Но что насчет безобразного? Определенно это являлось главным фокусом психотерапии. Поскольку мы пренебрегли красотой и эстетической реакцией на проявление вещей, то у нас со времен Ницше, безусловно, развился патологический подход детального изучения деформированного, больного, ужасного. Возможно, глубинная психология была на самом деле эстетической, но перевернутой: старую пару благого и прекрасного перевернули посредством «реконструкции гиббона»[250], вместо Аполлона Бельведерского Винкельмана.

Парадокс при рассмотрении безобразного заключается в том, что психология вплотную приблизилась к неоплатоническому видению. Мы не смогли найти himma Корбена непосредственно в сердце. Наша теофания представляет Богов, страдающий от болезней — теофания как демонстрационный случай. Попытка архетипической психологии вернуть болезни назад Богам является в то же время попыткой освободить как Богов, так и болезни от секулярного безобразного, учитывая восторг и шок от того, с чем мы встречаемся в психэ, при этом мы не видим Богов вообще. Мы видим только секулярное человеческое существование, случай как случай, не демонстрирующий ничего, кроме себя, воображение, плененное клинической анестезией. Пытаясь достичь гармонии между воображением индивидуальной человеческой души с воображаемыми паттернами, которые мифы называют Богами, архетипическая терапия пытается достичь того, что Фрейд и Юнг оба искали: возвращение(epistrophe)всей цивилизации к ее корневым источникам, ее archai (первопринцип, греч.). Возвращение начинается в патологиях, там, куда пали Боги, там, где глубинная психология всегда работала с пристальным вниманием к безобразному.

Определение Плотином безобразного и прекрасного является весьма полезным для психологии. «Мы обладаем прекрасным, когда мы честны с нашим собственным бытием; безобразное состоит в переходе к другому порядку» (V.8.13). Он дальше рассказывает нам, как мы можем распознать переход к новому порядку: «Позвольте душе погрузиться в Безобразное, и она сразу же съёжится внутри себя, станет отрицать предмет, отдаляться от него, расстраиваться, становиться к нему нетерпимой» (I.6.2). Здесь мы наблюдаем эстетическую реакцию. Когда мы чувствуем себя стесненными, возмущенными, расстроенными, тогда мы переходим к новому порядку и отпадаем (или более вероятно, поднимаемся, поскольку падение в нашем перевернутом современном мире это гипертрофированное самомнение инфлированного эго) от души. Это означает, что душетворение может стать самоуправляемым процессом посредством эстетических рефлексов. Таким же важным, как рефлексивное понимание того, где мы находимся, является чувствительность к тому, что мы переходим к новому порядку. Здесь отношение к безобразному направляет наше самопознание. Безобразное — это гид, поскольку эстетическая реакция проявляется наиболее сильно по отношению к безобразному. Плотин говорит: «Нужно помнить, что безобразное и злое впечатляют нас более сильно, чем то, с чем мы согласны..., отвращение оставляет более сильную отметину... Болезнь... творит себя своей несообразностью» (V.8.11)[251]. Здесь проявляется другая точка зрения на психологическую болезнь: болезнь происходит или является индикаторомнеправильной эстетики,и это в свою очередь приводит к изучению прибежища болезни не только в невидимости психодинамических условий и фантазий развития прошлого, но и в эстетическом несоответствии личностей и вещей и чувственной видимости настоящего.

Следование сигналам прекрасного и безобразного — это метод Афродиты — индивидуация посредством воображения. Этот метод удерживает Психею в храме Афродиты все время, пока мы идем по миру, сотворяя душу. Лозунг, утверждающий, что мир — это место творения души, конечно, идет от Джона Китса, и это Китс сказал, что Прекрасное — это Истина, а также: «Я не в чем не уверен, кроме привязанности Сердца и истины Воображения» (Письма к Бейли, 22 ноября 1817).

Если мы сможем уловить эти сигналы воображения в сердечных привязанностях, то мы сможем почувствовать, когда мы перешли к другому порядку, оставили себя и начали создавать болезнь. Эстетическое суждение, как сказал Кант, не зависит от логики. Оно приходит спонтанно, как движение сердца, также, как и реакция на безобразное: «Я не могу это вынести. Уберите это. Стоп. Это отвратительно, ужасно, пугающе. Это делает меня больным». Это может быть реакцией на жест, на видимость чего-то, способ, которым личность контактирует, или же тон голоса. Эстетика в каждодневных делах.

Эстетическое чувство постигает форму вещей, улавливает особую форму каждого события. Его природа раскрывается через его лицо. Эти рефлексивные реакции возвращают психологию к идее Аристотеля о том, что душа — этоформатела, что душа всегда воплощена в форме. Возвращение к психэ, как живой форме, спасает психический феномен от подхода, определяемого только в терминах движения: мотивы, энергия, динамика. Классическая идея утверждает, что Прекрасное останавливает движение, также и эстетическая реакция отбрасывает те психологические теории, которые базируются на скрытой психодинамике.

Психология имеет тенденцию забывать, что психэ — это не толькодвижениетела, но также егоформа,поэтому нас заставляли рассматривать сновидение как движущийся нарратив (а не как образ), душу в процессе роста (скорее, чем сущность, проявляющуюся в откровении). Мы утратили реальную способность к трансформации и пренебрегали физиогномикой того, что там находится, — космос как космическое лицо.

Эстетические реакции являются реакциями на это лицо, и моральная ответственность начинается в этих реакциях отвращения, восторга, ненависти, привязанности, — спонтанных суждениях сердца. «Сердце, инстинкт, принцип», — сказал Паскаль. Доверяйaisthesis,сердечному чувству, иначе мы переходим к другому порядку. Не могу выразить важность этого доверия, поскольку индивидуальная эстетическая реакция — это сторожевой пес против Дьявола, который приникает в наши жизни там, где мы наименее этого ожидаем, одетый в наиболее конвенциональные одежды. Эстетическая реакция — это моральная реакция:kalon kagathon.Позвольте объяснить вам, что я имею в виду.

Писатели Уильям Стайрон, Джордж Оруэлл и социальный философ Ханна Арендт в описаниях тоталитарного зла и систематических нацистских убийствах в особенности пришли к выводу, что зло — это не то, что человек ожидает: жесткость, моральная извращенность, злоупотребление властью, террор. Все это его инструменты или его результаты. Но глубочайшее зло в тоталитарной системе заключается в том, что заставляет ее работать: ее запрограммированная, односторонняя монотонная эффективность, бюрократический формализм, тупая ежедневная служба, стандартизация, скука, заданность ролей, утверждения общего характера, однообразие. Нет мысли и нет реакции. Эйхманн. Форма без анимы становится формализмом, конформизмом, офисным формуляром, — формами без блеска, без присутствия тела. Буква без слов, корпоративные группы людей без имен. Пока прекрасное изолировано в гетто предметов искусства: музеи, министерства культуры, классическая музыка, темная комната персонажа, — Афродита находится в заключении.

«Утверждения общего характера» и «однообразие» имеют место в мыслях, прежде, чем они проявляются вовне. Они появляются в мыслях, когда мы теряем связь с нашими эстетическими рефлексами, сердце больше не затрагивается. Эстетический рефлекс в действительности — это не просто незаинтересованный эстетизм, это наше выживание. Потом, когда мы утомлены, скучны, неэстетичны, эти эмоции расстройства являются реакциями сердца на неэстетическую жизнь в нашей цивилизации, события без живой реакции — просто банальности. Безобразное — это все, что мы более не замечаем, что просто утомляет, поскольку это убивает сердце. Наше спасительное средство — это обращение к Афродите, и наша первоочередная задача — обретение её в болезни, связанной с ее отсутствием.