Том Харви, посвящённый сердцу, 72 страницы ин-кварто на латыни, был напечатан во Франкфурте в 1628 году, когда Харви был в возрасте 50 лет, и назывался (в английском переводе) «Анатомическая диссертация относительно движения сердца и крови у животных». Её главная идея, представленная со скрупулёзной верификацией и прекрасным обоснованием, была записана им еще в 1616 году в заметках к лекциям, данным в Лондоне во Врачебном Колледже (College of Physicians). В этих заметках он утверждает, что «постоянное движение крови по кругу осуществляется сокращениями сердца»[210].

Движение крови по кругу является архетипической идеей. Сходные описания приписывались Haang-Ti в Китае[211]в третьем тысячелетии до нашей эры и прослеживались до египетских папирусов Старого Царства[212]. Кроме того, имеются веские причины считать, что Fludd, Cesalpino, Servetus, да Винчи и Valverde могут быть названы предшественниками Харви. Джордано Бруно писал («De Rerum Principiis», 16 марта 1590 г.): «...кровь в теле животного движется по кругу, задаваемом его двигателем»[213]. В 1-ом акте, 1-ой сцене пьесы Шекспира «Кориолан», которую принято датировать 1609 годом, находим такие слова как «государство» и «честь», в которых мы видим образы львов: храбрость, ярость и гнев, гордость и благородство; мы также находим метафору циркуляции крови (движущейся от центрального органа): «Я посылаю это через реки твоей крови ко двору, к сердцу — трону мозга; \ И через механизмы и части тела, \ Крепчайшие нервы и внутренние вены\ Мы получаем естественное знание.\Таким образом осуществляется жизнь»[214][215]Циркуляция крови была духом времени (Zeitgeist) начала семнадцатого века.

Харви еще поддерживает архетипические образы нашего первого сердца — сердца Короля. Его маленькая книга начинается с посвящения Карлу I, сравнивая короля в его королевстве с сердцем посреди тела, и книга заканчивается следующим пассажем: «... сердце подобно принцу в королевстве, в чьих руках находятся главные и высшие полномочия и который всем правит; это источник и основание, из которого проистекает вся сила, от которой зависит вся сила в животном теле»[216]. Но сердце Харви существенно отличается от старого сердца льва и от чувства, поскольку оно является сердцем видимой демонстрации. Харви объясняет, как работают клапана, как функционируют камеры сердца и вены. Его важнейшая демонстрация того, что кровь должна циркулировать, дополняется видимым свидетельством (лигатура кровяных сосудов для демонстрации различия между венами и артериями) и количественным измерением. Он пишет, что если пульс составляет 72 биения в минуту, то за час через левый желудочек в аорту поступит не менее 72x60x2 или 8640 унций крови, т. е. 38 стоун 8 фунтов, что в три раза превосходит вес тяжелого мужчины. Откуда происходит вся эта кровь? Куда вся эта кровь уходит? Это должна быть та же самая кровь, находящаяся в постоянной циркуляции, оставляющая сердце и возвращающаяся к нему. И как это сердце работает? Он говорит: как водные меха, наш пульс — это насос[217]. То, что стучит в наших ушах, пульсирует в паху — это биение машины.

Держите его в ваших руках, он объясняет: «...можно почувствовать, как оно твердеет во время работы. Эта твердость происходит из напряжения, как если бы во время борьбы мышцы борющейся руки... становятся напряженными и твердыми, когда [эти мышцы] приводят в движение пальцы... во время работы сердце...становится эрегированным, твердым и уменьшается в размере... — движение точно той же самой природы, что и сокращения мускулов.» («Анатомическая диссертация», стр. 1-2)

В этом подходе все внове: эта твердость сердца, эта малость, эта подчеркнутая мышечная напряженность сердца, эта машина-насос, демонстрируемая так непосредственно и осязаемо: «держите его в ваших руках». Мы можем взять сердце в наши руки. Как феноменологист Роберт Романишин показал в своей лекции о воззрениях Харви, научное мировоззрение требует тот вид сердца, который предлагает Харви. Акт демонстрации создает то, что он демонстрирует. Невидимое сердце himma и отважное сердце льва не могут удерживаться в руке, также как не может быть сосчитана степень их жизнерадостности.

Приближение к сердцу посредством буквального чувства ощущения создает механическое сердце, описанное Харви. Himma созидает даже в науке, созидает в научной мысли, возможно, более, чем где-либо еще, поскольку все, что воображается наукой, представляется, как если бы это было объективно реальным и независимым от субъективного воображения. Научное воображение это материализованная himma.

С Харви мы попадаем не только в новый научный век, мы попадаем в новый миропорядок, где лев более не правит. Конец животного царства, монархии животного родства. Наши животные составляющие становятся символическим учением, или историей, или эволюцией, но более не актуальными и современными; похвала Харви Аристотелю, Галену, Фабрициусу и Королю является только данью уважения к великому прошлому. Сердце как Король, — теперь приятный способ высказывания, выражения тщеславия. Прошлое — это риторическое выражение, соответствующее открытию и закрытию книги, однако оно присуще его телу и нашему телу. Традиция теперь становится историей, историей медицины, как если бы сердце всегда не оставалось тем же самым сердцем. Давайте сделаем замечание: разрушение традиции происходит, когда сердце теряет свою связь с органической природой, причастность всем вещам, когда сердце в нашей груди движется от животного к механическому воображению.

Когда великая традиция становится только прошлым, из которого мы развились, тогда на сцену выходит Дарвин и прогрессивная эволюция, бегущая прочь от животного. (Декарт, Ламетри: животное как машина.) И после завершения божественной праведности Королей сцена предоставляется новому царству человека — гуманизму. Сердце само изменяется от королевского правления к привычному сердцу чувства, братству чувства, которое сопровождает машину как двойник.

Преображение нашей западной культуры в индустриальный эгалитаризм с его материалистическими ценностями вначале потребовало трансформации сердца по типу Харви. Король должен был сначала стать машиной, а машина стала запасной частью, взаимозаменяемой из одной грудной клетки в другую. Конечно, вскоре сердце отреагировало: уже в 1654 году Паскаль обратился к сердцу веры и чувства, а в 1673 у Маргариты Марии Алакок началась серия удивительных видений, на которых базируется католическая доктрина Священного Сердца. Сто лет спустя, в 1765 году, вскоре после того, как Руссо опубликовал «Эмиля», был установлен соответствующий праздник.

История психологична, поскольку традиция всегда продолжается в душе. Механическое сердце и сентиментальное сердце все еще подразумевают друг друга и не вспоминают о льве.

Сегодня каждый из нас несет в своей груди сердце Харви: моё сердце — это насос. Оно обладает толстыми мышечными стенками, которым требуется тренировка. Если оно выходит из стоя, то я вставляю кардиостимулятор или получаю коронарное шунтирование. Если оно невозвратимо изношено, то я могу позволить врачу-кардиологу с парадоксальным именем Кристиан[218]Бернард удалить его и заменить запасным, — операция, кстати, уже предвидимая Святой Екатериной Сиенской, которая молилась и была удостоена этой молитвой того, что ее сердце было удалено и в ее грудь вошел Спаситель.

Для того, чтобы мое сердце хорошо работало, я бегаю трусцой. Сердце должно быть здоровым, в хорошем состоянии, поэтому я опасаюсь интенсивных крайностей, таких как безделье, злоупотребления или страстное волнение. Теперь сердце больше не животное любви и жара, место himma, пульсирующее вовне своими воображаемыми формами. Теперь его сигналы декодируются в малые сообщения об ожидаемой продолжительности жизни. Поэтому мое сердце может нанести мне удар, атаковать меня. Я должен примириться с ним, я принимаю это для моего сердца, делаю это для моего сердца, остерегаюсь для моего сердца. Я постоянно прохожу осмотры. Механическая модель, посредством которой я смотрю на сердце, как если бы оно было мертвой вещью вне меня, развивается вместе с технологическим прогрессом от мехов Харви к стетоскопу, к кардиографу, присоединенному ко мне проводами, мое сердце представлено на телевизионном экране. Наши способы, предполагающие сохранение сердца, также механистичны: полые эластичные каналы, малая вязкость крови, уменьшенное давление крови на артериальные стенки.

Сердце еще король, еще стимулятор, но также теперь и тиран, поскольку сердце и сердечно-сосудистые заболевания являются «убийцей номер один», наносящим удар обычно ночью. Ему нельзя доверять, мы не можем больше верить в тот орган, который ранее был источником веры. Сердце стало моим врагом, моим убийцей, моей смертью.

Мертвое сердце родилось в западном сознании, согласно Романишину, в тот момент, когда Харви понял, что сердце разделено. Он увидел в сердечной перегородке, отделяющей левую камеру от правой, непроходимую стенку. Поскольку эта стенка непроходима, кровь вынуждена прокачиваться через большую и сложную сердечно-сосудистую систему, то есть через легкие и остальное тело, чтобы попасть в другой отдел сердца[219]. Поэтому это разделенное сердце, которое делает возможным circulatio.

Таким образом Харви подтвердил теорию Ибн Сины о том, что «сердце» — это сила, охватывающая все тело, чей видимый орган — это анатомическое сердце[220]. Любопытно, что циркуляция крови зависела (даже как научная идея) от радикального утверждения cor duplex, разделенного сердца. Здесь Харви подтвердил архетипическую идею того, что сердце не простое, не единое, но изначально разделенное внутри себя; его левая и правая камеры, хоть и находятся рядом, но крайне удалены друг от друга без всякой коммуникации. Мы должны будем вернуться позднее к этому врожденному dipsychos или двойственности сердца. Поскольку именно здесь, я думаю, в видимой демонстрации изначальной двойственности сердца был нанесен удар по Coeur de lion и по вере в единое сердце. Непосредственность действия осложнилась сложностью рефлексии. Более мир не мог быть единым, под единым правлением солнца, короля и льва. Непосредственность действия сопровождается сложной рефлексией. Мысль потеряла свое сердце, сердце — свою мысль. Король умер, и теперь была установлена стена между внешним миром и субъективными чувствами внутри, поскольку даже в центре груди появилось разделение.