(Моей девятилетней дочери)

Карл Кереньи

Так говорил ребенок и пытался коснуться отцовского подбородка. Но напрасно она протягивала свои маленькие ручки раз за разом. Тогда с улыбкой отец наклонился и приласкал ее, говоря: «Когда Богини приносят мне таких детей как эта, гнев ревнивой Геры меня мало волнует. Маленькая дочь, у тебя будет все, что ты хочешь».[1]

Любой читатель, достаточно знакомый с греческой мифологией, узнает в этих словах божественного патриарха Зевса. Но кто эта маленькая дочь, которая сидит на колене своего великого отца и не дотягивается до его подбородка? Греческая религия, как никакая другая, характеризуется девами Богинями даже более, чем признанной властью Зевса над Богами и людьми, которая связывает греческую религию с другими религиями Великого Отца, такими как иудейская и христианская религии нашей собственной культуры. Религия в Древней Греции никогда не оставалась исключительно патриархальной. Даже Афины, самый интеллектуальный город Эллады, сохранили почтение к материнской божественности, возникшей во времена более древней, более матриархальной религии, и, помимо Зевса, чтимого как отца, поклонялись его дочери Афине, обращаясь к ней как к матери.

Поэтому вопрос о том, кто эта маленькая дочь на колене Зевса, не будет необоснованным даже после того, как мы объявим, что эта сцена Мы хотим пояснить, что этот отрывок мог бы точно так же относиться к какой-то другой славной девичьей фигуре олимпийского дома. Например, к вышеупомянутой великой дочери Зевса, полное имя которой Афина Паллада? Греки ассоциировали словоpallas —в зависимости от того, думали ли они об этом как о мужском или женском — с изображением энергичного юноши или великолепной молодой девушки или, может быть, молодой женщины, если говорить о фигурах кариатид. Но афиняне также говорили о своей богине, как о деве, «Коре», — с тем, чтобы отделить ее от Персефоны, дочери Деметры (одним из имен которой было Кора, что означает «дева» — прим. ред.), почитаемой в близлежащем Элевсисе в качестве другого аспекта божественного девичества — как о «Коре, которая здесь с нами». Но что же есть такого в этой сказке о маленькой девочке, еще не созревшей в энергичнуюpallas,но все еще сидящей на коленях ее отца (и просящей подарки сверх своего возраста), что не в равной степени применимо к Афине или Персефоне?

Перед нами человеческая ситуация, изображаемая здесь с хитрой игривостью всепроникающей эллинистической литературы, в которой Артемида представлена как очень маленькая девочка в патриархальной греческой семье. Эта конкретная сцена может быть оригинальной выдумкой Каллимаха. С другой стороны, поэт вряд ли мог бы сфальсифицировать то, что для греков означало реальную человеческую ситуацию, актуальное положение и образ греческой юной девушки того возраста, к которому стремится ребенок. Пока мы должны быть очень точными: здесь нас интересует прежде всего жизненный этап и возрастная группа. В естественных условиях, среди древних народов, а также и многих других в более позднее время, этот этап был представлен и реализован не только в поэзии, но и в религии посредством определенных правил и церемоний. Существовали — и до сих пор существуют, в основном в обедненных формах — церемонии созревания, ведущие членов одной и той же возрастной группы из одного возрастного состояния в другое, из одного статуса в другой, и первоначально это были настоящие таинства посвящения, хотя и не всегда так называемые.

Принадлежность к определённой возрастной группе — которая представляется не как результат осознанного выбора, а просто как существование в определенном возрасте, — это недоступная пониманию и невыразимая в словах тайна для всех тех, кто еще не достиг этого возраста или еще не созрел для того, чтобы пройти инициацию. Скрывающие действия, такие как использование масок и костюмов, характерные для церемоний посвящения, придают этой тайне внешнюю форму, которая часто является карикатурной, а иногда и призвана ввести в заблуждение. Ведь существование в том или ином возрасте — это действительно и секрет, и на самом деле тайна. Те, кто моложе, никогда не понимают этого, и даже ровесники часто неспособны ничего выразить словами друг другу, а в лучшем случае могут лишь намекнуть об этом. Обряды полового созревания — впечатляющие намеки, предназначенные для того, чтобы ознакомить инициируемых с той стадией, которой они достигли. В древние времена указания о том, чем станет для посвященного его новый жизненный этап, были предоставлены божественным авторитетом.

Итак, давайте выясним все о возрастной группе, представляемой Артемидой, такой, какой она описана Каллимахом — описана, безусловно, не без оснований, в свете жизни девушки в Олимпийской семье — и, следовательно, в семье как таковой. Ни Афина, которая, так сказать, охраняет основы патриархальной семьи со щитом и копьем, ни Персефона, которой уготовано похищение и перенесение в другое царство, не могут занять место Артемиды. Человеческое существование, в его становлении и упадке, проявляется на всех этапах жизни. Существование бессмертных Богов совсем другое дело. Можно представить эту периодичность, как соответствующую не только орбитам небесных тел, которые заходят и снова восходят, но и естественным периодическим изменениям в жизни человека — например, в жизни женщин. Таким образом, она может включать в себя противоположности, такие как смерть и правление королевы подземного мира, Персефоны, или возможность таинственным образом достичь материнства и тем не менее оставаться девственной, подобно Афине Палладе, поэтому бытие Бога вечно связано с одной, хотя и противоречивой, формой. Когда знающий поэт характеризует возраст Артемиды как девичество, это, безусловно, должно относиться к этапу жизни, соответствующему ее форме бытия, к форме жизни, которую Богиня помогала осознавать смертным девушкам, хотя как бессмертная она обычно изображается — за исключением гимна Каллимаха — как более взрослая, и, еще точнее, как нестареющая (безвозрастная), чем всего лишь девятилетняя.

Каллимах говорит нам, что Артемида попросила своего отца о шестидесяти дочерях Океана, ставших ее спутницами — и всем им было по девять лет. Этот возраст нельзя объяснить, кроме как указав на определенную возрастную группу, к которой в качестве защитницы принадлежит сама Богиня и всегда будет принадлежать. Предыдущий этап ее жизни также был установлен именно Каллимахом. Он начинается с того, что Лето показывает свою трехлетнюю дочь Артемиду своим божественным родственникам и получает от них подарки, поскольку им впервые разрешено увидеть ребенка. Затем Каллимах описывает визит Артемиды к мастеру-кузнецу Гефесту и его товарищам по работе, Киклопам, которым не удалось напугать девочку. Та же процедура, безусловно, должна была проводиться с человеческими детьми. В Афинах маленьких мальчиков впервые показывали публично в течение их третьего года жизни и дарили им подарки в виде маленьких винных фляг и игрушек.

Для девочек с их девятого года начинался следующий этап жизни. Он соответствовал эфебу(ephebe —«юноша») или ранней стадии возмужания мальчиков и, вероятно, был названparthenia(«девушка»). Артемида объявляет этот возраст как единственный действительно удобный для себя, когда, по словам Каллимаха, она спрашивает своего отца прежде всего о вечно пребывающейparthenia.Это означает не просто девственность, как слово«parthenia»также можно перевести, — а конкретный путь и полноту жизни, которые проживали девушки между девятым годом и тем временем, ненамного позже, когда греческая девушка начинала носить прическу невесты. Для нас девятилетний ребенок кажется слишком молодым, чтобы быть «молодой девушкой» и уже не быть больше ребенком. Сама странность концепции заставляет нас сосредоточиться на том, что важно: девятый год, который кажется нам настолько ранним, не был слишком ранним для греческой девочки, и был установлен афинским обычаем как начало этапа, предшествующего браку.

До свадьбы, сказано нам, аттические девушки были посвящены Артемиде Бравронии или Мунихии[2]. Таким образом они вступали в период служения Богине, в тайное посвящение — об этом также прямо сообщается — и их возраст не мог быть меньше пяти или более десяти лет. Бывало, иногда случалось, что девушка была на несколько месяцев старше десяти лет, когда принимала обеты, но девятый год, похоже, был образцовым. Вот почему в гимне это подходящий возраст для спутниц Артемиды. Но прототип, сама богиня, — сколь более архаичной она предстает в святых местах на холмах Браврония и Мунихия, чем в нежной семейной сцене, описанной Каллимахом! Девушки, одетые для участия в культе Артемиды, представительницы возрастной группы, о которой мы говорим, называлисьarktoi,«медведицы»; их служение, празднование их этапа жизни, называлосьarktoi,«медвежье», и причина была такова: «Потому что они ведут себя как самки медведя».

Здесь выражена странная, тревожная дикость, которая почти отсутствует даже в классической гомеровской фигуре Богини. Но у Гомера ее дикость изображается как дикость хищника на охоте: Зевс сделал Артемиду львицей по отношению к женщинам (при родах); ей позволено убить любую из них, и она это делает. И есть еще одна возможность осуществления ее охотничьей страсти; есть дикие животные, олени, которых она может также убить. Эту жажду охоты Каллимах приписывает совсем маленькому ребенку на колене Зевса, и это придает ей особый характер. Единственная причина, по которой Артемида не спрашивает отца о луке и стрелах, — это то, что она сама отнимет их у Киклопа. Но она просит короткое охотничье платье: «Чтобы я могла убивать диких животных!» Она обеспечивает Олимпийскую семью игрой. Практическая сторона ее ежедневной охоты важна только с точки зрения жадного Геракла, над которым смеются все боги. Другая, страстная, сторона убийства кажется более существенной. Это подчеркивается Гомером и Каллимахом, но менее явно — не как свирепость, а как непостижимая агрессивность, направленная, в погоне, против животных — любимых животных, таких как олени, а в человеческой области — против представителей своего пола, против женщин. Артемиде Бравронии, которой из-за ее многочисленных и близких отношений с женским полом была посвящена святыня на Акрополе, была дана одежда женщин, которые успешно пережили роды. Жрица наследовала одежду умерших — страшные трофеи Охотницы.

Образ дочери дома, которая достигла девичества и превратилась в охотницу, почти столь же поразителен, как и возрастная группа «медведиц», которую она представляет. В течение исторического периода, с которым мы хорошо знакомы, охота не была обычным или подходящим времяпрепровождением для греческих девочек, хотя это может показаться так в легенде об охотнице Аталанте, которая является гуманизированным проявлением самой Богини. Когда Атланта превращается в львицу, ей дают одну из животных форм Богини. То же самое можно сказать и о другой метаморфизованной фигуре круга Артемиды, Каллисто, которая превращалась в медведицу. Таким образом, в охотничьей жизни греческой молодежи было что-то от ауры инициации. На то, что инициация действительно имела место, указывается в предписании в небольшой книге Ксенофонта об охоте, согласно которой родной греческий язык должен быть необходимым условием при отборе начинающих охотников. У нас есть еще одно доказательство этого в эпизоде посвящения, украшающем мраморные саркофаги аттических эфебов, которые показывают, что молодые мертвецы увековечены в охотничьей одежде. В греческих легендах такое посвящение было представлено в чистейшей Артемидческой форме фигурами молодых людей, Ипполита или какого-нибудь другого молодого охотника, о котором нам может быть известно только имя, или даже без имени — они и так узнаваемы как тип.

Это даже более ясно, чем прежде, выявляет еще одну черту образа божественной охотницы. У нее есть отношение к противоположному полу, в некотором роде мальчишеское, и в то же время сестринское, и в действительности почти братское; поскольку охотница Артемида соотносится со своим братом, охотником Аполлоном, а также Ипполитом, своим младшим братом. Для греческих девочек, до того как они достигали стадии молодых матрон, в которую сама Богиня никогда не входила, и до того, как их компаньоны по охоте были превращены в добычу, было аналогичное время ихparthenia,когда их целью были мужские удовольствия. Кроме того, греческие женщины в своих обрядах сами убивали животных в качестве жертвоприношения. В праздники Бравронии и Мунихии для этой цели были использованы козлы[3]; в некотором роде они были добычей медведиц. Тем не менее, эти медведицы носили не короткую охотничью тунику с бахромой, как у Артемиды, akrokoton —еще одну характерную одежду цвета крокусов, предназначенную для замены медвежьей шкуры доисторических времен. Поклоняющиеся Вакху также носили эту шафранно-желтую одежду поверх меха, а мантия Мелеагра-Охотника была того же цвета — цвета, который символизировал сферу жизни, в которой присутствует охота и экстаз, танец и жертва, сферу, которая не относится к подземному миру. (Красный указывал на это темное царство). Это был красновато-желтый цвет, который женщины обычно носили в Афинах для праздников и обрядов повсюду, где женщина свободно передвигалась.

Таким образом, жизненная стадияparthenia,несмотря на свое мальчишество, одновременно является очень женственной стадией. В образе великой охотницы маленькие человеческие медведицы встречались с новым аспектом их женской природы. Это была встреча с чем-то диким и энергичным, что позволило бы им, если бы неписаные законы слишком патриархальных городов позволяли, конкурировать на равных с юношами (эфебами) во всех их мальчишеских испытаниях и упражнениях — как, в известной мере, спартанские девочки и делали. Более того, однажды сила Артемиды и агрессивность, связанные с такими действиями, обычно смягчаемые задачами женщин, которые возглавляла Афина, обратятся против них: в диких муках родов они должны будут обладать гораздо большей силой, чем может потребоваться для любого спортивного состязания, в котором мужчины могут принять участие. Но в этот момент они уже не будут медведицами и не будут облачены в шафранные одежды убийц козлов; они станут жертвами той же самой Богини, которой они начали служить на девятом году.

Одетая вkrokoton,чтобы служить девичьей богине, афинская девушка была похожа на яркое пламя. Лук и стрелы ей не давали, но был еще один атрибут — пылающий факел, о котором Каллимах упоминает среди подарков, что наряду сpartheniaи охотничьим платьем маленькая Артемида просила у своего отца Зевса. Пылающие факелы несли в ритуальных процессиях и священных танцах, которые происходили ночью, между морем и небом, на мысах, которые афиняне почитали святыми. В Мунихии даже пироги, предлагаемые Богине, были с кругом горящих свечей. И каким холодным и бесчеловечным было бы сплетенное с Луной божество по имени Артемида (и Диана)[4], без этого поклонения пылающим факелам, несомым розовощекими молодыми девушками! В«Гомеровских Богах»Уолтера Отто это описывается следующим образом:

«Она обитает в прозрачном эфире горных вершин, в золотом блеске горных лугов, в сверкании и мерцании сосулек и снежинок, в безмолвном очаровании полей и лесов, когда лунный свет освещает их и льется с листьев. Все вещи прозрачны и светлы. Сама Земля утратила свою тяжесть.

...Как если бы над землей скользили танцующие белые ножки».

И в этой непорочности есть возвышенность:

«[Она] танцовщица и охотница, берущая медвежонка к себе на колени и бегущая наперегонки с оленем, смертоносная, когда сгибает свой лук, чужая и неприступная, как дикая природа, и при том, подобно природе, вся волшебная, живущая импульсом и искрящаяся красотой».

И это имеет непосредственное отношение к чему-то теплому и трепещуще живому в нашем собственном доме: к нашей собственной маленькой дочери.

Перевод с немецкого[5]

Хильдегард Нагель

ПРИМЕЧАНИЕ.Этот документ, озаглавленный «Mytho-logisches Mädchenbildnis», появился первоначально в DU: Schweizerische Monatsschrift (Zürich), No. 5, May 1949, pp. 11f; включен в Antike Religion . Münschen, 1971, рр. 224f.