биографии, считаться типичным представителем рабочей молодежи. Зато таким типичным представителем, полным огромного, совершенно неосознанного благородства, является неотразимо привлекательная фигура задорного рабочего парнишки, Андрия Птахи. В момент своего первого появления в романе (совпадающий с захватом власти в местечке новым польским правительством) он совершенно еще темный мальчик, полный жизнерадостных молодых сил, но не знающий, куда приложить их, готовый на любую авантюру. Вот сцена его встречи с Раймондом:

«Раймонд следил за подходившим к будке парнем. Тот шел прямо по насыпи. Ветер доносил отрывки песни:

Ты навек моя кохана,

Смерть одна разлучит нас!

Было холодно, но ватная куртка на парне широко распахнута. Он, видимо, был в прекрасном настроении. Рыжая шапчонка сдвинута на самую макушку. Волнистый чуб цвета спелой ржи отдан ветру на забаву. Парень шел, заложив руки в карманы, и с увлечением пел.

Раймонд узнал его. Это был — Андрий Птаха, кочегар из котельной сахарного завода. Теперь Раймонда тревожило лишь одно — куда шел Птаха. Если в село, то он пойдет через переезд, направо. Вот он на переезде… Нет, повернул сюда! Ясно, идет к водокачке! Больше некуда. Раймонд оставил свой пост.

— Эй, Андрюша!

Птаха обернулся, удивленно посмотрел на неизвестно откуда взявшегося Раймонда и пошел ему навстречу.

— Ты куда, Андрий?

— Я к Григорию Михайловичу. Вон, внизу его домишко.

— А что ты там делать будешь?

— Делать? Хм… да все одно и то же. Птичка у него есть занятная… Так вот я всегда по воскресениям хожу ее слушать. Хорошо поет! — лукаво улыбаясь, ответил Птаха и крепко сжал Раймонду руку. — А ты чего здесь?

— Я? Так… Случайно забрел. Никогда не был в этих местах… захотел поглядеть, — засмеялся Раймонд. Птаха перестал улыбаться. Серые отважные глаза его недоверчиво смерили Раймонда. Он рывком нахлобучил шапку до самых бровей.

— Захотел поглядеть? Видал я таких рябчиков! — И, сердито насупившись, добавил: — Лучше будет тебе другое место выбрать. Здесь уж смотрено, понял?

— Ничего не понял!

— Ну, тогда не обойдется без драки!

— Драться? Из–за чего? Похоже, что ты выпил сегодня…

Но Птаха с недвусмысленным намерением вынул руку из кармана.

— Ты что придуриваешься? Думаешь, ваша власть теперь, так Ваньку ломать можете? Плевать я хотел на все это! А вот начну штукатурить, тогда узнаешь, как с хохлами связываться. И приказ тебе не поможет! — угрожающе произнес Андрий.

— Брось, Андрий! Какая власть? Какой приказ? Если тебе охота подраться, поищи себе кого–нибудь другого, — ответил Раймонд, которому стало надоедать поведение Андрия.

— Что, законтрапарил? Знает кошка, чье мясо съела! Все вы полячишки на один манер: сверху — шелк, а в брюхе — щелк! Привыкли ездить на хохлах, как на ослах.

Раймонд шагнул к нему. С трудом сдерживая себя, тихо проговорил:

— Если бы ты не был пьян, то я за такие слова поломал бы тебе ребра… Пристал, как злая собака! А я тебя еще за порядочного парня считал… За что ты весь польский народ оскорбляешь? Какой на мне шелк? На чьей я спине езжу? Эх, ты, бревно!»

Андрий настолько еще не определил свое отношение к миру, что вражду к польским помещикам и буржуазии переносит на рабочего поляка, немедленно заподозривая в нем намерение соблазнить девушку, которую сам Андрий любит. Только сдержанность Раймонда предупреждает драку. Андрий производит впечатление парня даже с некоторой склонностью к хулиганству. Но через минуту мы убеждаемся, что его агрессивные манеры — просто бессознательное подражание распространенным манерам и обычаям, тольковнешняягрубоватость. Стоит ему подойти к Олесе — девушке, в которую он влюблен, — как вся наигранная манера держать себя с него слетает. Он становится мягок и уступчив, робеет, боится чем то ни было задеть это веселое и милое существо.

В задорном парне мы внезапно видим тонкую деликатность Павла Корчагина, его уважение к человеку.

Показывая совершенно различные, ярко индивидуальные образы молодых рабочих, Николай Островский показывает общие черты их психологической структуры, — те черты, которые способствуют развитию из них людей чистых и мужественных, страстных и сдержанных, неумолимых к врагу и полных нежности ко всякому настоящему или возможному товарищу по борьбе.

Николай Островский показывает тип юноши, существующий в действительности, представляющий собой человеческий базис, фундамент, на который опирается социалистический строй, но почти совершенно не отразившийся до сих пор в литературе.

Гораздо чаще можно встретить тип «жизнерадостного», совершенно бесшабашного молодого человека, отличающегося редкой бестактностью, грубостью; такой юнец внезапно становится героем гражданской войны или энтузиастом–изобретателем, психологически не меняясь при этом ни на волос. Надо сказать прямо: такой «герой» ничего общего с действительным развитием социалистического человека не имеет. Этот тип не думающего, почти ничего не чувствующего, но почему–то страшно «ортодоксального» молодого человека, по существу говоря, представляет собой подстановку буржуазного юнца на место подлинного рабочего героя, пропагандирование и романтизацию как раз тех внедренных в рабочий класс буржуазным обществом черт, от которых рабочий класс освобождается, как от несвойственных ему и чуждых. В литературе (в особенности в стихах наших молодых поэтов) это явление частое.

В этом отношении Николай Островский представляет собой редкое исключение, одну из первых ласточек. Его Андрий Птаха, задорный по отношению ко всему, что пахнет агрессивностью, подавлением личности, и застенчивый, мягкий, готовый на уступки и самоотвержение ради любого хорошего человека, — это живой тип такого рабочего подростка, из которого, при благоприятных условиях, может выработаться подлинный рабочий–герой.

Очень интересна сцена, когда Андрий, вместе с Раймондом и Олесей, присутствует при случайном освобождении из тюрьмы Леона Пшеничека, своего будущего друга. Андрий возбужден прогулкой по насторожившемуся местечку, обществом Олеси, своей завязывающейся дружбой с Раймондом. Он только что из озорства разоружил немецкого полицейского, тут же в честь примирения подарил добытый револьвер Раймонду. В Андрии бушует энергия, он горит желанием ввязаться в новую авантюру и первым делом начинает задирать Пшеничека, тоже возбужденного неожиданным освобождением.

«Освобожденных засыпали вопросами, окружив тесным кольцом, но никто ничего толком не знал. Когда из ворот выбежал молодой парень в пекарском платье, его сейчас же обступили:

— Ты что, тоже сидел?

— Да!

— Значит, всех освобождают? — спросил его Раймонд.

— Ну да, всех! Одних жуликов только… а которые честные, так тех еще на один замок.

— Выходит, ты — жулик? Раймонд, береги карманы! А то у него — один момент, и ваших нет!

Пшеничек яростно повернулся к Андрию.

— Ты сказал, что я жулик? Сакраменска потвора!

— Сам назвался! — крикнул ему Андрий, готовясь к потасовке».

Но потасовки не произошло, так как в это время Пшеничека — за его слова о том, что польские власти выпускают на свободу только жуликов, — ткнул палкой какой–то буржуа. Тут боевой задор Андрия моментально обратился в другую сторону. Он выхватил у буржуа палку, сбил с него котелок и погнался за ним для дальнейших «мероприятий».

Так возникло взаимное доверие, дружба трех юношей. Так получила верное направление заложенная в Андрии революционная энергия, которая до сих пор выражалась в потасовках именно потому, что он не знал, куда ее применить. Предложение Раймонда вступить в Коммунистический союз молодежи, о котором Андрий, как и о коммунизме, вообще до сих пор ничего не слышал, он встречает как предложение давно искомого выхода.

«- Раймонд, я ж сказал! Могила! Я сам не раз думал: да неужели же не найдется такой народ, чтобы правду на свете установил? А тут оно, выходит, что есть.

— А может, ты раздумаешь? Так завтра скажешь.

— Я? Да чтоб мне лопнуть на этом самом месте, если я на попятную! Эх, Раймонд, не понимаешь ты моего характеру! Так, думаешь, горлодер… А ведь и у меня тоже сердце по настоящей жизни скучает…»

Только этот легкий толчок и нужен был Андрию, чтобы его отвага, его инстинктивное чувство солидарности, бессознательное стремление к «настоящей жизни» для всех, ненависть к гнету превратились в сознательную революционность, вспыхнули огнем героизма и самоотверженности.

Следующий его смелый поступок представлял собой уже не просто отважную выходку мальчика, ищущего приложения для своей энергии, а сознательный акт героизма, страстный протест борца. Мы не можем не привести еще одной выдержки, рисующей сцену, где подлинный характер Андрия проявляется во всей полноте. Это сцена, когда Андрий в котельной узнает об убийстве легионерами рабочего:

«Андрий кидал в топку последнюю порцию угля. Стрелка часов подходила к трем. Кочегары сменялись на десять минут раньше других.

— Слыхал, Андрюша, Глушко застрелили ляхи, — сказал, подходя к нему, его приятель, кочегар Дмитрусь.

В котельную входила новая смена, и Андрий уловил отрывистые фразы:

— А у ворот кутерьма начинается!

— Видал, охранники побежали туда?

За окном послышался выстрел. Кочегары переглянулись.

— Что там?

Несколько секунд все молча прислушивались, невольно ожидая следующих выстрелов. Андрий полез по лесенке на кожух котла. Наверху — три узких окна. Одно из них было открыто. Из него были видны заводские ворота. Там творилось что–то неладное. Вся площадь перед воротами запружена народом. Какой–то человек, взобравшись на ограду, что–то кричал в толпу. К воротам один за другим подбегали легионеры, охранявшие завод. Из соседнего машинного отделения в котельную вбежал младший механик, пан Струмил.

— Почему вы не даете гудка на смену? — кричал он изо всех сил. — Где Птаха? Давайте же гудок!

Видя, что никто не слушает, механик сам схватил кольцо, прикрепленное к канату, открывающему клапан гудка, и потянул его вниз.

Мощный рев ошеломил Андрия. Он забыл обо всем. Он видел только начинающуюся у ворот свалку и вдруг — этот рев.

Из всех дверей на заводской двор повалил народ.

Среди рабочих — половина женщин.

Андрий быстро спустился на пол.

Струмил отпустил кольцо. Рев смолк. Только теперь механик увидел Птаху.

— Где ты шлялся?

— Я в окно смотрел…

— А–а–а, в окно! Тогда получи расчет! Тебя нанимали для работы… Принимайтесь за дело! — крикнул Струмил кочегарам и выбежал в машинное отделение.

Андрий несколько секунд стоял неподвижно. Его захватила одна мысль. Он колебался, отстранял ее. Но она уже завладела его волей. Сердце его замерло, как перед прыжком с высоты. И уже в следующее мгновение он ринулся к двери, запер ее, положил ключ в карман. Затем вернулся к котлам, схватился за кольцо и повис на нем. Рев возобновился.

— Ты что, с ума сошел, Андрий! — кинулись кочегары к Птахе. — Хочешь, чтобы нас всех поувольняли?

Но Андрий не слушал их. Он продолжал тянуть кольцо вниз.

— Брось, Андрюшка! Повыгонят же всех, — взмолился Дмитрусь.

Андрий схватил свободной рукой тяжелый лом, которым разбивали уголь, и закричал в лицо Дмитрусю:

— Скажи хлопцам, чтобы тикали отсюда! Через запасную… Пущай говорят, что я ломом их дубасить стал…

Но его не было слышно. Тогда Андрий отпустил кольцо. Рев мгновенно стих. Ухватив обеими руками лом, сверкая глазами, весь черный от угольной пыли, он кричал товарищам:

— Выбегай через запасную! Ребята, по–дружески прошу — выбегай сейчас же!Ягудеть буду, чтобы народ поднять… Пущай меня одного мордуют… Выскакивай, хлопцы, а то вдарю ломом! Живей!

Он замахнулся. Кочегары гурьбой бросились к запасному выходу.

Андрий набросил железные крюки на дверь, засунул свой лом между дверными ручками и опять схватился за кольцо. Вновь, потрясая воздух, заревел гудок, прерывистый, страшный вестник несчастья. Он заставил всех в городе выбежать на улицы. Он вздыбил редкие волосы Баранкевича. Он заставил побледнеть Врону и бросил в дрожь Дзебека. В тюрьме напряженно прислушивались к этому реву. Из немецкого эшелона выскакивали солдаты и оглядывались вокруг. А гудок продолжал реветь…

В дверь котельной ломились охранники. Но окованная железом массивная дверь чуть вздрагивала под ударами их прикладов.

— Несите лестницу! Марш к окнам! Стреляй по нем, пся его мать! — кричал капрал охране.

Андрий узнал об опасности, лишь когда в окно грянул выстрел и пуля свистнула у его головы. Он невольно выпустил кольцо. Рев смолк. Спасаясь от нового выстрела, Андрий бросился к угольной яме.

Вытянув руки с карабином вперед, в окно втискивался легионер. Птаха метался в угольной яме, как пойманная мышь. Он чувствовал, что приходит конец его бунту. Его охватило отчаяние. Окно было узкое, и легионер с трудом продвинулся в него одним плечом. Сзади его подталкивали. Тогда Андрий схватил кусок антрацита и, рискуя быть убитым, выскочил из ямы. Размахнулся, с силой швырнул углем в окно и попал в лицо легионера. Тот взвыл. Лицо вмиг окровавилось. Он уронил карабин и повалился на руки державших его снизу охранников. Карабин лязгнул о цементный пол котельной. Вновь бабахнул выстрел. Андрий ошалел от радости. Он бомбардировал окно каменным углем. За окном послышались дикие ругательства. Люди с лестницы поспешно сползли на землю. Андрия охватило неистовство. Он отстегнул свой пояс и привязал им кольцо к регулятору давления. Гудок вновь зарычал. Уже не прерывисто, так как Птаха прикрепил ремень наглухо. Теперь руки Андрия были свободны. Боясь быть застигнутым врасплох, он непрерывно швырял углем в окно.

В пылу борьбы Птаха забыл, что в котельной есть еще два окна. Только когда из обоих нераскрытых окон вылетели стекла и со стен посыпалась штукатурка, Андрий с тоской понял, что с тремя окнами ему не справиться. Пули опять загнали его в угольную яму. В одном из окон появилось дуло карабина.

Андрий яростно швырнул туда камнем. Но выстрел из другого окна заставил его отпрянуть назад.

— Вот теперь и конец! — сказал Андрий и чуть не заплакал. Мужество покидало его.

Он сразу почувствовал тяжелую усталость. И, уже отказываясь от сопротивления, присел в углу ямы. Что–то больно ткнуло его в бок. Птаха невольно схватился за предмет, на который наткнулся. Это был наконечник пожарной кишки, которой кочегары пользовались для смачивания угля.

В усталом сознании что–то сверкнуло.

— A–а, вы думаете, что меня уже взяли, сволочи, панские души! Сейчас посмотрим! — кричал он, хотя его никто не слышал из–за сумасшедшего рева.

Андрий бешено крутил колесо, отводящее воду в шланги. Пар с пронзительным свистом вырывался из брандспойта. Вслед за ним хлынула горячая вода. Угольная яма наполнилась паром. Андрию нечем стало дышать. Дрожащими руками он схватил брандспойт и, обжигая пальцы, страдая от горячих водяных брызг, направил струю кипятка в котельную.

И уже не думая о том, что его могут убить, хлестнул струей по окнам. Он плясал, как дикарь, от радости, слушая, как взвыли за окнами. Теперь, сидя между котлами, он ворочал брандспойтом, не высовывая головы, и поливал окна кипятком.

Сердце его рвалось из груди. Вся котельная наполнилась паром. По полу лилась горячая вода. Андрий спасался от нее на подмуровке котла. Ему было душно. Жгло руки. Но сознание безвыходности заставляло его продолжать сопротивление.

Рев несся по городу».

Это бурное пробуждение классового самосознания в веселом мальчике было результатом не только стечения последних событий; оно подготовлено всем складом его характера. Андрий в этот момент остался самим собой, темпераментным, страстно реагирующим на окружающее, негодующим при всякой несправедливости юношей. Но то, что было уже в нем заложено, получило теперь новое развитие вследствие того, что он понял, куда следует направлять удары. Узнав о существовании партии, возглавляющей борьбу рабочего класса, он перестал чувствовать себя одиноким в протесте, почувствовал ответственность и за свои поступки, и за поведение товарищей по классу.

Известие об убийстве легионерами рабочего и неделю назад вызвало бы в нем не меньшее чувство негодования и протеста, желание чем–то ответить на панский террор. Но тогда он, быть может, разбил бы ночью окна в охране, запустил бы камнем в легионера. Сейчас он почувствовал необходимость обратиться с призывом ко всему рабочему классу. И он сделал это немедленно, в наиболее доступной ему и наиболее действующей на рабочих форме. Захваченный этим стремлением, Андрий позабыл о всех опасностях, не рассуждал, стоит ли в данном случае жертвовать жизнью. Стремление поднять народ, немедленно защитить человеческие права рабочих было сильнее всех остальных соображений.

К героическому поступку Андрия Птаху привело сознание того, что он — член борющегося класса, что он ответствен перед ним и за него. Это сознание пробуждено в нем Раймондом, партией. Но способность к героизму, способность к самопожертвованию была ему свойственна и раньше; сыном класса, призванного освободить человечество от гнета собственности, он был всегда.

Николай Островский и здесь разрешал основную проблему, поставленную им перед собой в книге «Как закалялась сталь». Он прослеживал путь рождения героев.

Книга «Рожденные бурей» осталась незаконченной. Но и то, что дано в первой, опубликованной ее части, с достаточной полнотой отразило основную мысль автора: мысль об огромном нравственном, творческом и производственном превосходстве подлинных представителей рабочего класса над представителями собственнического общества, идею непобедимости социалистического строя, покоящегося на этих преимуществах.

Произведения Островского учат огромному уважению к человеку, показывая неограниченные возможности, заключенные в трудящемся человеке, и условия их осуществления.

Нельзя не заметить, что правильное партийное понимание социалистического развития сообщило реализму Островского необычайную критическую силу. Образы врагов социализма в его произведениях далеки от столь распространенных в литературе условно–плакатных фигур негодяя, взяточника, развратника, вора, бюрократа. И в таких упрощенных изображениях бывают, конечно, правильные наблюдения; но они не даютруководства к действию,ибо негодяи лишь в редких случаях хвастаются своими поступками, они обычно их скрывают. Зная доведенные до предела образы негодяев в литературе, читатель все же не будет знать, как ему распознавать врага трудящихся в жизни, по отношению к какому типу людей надо быть осторожным. Николай Островский показывает обычно не готовых мерзавцев, а выясняет психологическую структуру, вырастающую на основе анархического буржуазного общества, и показывает те черты человека, которые, развиваясь, могут привести его в стан врагов социализма. Это дает его произведениям злободневность, ту злободневность, которая не привязана только к определенным, скоропреходящим явлениям, и сохраняется на долгие годы. Это делает произведения Островского орудием перестройки мира, ликвидации пережитков капитализма в сознании людей.

В обеих книгах Николая Островского массы увидели правдивое отражение родной им, любимой ими, постоянно меняющейся, развивающейся действительности строящегося социализма. Они нашли в них глубокие нравственные критерии для оценки людей и событий нашей эпохи. Именно эти свойства — свойства настоящего художника — надолго сделали произведения Островского любимыми книгами народа.

Нам могут указать, что, заканчивая оценку творчества писателя, мы ничего не сказали об имеющихся в его книгах стилистических и языковых ошибках, о неловких или бледных выражениях мысли, неточных описаниях. Такой упрек был бы правдив: об этой стороне творчества Островского сказать необходимо. Погрешности против литературного ремесла есть в обеих книгах Островского, и они настолько бросаются в глаза, что их без труда может указать любой даже не слишком наблюдательный критик, любой мало–мальски опытный писатель. Однако дело в том, чтонедостатки Островского общи всем неопытным художникам, но его достоинства свойственны только лучшим из лучших.Бросающаяся в глаза неопытность Николая Островского, несмотря на которую он правдиво, точно и полно отразил наиболее существенные стороны революционной действительности, только подчеркивает значительность его таланта.

Жизнь и творчество Николая Островского, огромная цельность его как человека и писателя, огромные результаты его жизненных трудов воочию показали, каким должен быть писатель социалистического общества, каким будет этот писатель.

Молодой Чернышевский писал, что не может создать ничего великого человек, который не принес бы величайшей чести человечеству и оставаясь в неизвестности.

Благородная жизнь Николая Островского принесла честь человечеству. Счастливые наши потомки, исследуя истоки социалистического искусства, с благодарностью вспомнят о далеком брате, отдавшем за их счастье все, что может отдать человек. Они не забудут о том, что искалеченный, ослепший, умирающий человек продолжал принимать участие в великой борьбе народов за свое будущее и написал свои подлинно социалистические произведения, сделав их орудием в этой борьбе.

В заключение нас интересует следующее. Если бы Николай Островский продолжал жить и работать, то каким бы он представлял себе образ будущего человека? Иначе говоря, продолжая и совершенствуя органические принципы своего творчества, каким бы в приблизительных очертаниях Николай Островский изобразил нам характер, идеологию и поведение будущего человека — героя того произведения, которое Николай Островский не успел, к нашему сожалению, написать.

Позволим себе развить это наше мысленное допущение, основываясь на лучших образах Островского, созданных в романах «Как закалялась сталь» и «Рожденные бурей».

Чувство (или мысль) достигает высшей ценности, когда оно переходит в предчувствие, то есть в предвидение и, так сказать, в пророчество будущего. Мы говорим здесь о том чувстве, посредством которого действует писатель–художник, истинный инженер, то есть производитель новых будущих человеческих душ. Всякое искреннее, серьезное человеческое чувство всегда имеет в себе и предчувствие: например, распространенное чувство любви между мужчиной и женщиной, по убеждению самих любящих, «вечно», но если эта любовь достаточно глубока, то она же бывает и «грустна», потому что в ней же самой находится предчувствие ее окончания, хотя бы путем смерти. Этот пример — между прочим. Мы хотим сказать следующее: в современной советской литературе есть много чувства, изобретательной силы, живописи, даже мысль есть, но в ней еще мало предчувствия в указанном выше смысле, — того предчувствия, того ощущения будущего мира, которое питает разум и резко влияет на психологию и поведение человека.

Несомненно, что образ будущего социалистического человека в некоторой зачаточной форме, а иногда и в достаточно развитой (например, тот же Павел Корчагин), существует уже сейчас, больше того — в скрытом и безвестном виде он существовал и в прошлом. Если бы дело обстояло иначе, то, во–первых, будущий, желательный нам, лучший человек вообще не мог бы произойти и, во–вторых, его нельзя было бы изобразить реалистическими средствами искусства (разве только мистическими, но искусство этих средств — пустое). Будущее находится в существующем, и чем более мы его, будущее, способны делать настоящим, тем будущее истиннее, действительнее, тем исторический прогресс совершается выгоднее и скорее.

Обратимся к тем фактам, когда характер будущего человека проявлялся и проявляется в своей открытой деятельности. (Не надо думать, что будущее есть нечто совершенно несвойственное прошлому; если думать таким образом, то нет предмета для рассуждения и нет самого вопроса о будущем образе человека.)

В 1935 году, в Хиве, мы слышали сообщение об одной курдинке по имени Карагёз (по–русски: черные глаза — Черноокая). Ей было двадцать лет, когда она вышла замуж за китайца и уехала с ним через Синьцзян в южный, советский Китай как жена мужа, потому что ее супруг был оттуда родом. Карагез, говорят, была нежна и хороша собою: в хивинском оазисе ее помнили многие люди, — помнили не за то, что она ушла с мужем в Китай, а за то, что она была доброй, доверчивой, постоянно взволнованной собственным тайным воодушевлением, — безмолвная, она походила на поющую, как говорил про нее знавший ее узбек в чайхане.

Карагез сильно любила свою мать, уже умершую, и особенно бабушку Фатьму, прожившую около ста лет, которую Карагез в живых вовсе не видела, но она хорошо знала ее по рассказам матери и стариков.

В Китае будто бы Карагез рассталась со своим мужем (что не в натуре Карагез и не в обычаях ее родины), служила нянею в приюте круглых сирот, оставшихся от красноармейцев, вышла снова замуж за многодетного вдовца и, по слухам, снова идет обратно на советскую родину — вместе с новым мужем, детьми, сиротами из приюта, стариками и старухами, со всеми бедняками того поселения, где жила Карагез, но она еще не дошла обратно — слишком далеко.

Душа ее движет ее жизнью, и Карагез действует без промедления, не себя приспосабливая к мужу, но его к себе.

Бабушка Карагез, уже давно умершая, была человеком столь же драгоценным, как и ее внучка. Она родилась, вероятно, в начале девятнадцатого века и была в молодости наложницей (женой и рабыней) у одного богатого туркмена Сеида из–под Красноводска. Некоторые данные о биографии бабушки Карагез, Фатьмы, мы нашли у капитана Н. Н. Муравьева (брата декабриста А. Н. Муравьева), путешествовавшего в Туркмению и Хиву. Вот что он пишет: «На передовом верблюде сидела курдинка (т. е. женщина из племени курдов) Фатьма, бывшая наложница отца Сеидова (Сеид — проводник Муравьева); она уже двенадцать лет была у него в неволе и, желая лучшей участи, просила хозяина своего продать ее в Хиву; но, получивши отказ, несчастная сия, подбежав к колодцу, сказала Сеиду, что, если он ее не продаст, то бросится в оный и что тогда за нее ни одного реала не получит. Отчаянный поступок сей заставил его согласиться на ее требование, и ее повезли. Что сия женщина переносила дорогой, почти невероятно; будучи едва прикрыта рубищем, она днем и ночью вела караван без сна и почти без пищи; на привалах же пасла, путала верблюдов и еще пекла в горячей золе хлеб для своих хозяев». О дальнейшей судьбе Фатьмы существует лишь устное предание. В Хиве она была продана баю и работала на него долгие годы до иссушения тела, пока ее не выкупил какой–то пришлый, пожилой курд, взяв ее второю женой. В поливной сезон Фатьме бай поручал самую тяжелую работу: она вращала тяжестью своего тела чигирь (водоподъемное колесо). Из Хивы Фатьма хотела уйти обратно под Красноводск: ее надежда, что в хивинском оазисе жизнь для рабыни будет немного легче, не оправдалась. Она много времени ожидала случая бежать из Хивы, но не знала куда. Фатьма хотела даже вернуться снова к Сеиду, однако его караван больше не пришел из Красноводска. Тогда Фатьма бежала из Хивы к Усть–Урту, на печальную и бесплодную возвышенность в северной части Кара–Кумов; там эта женщина жила некоторое время в земляной пещере, питаясь тем, что находила в природе готовым, преимущественно корнями камыша. Ее случайно нашли кочевые туркмены и почти насильно доставили в Хиву, потому что Фатьма была хотя и совершенно одинокой, ослабевшей, но не хотела снова знать рабство.

В Хиве ее наказали, стали мучить разрушающей, вечной работой, — однако Фатьма не переменилась; она опять глядела глазами вдаль, слушаясь лишь своего инстинкта жизни, которая должна быть свободной и счастливой. Вышедши замуж за курда, бывшего раба, Фатьма едва ли узнала облегчение своей доли, потому что бывший раб — худший господин. Но все же как человек большого и глубокого сердца Фатьма полюбила своего мужа — другого выхода у нее не было: ведь мир вокруг нее был тьмою и пустыней и жизнь некуда было больше истратить, кроме семьи. Солнце будущего социализма еще не взошло, согреться человеку можно было лишь у домашнего очага, у этого слабого тепла. Фатьма рожала мужу детей до старости, и когда уже не могла рожать — еще терпеливо жила многие годы, словно томясь и ожидая чего–то, а затем умерла.

В судьбе покойной Фатьмы есть сила будущего человека: она хотела быть свободной, она хотела существовать как личный, отдельный человек. Как бы человек ни хотел применить свою жизнь, прежде всего ему необходимо обладание собственной жизнью, если же ею, его жизнью, владеют другие люди, то есть человек не свободен, то он бессилен не только применить свои силы с благородной целью, но и вообще как личность не существует: существуют те, кто владеет невольником. Но что же такое свобода? — Прозаически говоря, это полное отсутствие или наименьшая степень нормы эксплуатации. Определяя проще, это возможность употребления своих производительных, творческих сил на собственное развитие совместно с тем коллективом людей, с обществом и родиной, в котором живет человек.

Свободен был, например, Павел Корчагин, получивший возможность применить и обогатить все свои способности после Октябрьской революции, действовавшей в огромном коллективе пролетариата.

Историю Советского Союза можно определить как прогрессивное, нарастающее освобождение человека, завершенное теперь новой Конституцией, фактически возлагающей всю ответственность за дальнейшую судьбу всемирной истории на свободного, социалистического человека, такого, как Корчагин, который вполне может возложить на себя подобную ответственность. И поэтому в будущем — близком и далеком — чувство свободы останется признаком, мерой человека, непременной чертой его души, характера и поведения.

В истории жизни Фатьмы и ее внучки Карагез есть одно особое достоинство. Карагез, уже советская женщина, имея полную личную и общественную свободу (о чем почти сто лет тщетно томилась Фатьма), обратила свободу не на служение своему удовольствию или наслаждению, а на цели дальнейшей борьбы, объединения человечества и освобождения еще несвободных. Из хода событий, из течения истории жизни отдельных людей, таким образом, выясняется, что свобода — это общественное чувство, и она применяется вовсе не в эгоистических интересах.

На примере жизни Фатьмы мы могли заметить, как уже одна сильная воля к освобождению делает человека устойчивым, терпеливым, почти непреодолимым; может быть, и тайна ее долговечности, вопреки рабскому губительному труду, именно в этом. Свободная Карагез, наша современница, обладает не меньшей силой, хотя она лишь рядовая советская женщина, а ее бабушка была все же исключением. Такое свойство Фатьмы и Карагез — свойство быть свободным и освобождающим, свойство быть непобедимым даже рабской судьбой (история Фатьмы) — есть само по себе могучее вооружение современного человека против фашизма, и, в то же время, это резкая, характерная черта будущего человека, даже того, который будет жить после нас через тысячу лет. Дай ему бог, чтобы он, этот наш тысячелетний потомок, не прожил того морального наследства, которое нажила для него бедная Фатьма в безлюдных Кара–Кумах.

Историю Фатьмы и Карагез мы привели здесь потому, что увидели в них родственные натуры Павлу Корчагину, чем дополнительно утверждается историчность и человеческая стойкость этого образа, созданного Островским.

Мы хотим этим сказать, что мы любим образ будущего человека, стремимся обеспечить, подобно Островскому, его совершенство своей работой и жизнью, но вместе с тем и понимаем его ответственность так же, как мы понимаем свою ответственность. Бесследно истлевшие кости рабыни Фатьмы для нас незабвенны; близкая историческая необходимость освобождения всех людей от классового и взаимного угнетения жила в этих костях в виде чистого, героического, пусть даже бессознательного, стремления к выходу из своего положения, в виде уверенности, что на свете есть такой выход или он может быть найден. Вот какое было предчувствие у этой давно скончавшейся рабыни, — хотя чувство ее жизни питалось действительностью, а действительностью ее было рабство и труд, об истощающей напряженности которого мы теперь уже не имеем представления…

Художественная литература имеет дело с силами и тенденциями человеческой истории, когда они уже находятся в человеке в качестве чувства или мысли. Однако это совсем не значит, что за изображение какой–либо исторической тенденции нельзя приниматься прежде, чем эта тенденция сама по себе не превратится во «внутреннее чувство». Наоборот, — можно и должно, потому что нет таких истинных исторических сил и тенденций, которые бы одновременно не содержались в качестве мысли, чувства или предчувствия внутри человека: в воздухе история не живет.

Мы осмеливаемся даже считать, что лучшая литература это та, которая еще не вполне ясные перспективы развития человека делает ясными и конкретными для всех, которая влечет человека вперед, а не только живописно изображает и констатирует его. В самой констатации, в статичной живописи, очевидно, еще нет выхода из положения и нет утешения для читателя. И далее — наверно, не типичная для своего времени и для своего окружения Фатьма, по существу, есть типичный, классический образ освобождающейся женщины–рабыни. А ведь ее жизнь была основана не на всеобщей закономерности, не на «очевидном» факте, а всего–навсего на «предчувствии» необходимости свободы, только на этой тонкой и — для времени Фатьмы — непрочной «тенденции». Фатьма еще очень далекая предшественница Павла Корчагина.

Существует такой совет или положение для художника: создавайте образы своих героев, которые были бы типичны и действовали бы в типичных обстоятельствах.

Это гениальное указание Энгельса у нас иногда толкуют натуралистически, но настоящий художник не может принять натурализм как руководство к творчеству. В действительности указание Энгельса разработано самим Энгельсом очень детально, и оно не что иное, как обоснование социалистического реализма; вкратце точку зрения Энгельса можно изложить следующим образом: типичное впоследствии — не бывает таковым вначале: типичное рождается из нетипичного, иногда из исключительного случая (но не из случайности), и не может быть для него поэтому еще и типичных обстоятельств. Задача художника здесь в том, чтобы увидеть в редком и исключительном явлении будущий, имеющий историческую возможность распространиться, тип человека — и оценить встретившуюся, хотя бы и эффектную, случайность как пустяки. Возьмем один лишь пример из общей действительности. — Стаханов был вначале лишь исключительным человеком, теперь — это распространенный образ советского рабочего. Если бы художник задумал изобразить до Стаханова «типичного рабочего в типичных обстоятельствах», он бы ошибся еще прежде, чем его рукопись была бы окончена. И больше того, если он сейчас пожелает написать советского рабочего, основываясь на материале стахановского движения сегодняшнего дня, художник опять ошибется, потому что он не сумеет тогда опередить своим воображением творческий прогресс целого народа, — но именно такое усилие и требуется от воображения и жизненного опыта художника; только это усилие и даст наиболее благотворный результат. Островский же несколько опередил своим жизненным опытом и художественным воображением своих современников, потому что «Павел Корчагин» не был вначале чрезвычайно распространенным образом человека, таковым он стал, и все более становится, лишь впоследствии. Вот в чем писательская заслуга Островского — в воспитании своих современников.

Мы считаем, что положение о «типичном в типичных обстоятельствах» следует понимать таким образом: пусть писатели–художники создают типичное из нетипичного, из самой глубины действительности, и пусть их герои действуют в своеобразных, а не типичных, обстоятельствах. Конечно, здесь больше риска, но зато и больше надежды на создание образа будущего человека; ведь тогда, по мере жизни произведения, действительность станет проверять его своим параллельным ходом: и нетипичное превратится в типичное, и своеобразные обстоятельства обратятся тоже в типичные. Тут уже это определение будет иметь буквальный смысл и означать победу автора. Именно на таких путях стоит делать попытки открыть образ будущего, лучшего человека. Вспомним, сколько раз совершались современными писателями огромные усилия, чтобы изобразить досоветского интеллигента. И не вышло почти ничего, потому что они искали «типичного» там, где сам «тип» отсутствовал и не хотел находиться; точнее говоря, в этом «типе» уже не было исторической силы, а где ее нет, там искусство беспомощно. А между тем физически этот тип существовал, и он даже действовал в «типичных обстоятельствах». Островский поступил иначе, он взял другой тип человека, пусть не очень «типичный» вначале, и мы знаем теперь, чего достиг автор.

Нет ничего легче, как создать фантазию о будущем человеке, изобразив его либо всемогущим технологическим существом, окруженным универсальными покорными машинами (со знаменитыми «кнопками управления»), либо существом, достигшим полного морального «совершенства» — после овладения элементарными природными стихиями, после некоего «всеобщего насыщения» и омоложения организма (путем, скажем, переливания крови или неизвестных пока методов ВИЭМ). Нет более скучного, более ненужного литературного героя, чем этот упомянутый. Но его все же следует описать в сатирическом произведении, чтобы раз навсегда умертвить этот тип «будущего человека» и заказать к нему дорогу другим.

Истинный будущий человек — это победитель мирового империализма и фашизма, и нужнее его сейчас никого нет и долго еще не будет… Этот человек не только будущий — он уже существующий. Но он нуждается еще во многом — для того чтобы победить фашизм. Мы говорим, в данном случае, не про материальное вооружение (хотя без него победить фашизм, конечно, нельзя). Мы говорим про утешение, про воодушевление, про воспитание такого человека, чтобы он мог держаться в жизни и бороться, пока не наступит время его победы. Мы имеем здесь в виду, главным образом, не советского человека, а жителя, трудящегося за рубежом. Враждебные, смертельно–угрожающие силы сделали его жизнь похожей на рост дерева в камне, где–нибудь на скале над пустынным и темным морем. Его рвет ветер и смывают штормовые волны, но дерево должно противостоять гибели и одновременно разрушать камень своими корнями, чтобы питаться из самой его скудости, расти и усиливаться — другого выхода ему нет. Оно должно преодолеть и ветер, и волны, и камень: оно единственно живое, а все остальное — мертвое.

Будущий человек растет и вырастает самостоятельно в силу исторического прогресса и революционной борьбы; литература только может ему помочь в его росте, в накоплении им душевных и физических сил, — или не помочь.

Но для того, чтобы открыть и написать образ будущего, высшего человека, — надо оказать ему содействие произойти в действительности. А содействовать происхождению нового человека невозможно, если писатель сам не будет иметь тех же сил, которые он закладывает в душу своего героя. Этой способностью в высшей степени обладал Николай Островский.

Раньше, вероятно, было легче быть писателем. Не знаем. Может быть, прежде не стоял вопрос о спасении самого человеческого рода, и ежедневно, в обыденном порядке, не гибли тысячами женщины, старики и дети.

Однако возникает вопрос — каким же именно, в своем конкретном виде, должен быть образ будущего человека, чтобы он способен был унаследовать социалистическую революцию и продолжить далее великую историю трудящегося человечества. Этот конкретный образ будущего человека поддается изображению только средствами искусства — в форме художественного произведения, а не в форме очерка. И этот образ благороднее всего представлен пока что в лице Павла Корчагина.

<Июнь — июль 1938 г.>