Приближаясь теперь к концу времени, времени, выделенного для этой лекции, я вкратце хочу рассмотреть то, что мы делаем, а затем еще раз взглянуть на содержание параноидального бреда, особенно в случае Шребера.

Наш первый шаг заключался в том, чтобы распознать сущность паранойи на примере психических расстройств, поскольку они демонстрируют ряд парадигматических заблуждений. Мы пришли к выводу, что неисправимая определенность этих заблуждений свидетельствует о безличном, но этическом факторе паранойи, который помещает это расстройство ума на место главного расстройства духа. Затем мы сопоставили заблуждение с откровением и с сокрытым духом или Богом, пытаясь понять и деконструировать богословский контекст, который, как мы предложили, на самом деле, требует паранойи. С одной стороны, мы отказались окончательно дифференцировать откровение и заблуждение, настаивая на том, что оба они базируются в ноэтическом за пределами личного ума, утверждая, что, где есть заблуждение, там есть и откровение, и где откровение, там и заблуждение. С другой стороны, на примере Юнга мы указали на здравое отношение к ноэтическому благодаря вмешательству идеи бессознательного и феномена меркуриальной души (animamercurialis) как поэтического, метафорического и юмористического смысла, который описал Персеваль, в отличие от «убийства души» и буквализма, описанных Шребером. Кроме того, мы поставили под сомнение то, что паранойя основывается на буквальном понимании гомоэротизма и его лечения буквальными попытками кастрации.

За оставшееся короткое время мы еще раз взглянем на паранойю, теперь с политической, а не богословской точки зрения.

Я понимаю, что форум Эранос аполитичен и был таковым с момента его создания в 1930-х годах, что Эранос возник на особом политическом фоне, как бесстрашный и всё же глубоко политический вызов ему. Сама возможность свободно говорить здесь указывает на политику свободы слова и собраний; поощрение следования своей дисциплине, куда бы она ни вела, уважение к индивидуальным различиям, международному собранию, и то, что мы находимся на швейцарской почве, — всё это является основополагающим для Эраноса и фундаментально политическими. Политическое, как его понимаю я, не означает ни политической партии, ни политического благочестия; это говорит о том, что мы не позволяем политическим последствиям идей стать чрезвычайно бессознательными, что мы допускаем наличие политической части психики и принимаем на себя политическую роль.

Помимо этих наиболее очевидных политических аспектов Эраноса есть также политические аспекты архетипического характера. Я считаю, что лучше всего их выразил Гельмут Вильгельм почти двадцать лет назад. Сейчас, в 1967 году, он провел одну из своих самых утонченных, необычных лекций по И Цзин. Он показал, что в И Цзин, особенно в более старые периоды его развития, с «поразительно безжалостным реализмом» использовались политические факты, при этом они трансформировались таким образом, что начинали «выглядеть как изображения». Вильгельм сказал, что такие политические реалии, как паттерны истории, мифов и искусства «выходят из основных архетипических ситуации.»[305]Паттерны или «изначальные образы», сказал он, «предложены небом ..., небо спускает их вниз. Земля же предлагает формы и виды или даже учреждения (fa).»[306]

Политические учреждения получают и формируют внушительные образы, ведь управление тоже нуждается в архетипическом. Не при знавая полис, город в качестве изначального психического явления как символического выражения Самости, если говорить языком Юнга, мы просто утверждаем, что буквализм восемнадцатого века привел к секуляризму. Секуляризм отделяет Бога от Кесаря, исключает божественность из государства, следовательно, рискуя тем, что то, что было исключено, вернется в полис буквалистичными и бездушными способами материалистической бюрократии и фундаменталистской теократии: скучный город материи и фанатичный город духа, но не город души.

Следует помнить, что мифическое воображение, регулирующее психическую жизнь и являющееся той глубиной, в которой закреплена глубинная психология, присутствует и в пространстве полиса, а не только в текстах. Архетипическая психология, которая следует за богами на Олимп, также обнаруживает их в общественных учреждениях, на улицах города, которые являются обителью мифических фигур. Эвсебия — это греческий термин. Трагедии Эсхила и Софокла, чьи мифические конфигурации до сих пор описывают наше поведение, являются пьесами о политических Афинах, а не только литературными или психологическими произведениями. Сократ свидетельствует о душе в Федоне, находясь в тюремной камере. Действия и послания пророков и апостолов, революция Иисуса касаются общественного порядка, даже если сейчас мы читаем их в местах далеких от агоры. И такие мастера мифа и души эпохи Возрождения, как Данте, Петрарка и Фичино, не смогли избежать влияния полиса.

Поскольку миф не целостен, будучи отделенным от культа, так и психические явления осознаются только наполовину, не будучи включенными в контекст полиса. В «Государстве» Платона присутствует коренная метафора этих отношений психики и полиса, души и города, эта аналогия между государством души и душой государства. Если, как мы описали, есть параноидальное состояние души, которое сегодня называется «параноидальным стилем личности», мы можем найти аналогичное параноидальное психологическое состояние на уровне государства.

Поэтому мы можем прочитать обычные описания параноидальной души (которые я извлек в основном из стандартного Диагностического Руководства, используемого практикующими в Соединенных Штатах[307]), в качестве описания души параноидального государства.

«Всепроникающая и необоснованная подозрительность и недоверие». «Люди проявляют повышенную чувствительность и принимают меры предосторожности против вероятной угрозы». «Воспринимают необычайно широкий спектр стимулов». «Стремятся избежать обвинения, даже если это оправдано». «Избежание депрессии». «Ставят под вопрос преданность других». «Настаивают на секретности». «Суровы и критичны в обращении с другими». «Склонны к контратаке». «Неохотно идут на компромисс». «Интенсивный, но подавленный гнев». «Сильны, амбициозны, агрессивны, и необычайно враждебны и разрушительны». «Вызывают в окружающих беспокойство и страх». «Часто интересуются механическими устройствами, электроникой и автоматикой». «Избегают групповых действий, если они не пребывают в доминирующем статусе». «Избегают неожиданностей, фактически ожидая их». «Страх..., пассивная капитуляция». «Друзья постоянно подвергаются проверкам..., пока они не уходят или не становятся противниками». «Неопределенный страх потерять власть, чтобы сформировать события в соответствии с их собственными пожеланиями». «Трансформация внутреннего напряжения во внешнее напряжение». «Непрерывное состояние полной мобилизации». «Ощущение угрозы внешнего господства и внутреннего напряжения. Предоставление внешнего господства и внутреннее давление сопряжено с угрозой». «Боязнь быть обманутым и потерять некоторый элемент самосознания». «Обычно не интересуются искусством или эстетикой». «Редко смеются». «Не обладают истинным чувством юмора». «То, что выглядит как приятное дружелюбие..., похоже на подражание... Это не является дружелюбием, оно предназначено только для того, чтобы выглядеть дружелюбно». «Точно осведомлены... о том, кто выше, а кто ниже». «Они презирают людей, считающихся слабыми, мягкими, болезненными или дефектными».

Восприятие этих описаний, в качестве присущих душе советского или американского государства[308], буквализирует «политическое» как партийную политику, пристрастность (нем. parteiisch), схватывая только одну его часть. Вместо этого нам нужно воспринять эти описания, относящиеся к политике и правительству, как таковые, чтобы узнать паранойю, присущую душе государства как таковому. Самая глубокая проблема государственного управления заключается в том, как управлять свойственной правительству паранойей, чтобы её симптомы не усугубились коррумпированной тиранией и государственным параличом в таких проявлениях, как тайная полиция, присяга верности и поиск лжи, электронное наблюдение, страх слабости, систематизированная защита и меры предосторожности (теория домино), а также отсутствие таких душевных качеств, как юмор, чувство красоты и мягкость, вместо которых на первый план выходят великие эсхатологические идеалы: порядок, мир, человечество, братство, права и Бог.

Учитывая эту неотъемлемую бессознательную паранойю, так или иначе, возникает потребность в спроектированном, рожденном фантазией враге и фантастической защите против этого фантастического врага. Любые ситуации всегда оцениваются с помощью конструктов силы и слабости, победы и поражения. Требование безоговорочной капитуляции и страх перед ней имеют первостепенное значение. Договоры, основанные на компромиссе, практически не могут быть реализованы. Нация, состоящая в лиге с другими, всякий раз, когда она становится неспособной доминировать над группой, вынуждена наложить вето или уйти. Вероятность появления открытого врага всегда вездесуща и всегда отрицается. Официальное отрицание имеет значение для того, чтобы оставить правительство «вне подозрений» и сохранить его идеализированный образ. Такие государства мало заинтересованы в искусстве или эстетике, и когда правительство вмешивается в эти сферы, эстетика, как правило, становится государственным искусством на службе национальной идеи. Даже особенно заботливо выстраиваемые внешние отношения имеют тенденцию порождать беспокойство и страх. Защита от депрессии мотивирует на все большее укрепление защиты. Презрение к слабым, болезненным и ущербным приводит к постоянно повторяющемуся конфликту между безопасностью и состраданием («пушки вместо масла», «перекуем мечи на орала»), между бременем оружия для обороны и бременем благосостояния за неудачу. Из-за страха перед зависимостью, самодостаточность идеализируется в качестве обособленности, которую называют «великолепной».

Прежде всего, возникает недоверие и ожидание обмана между подчиненными и их правительством, из-за чего возникает необходимость в комитетах по контролю, в бюро расследований, в пропаганде, поскольку параноидальное подозрение присуще самой душе государства. Государство не только не доверяет всему иностранному (ксенофобия), но и всему чуждому, которое существует в его границах, например, субкультурам и меньшинствам, если только они не «сильны» и не разделяют политическое тело на соперничающие однонаправленные или одержимые одной идеей избирательные округа. Чем более жесткие требования правительство предъявляет к подчиненным, и, наоборот, чем более процветают подозрения в коррупции, тем больше подозрений в отношении «безопасности», и тем более ценными становятся сбор и хранение информации, а судебный процесс становится способом принятия решений. Ибо отрицательная связь с Меркурием приводит к основанию паранойи: все, что скрыто, — вредно (отсюда равенство откровения и безопасности), требуя постоянных проверок и вызывая подозрительность относительно пищи, которую мы едим, слухов, которые попадают в наше поле зрения, контрактов, которые мы подписываем. Выставлять напоказ и скрывать — это modus operandi (лат. образ действия), наша богословская парадигма откровения и сокрытия в политической сфере.

Несмотря на навязывание национальным государством самого себя, присущая ему паранойя способствует росту недоверия в самих учреждениях власти, которые являются его столпами, включая законность города и призыв к политизации. Благосостояние граждан и учреждений, которые служат общему благу, становятся вторичными из-за первичной путаницы между благосостоянием и безопасностью, общим благом и национальной силой или «военными нуждами». (Должно быть очевидным, что я имею в виду не только современный мир, но и национальные государства от Ассирии до Рима, и другие, которые анализировал Тойнби.) Когда такие благородные институции политической жизни, как политическая риторика, провиденциальная роль лидера и государственной службы становятся жертвами параноидальной систематизации, тогда великие образы справедливости, благоразумия, общности и т. д., приводят в беспорядок архетипические формы. В тоже время, будучи одержимым своей бредовой потребностью в безопасности, параноидальное государство черпает ресурсы в защитных механизмах прогнозирования и формирования ожидаемой реакции, то есть исследует образы врагов, террористов и перебежчиков, а его политика, спонсируется не по инициативе, которая парализована амбивалентностью (неподвижность в сочетании с воплями), но которую можно рационально воспринять в качестве «чисто» защитных реакций на угрозу.

Угроза принадлежит тому, что Юнг называет концом эона (CW 9 ii: p. ix); «Откровение Иоанна Богослова »провозглашает апокалиптическую катастрофу. Дух времени, в которое мы живем, пронизан ощущением угрозы, это период параноидального состояния души и политики. Об этом написано в Священном Писании и подтверждается в сфере политики на примере состояния ума советских людей (бесконечно преданные двадцать миллионов человек, которые погибли, защищаясь от последнего западного вторжения) и американцев (защищающих всё и вся от проникновения в политическое тело эмиссаров Империи Зла — цветных радикалов, террористов и шпионов). Угроза катастрофы оправдывает меры, принимаемые для борьбы против этой угрозы, тем самым делая эту угрозу еще более буквальной, «...страх перед катастрофой, скорее всего, выявил синдром».[309]Хуже того, синдром требует катастрофы для выполнения своего собственного пророчества. Порочный круг психологии паранойи представляет собой современную политическую реальность.

Если наша платоническая аналогия между душой государства и государством души адекватна, то мы вполне можем найти средство для исцеления паранойи государства среди тех, что были предложены нашими пациентами для лечения их больных паранойей душ. Я имею в виду два индивидуальных средства — поэтический смысл Персеваля и оскопление Шребера и один общий: идея Юнга о бессознательном.

Эта идея появилась в менее светских и рациональных обществах в качестве Богов, Судьбы или Фортуны. Государство признало пределы господства своего сознания, примиряясь с вмешательством Меркурия в виде обращения к оракулам, предкам, провидцам и пророкам, так как человек обращается к мечтам, сомнениям и слухам. Подозрение ритуализировалось в качестве суеверия. Конечно, древние государства были не менее параноидальными, несмотря на все те их обращения, поскольку они тоже воспринимали знаки буквально, как сегодня всё ещё интерпретируют сны или экономические прогнозы о депрессии и инфляции. Тем не менее, идея бессознательного переключает внимание на другого, который пребывает вне человеческого контроля и вне фиксации скрытых намерений врага (например, слежка Кремля). Это фиксированное внимание именно патогномонично для паранойи в соответствии с наблюдением Фрейда: «Его аномалия действительно сводилась к тому, что он смотрел на бессознательный ум своей жены...» «...осознавая её и чрезвычайно её возвеличивая, ему удается сохранить собственную бессознательность. »[310]Идея бессознательного позволяет врагам признать, что они видят не скрытые намерения друг друга, а экран, на котором они могут видеть свои собственные намерения. Каждое утверждение о другом будет саморефлексией, и угроза может испариться.

В предпоследнем разделе исследования о Шребере Фрейд пишет: «В будущем остается решить, больше ли заблуждения в моей теории ... или же больше истины в заблуждении Шребера ...» (СР III: р. 466). Этот необычайно психологический поворот не только показывает относительность Фрейда и Шребера, но и относительность истины и заблуждения, открывая путь к чтению Шребера как того, кто сообщает истину, как пророка. В течение всего столетия мы игнорировали этот комментарий Фрейда, успешно нивелируя откровения Шребера, уделяя основное внимание их фрейдовскому анализу. Однако оба передают одно и тоже сообщение (будь то истина или заблуждение), поскольку оскопление осуществляют ради искупления души, а гомоэротическое влечение происходит ради здравия социума, то оба, оскопление и гомоэротика, — в интересах общественного согласия и чувства солидарности, которые дают ориентиры для нового мирового порядка, того главного содержания параноидальных расстройств.[311]

Следует упомянуть, что Фрейд осознал тот факт, анализ прекращается и находится излечение, только тогда, когда исчезает «отказ от женственности», называемый «борьбой с пассивностью», когда человек может подчиниться без поражения, когда фаллическое эго-сознаниe,[312]зависть к пенису, мужской протест преодолевает как мужчина, так и женщина.[313]«Мужественность ... как и ожидалось от ... солдат ... в военное время, состоит не в природе души», — писал Шребер.[314]В противовес той пассивности, которая является сладострастием.

Слабость, подчинение, нарушение границ; доверять тому, что нельзя прочитать; учиться искусству капитуляции, сдаваясь сначала искусству,[315]юмору и голосу другого; сомнение, даже страх своей собственной уверенности, а не подозрения другого — все это, и то, что мы представили на этом форуме о психологической женственности[316]в 1969 году, это оскопление, увиденное в метафорическом стиле Персеваля. Преданность удовольствию души вместо того, чтобы стоять, вооружившись ракетами, системами предупреждения и защитными экранами, трезубцами, титанами, землетрясениями.

Давайте вспомним: продромальный симптом в случае Шребера заключался в том, чтобы быть «подчиненным», как женщина; первичное заблуждение (ключевое переживание) в случае Бойзена было выражено языком силы и слабости, то есть слабых, которых следует принести в жертву сильным. Тем не менее, все три случая показали, что выживание зависит от капитуляции. Это потому, как писал Юнг, что связи между людьми устанавливаются не через превосходство, которое отдаляет, а через слабость, что проявляется в человеческой потребности в сообществе, чувстве солидарности. Если корень богословского заблуждения — это буквализм, а здравомыслия — сомнение и шутка, то в случае политики, заблуждение — это превосходство, а здравомыслие —вера в слабость.

Как теология открыла важность сомнений, так политика может исследовать слабость в таких ее проявлениях, как унижение, изворотливость, уступчивость, отречение, капитуляция, проигрыш и потеря. Это психологическое исследование, выходящее за рамки переговоров, компромиссов или разрешения конфликтов, поскольку оно начинается в психической реальности поражения. «Занимать позы на полу» (Персеваль); «Спуститься на самый низкий уровень». (Бойзен) Каков телос (цель) психики при поражении? Как его можно представить за пределами параноидального буквализма, в которых он пребывает?

Когда я предлагаю считать бредовые идеи Шребера пророческими, это связано не только с тем, что с такой же потерей души или убийством души, таким же конфликтом в царстве Бога и мировом порядке боролся и Юнг, тот Юнг, который сказал, что Шребер тоже мог осознать следующее: «Моя проблема заключается в том, чтобы сразиться с большим монстром исторического прошлого, великой змеей веков, бременем человеческого разума, проблемой христианства.» (CW 18: 279)

Говоря о прочтении Шребера в качестве пророка, я также имею в виду нечто большее: Шребер как пророк-экспериментатор, который в своем теле испытал воплощение Успения Пресвятой Богородицы, отматывая срок в этой психической лаборатории или монастыре XIX века, называемом сумасшедшим домом, где открывается стена между медициной и религией, и где отступление перед деградацией, растворение в ваннах, принятие поз на полу, избиения, бдение и молчание были буквальным введением в его новое богословие блаженства души через оскопление. Во многом заблуждение Шребера напророчило существующий ныне буквализм: феминистское движение; гипотеза Геи о том, что земной шар является органическим женским существом; психологически-религиозные учения о матриархате и богинях; фундаментализм буквалистичных убеждений; интеллектуальная одержимость лингвистическим значением; бисексуальная андрогиния как желательное поведение; беглое рисование недетализированных образов людей (нем. Fluchtig hingemachte Männer); вторжение в человеческий мир инопланетных пришельцев; диетические ограничения и неоднозначное обаяние пищи. Правда или Заблуждение — или то и другое? Там, где собраны двое или трое, идеи и движения являются только сомнительно параноидальными. Пусть Джон Персеваль будет вашим проводником: напрягите поэтический меркуриальный слух.

Для Шребера оскопление было неотъемлемой частью новой космологии, в которой больше не было бы «Убийства душ», космологии, в которой психика вернулась бы к доставляющей удовольствие жизни, к бытию в душе. Если бы мы захотели услышать этого пророка, проникнув в глубины богословия и политики и предавшись исполнению своей собственной миссии, мы бы избавили теологию от ее заблуждений, связанных с откровением, а политику от ее параноидального восприятия государства, чтобы призвать их обоих на службу душе.