Наш первый случай касается Антона Бойзена, протестантского священника, автора многих работ по психиатрии, пастырской психологии и религии, который в 1960 году опубликовал описание своего расстройства, которое случилось с ним сорок лет назад[276]. В своем «Предисловии» Бойзен пишет: «Я предлагаю это в качестве примера по-настоящему религиозного опыта, который одновременно являлся самым глубоким и настоящим безумием».

В возрасте сорока четырех лет, прежде чем впервые начать службу в Церкви, он уединился для изучения своего религиозного опыта, чтобы сформулировать Символ Веры (стр. 78). Когда он писал Символ, как он отмечает позже, на третьем абзаце у него случился «переход в аномальное состояние» (стр. 81) Он точно указывает момент: «Внезапно в моей голове с необычайной мощностью возникла эта идея» (стр. 81), «что слабые и несовершенные должны быть готовы отдать свои жизни, несовершенные совершенным, а слабые сильным ... семья должна состоять из четырех членов, а не двух, из сильных и совершенных и ангелов-хранителей ...» (стр. 80). «Наряду с этим возникла любопытная схема, которую я записал механически и продолжал повторять, как бы заучивая урок» (стр. 81): Четверичная схема из слабых и сильных, совершенных и несовершенных (стр. 82, 88). «Эффект был потрясающим, и я чувствовал, словно попал в иной мир» (стр. 82).

«Тогда всё начало крутиться. Казалось, мир подходил к концу ... Произошло какое-то изменение. Только несколько маленьких атомов, которые мы называем «людьми», должны были быть спасены. Я должен был быть одним из них. Я мог бы, однако, помочь другим» (стр. 83).

Через три дня Бойзен был доставлен в Бостонскую психиатрическую больницу, и оставался под постоянным наблюдением врачей в течение пятнадцати месяцев, временами он был буйным — пел, кричал и бил по стеклу (стр. 87, 94). Он говорил, что умерев, может родиться снова (стр. 107); неоднократно он бился головой о кирпичную стену (стр. 106) и пытался утопиться в ванной комнате, где он провел много дней без сна на полу. В первом письме вместе со своим Символом Веры Бойзен пишет: «мотив, который поддерживал меня на протяжении всего, что со мной происходило, — это убеждение, что я действительно действовал в соответствии с божественной волей» (стр. 85). Он был одержим «идеей о надвигающейся мировой катастрофе и ... семье из четырех членов», которая представляла собой циркулирующую четвертичную диаграмму, стремящуюся к центру» (стр. 88). Семья из четырех членов стала бы средством предотвращения сифилитической инфекции (стр. 119). В этот период интенсивного бредового мышления «казалось, что мир был весь во внимании, и слова, которые я говорил, станут причиной моей гибели» (стр. 86). Ему «удалось подняться на солнце» (стр. 95) и он настойчиво занимался луной (стр. 100), где он временами обнаруживал себя и «где все интересы были откровенно и открыто связаны с ... размножением и сексом ... при пришествии на Луну пол, скорее всего, изменяется, и ... врачи пытаются определить, мужчина вы или женщина. «Его не признали ни тем, ни другим» (стр.94), хотя он считал, что пожертвовать означает «стать женщиной» (стр. 89), и что он был женщиной Магдалиной и «сошел с ума, чтобы жениться» (стр. 89). В дальнейшем он поверил, что «должен опуститься на низший уровень» и часто лежал голым в разных позах на полу (стр. 120), побуждая санитаров жестоко избивать его (стр. 100).

Бойзен постоянно размышлял, часто о планах победы над врагами, что требовало «постоянной бдительности» (стр. 120). Докторам нельзя было доверять. «Все имело какой-то более глубокий смысл. Пациенты ... санитары и врачи. Разные виды пищи что-то обозначали... и всегда было трудно понять, что можно есть, а что нельзя» (стр. 120). Он был вовлечён в великое космическое событие, «формировались новые миры. Всюду были музыка, ритм и красота» (стр. 89). В верхней комнате рождался маленький ягненок (стр. 90), и в то же время происходило ужасное мировое бедствие — «христианская цивилизация кажется обреченной», (стр. 119) — все это породило «титаническую борьбу, которая всё ещё не была выявлена» и иногда зависела от него одного (стр. 107). Для руководства он наугад открыл Библию (стр. 53-4), и затем, оглядываясь на сорок лет назад, сделал вывод, что «те отрывки из Писания с удивительной прямотой соответствовали самым важным для моего ума вопросам». «В этом было нечто большее, чем совпадение» (стр. 200).

Бойзен выздоровел. Его отчет о выздоровлении, конечно, включает и глубокое проникновение в сущность расстройства. В данном случае я имею в виду сдвиг или художественный приём внутри самого откровения, из-за чего одна и та же идея обретает другой смысл. Этот сдвиг — именно то, что мы ищем, поскольку оно будет ни чем иным, как средством для разграничения правильного или религиозного и неправильного или психопатологического метода откровения.

Бредовые идеи убедили Бойзена, что «палата психиатрической больницы была местом встречи между этим миром и потусторонним» (стр. 119), и что он разбил стену между медициной и религией» (стр. 91,119). Он считал, что выздоровление происходит не из-за восстановления стены, которая препятствует галлюцинациям, а в результате «преданного терпеливого проживания самой галлюцинации» (стр. 101), благодаря «целебным силам религии, которые в значительной степени отвечали за болезненное состояние» (стр. 99). Содержание таких перечисленных им бредовых идей (стр. 204-05), как идея повторного рождения, самопожертвования, смерти и всемирной катастрофы, мистической идентификации с космосом и особой миссии является подлинно религиозным, и как таковое является источником параноидального состояния и выздоровления от него. В своей жизни Бойзен установил лазейку в стене между медициной и религией, добросовестно следуя своему бреду, который также был его призванием.

Из отзыва Бойзена мы можем установить три фактора, которые сделали его откровение неправильным (Киттель), сделали негармоничным его единение со скрытым порядком (Джеймс). Во-первых, он говорит: «Я зашел слишком далеко и попытался обобщить свой собственный опыт» (стр. 104-05). Во-вторых, «фундаментальной ошибкой было предположение, что идея была авторитетной из-за того, каким образом она появилась» (стр. 98). «Они нахлынули на меня с таким натиском» (стр. 99). В-третьих, эти идеи «становились авторитетными из-за того, что они абсолютно отличались от всего, о чем я думал или слышал раньше» (стр. 99).

Короче говоря, я могу сделать вывод из работы Бойзена, что откровение возникает в палате психиатрической больницы, после того, как его универсализируют, приходит в порыве энтузиазма и раскрывается, как нечто совершенно иное и новое. Он приписывает эти заблуждения самому себе — обычная mea culpa несовершенного человека[277]. Но, если откровение происходит именно так, то зачем обвинять только реципиента? Не могла ли причина быть также и в самой природе откровения?

Когда параноидальный бред религиозен по содержанию и стилю, религия предлагает ему убежище. Бог хаотично посылает и забирает его; но болезнь не устраняет Бога, если мы верны, как говорит Бойзен, самому бреду. Выздоровление означает восстановление божественного из беспорядка, потому что его содержание абсолютно религиозно. Этот бред может, после проведения анализа, оказаться психогенными; феноменологически, тем не менее, он являются теогенными, происходящим от Бога. Он не просто ментальный, но и поэтический. Мы можем приписать его не только невидимой (бессознательной) психодинамике человеческого разума, но и динамике самого невидимого порядка. Рильке не нужно было терять своих ангелов, поскольку психиатрическая палата также является местом эпифании; пережитые там наказания имеют духовное происхождение, заточение также является школой богословия.

Больница как место для познания сокрытого Бога посредством бреда — это главная тема нашего следующего случая.

Второй случай — это случай Джона Персиваля, ещё одна точная хроника параноидального нарушения. Джон Персиваль родился в 1803 году, он был сыном Британского Премьер-министра Спенсера Персиваля, убитого в Палате Общин в 1812. В юности Персиваля, как и Бойзена, волновали сложные религиозные вопросы.

Невозможно определить тот самый момент, когда началось расстройство Персиваля, поскольку молитва и пост, также как и виденья и сектантский фанатизм, непосредственно предшествовали его заточению, и длились три года (1831-34)[278]. Критерии параноидального расстройства часто так или иначе имеют социальные причины: в рамках секты поведение и переживания кажутся менее странными и более конформными в нормах секты, чем в обыденной светской жизни.

Персиваль отмечает особенный момент 19 декабря, когда, будучи приглашенным к обеду, он «должен был говорить на неизвестном языке и показывать чудесные трюки для этой семьи, чтобы убедить их» в его религиозной доктрине. «Я был в состоянии сильного волнения ... принуждаем и побуждаем к выкрикам и пению ... В Писании сказано, что ученики должны творить чудеса, и ... мне пришло в голову ... сунуть руку в огонь», (стр. 28) Затем он проснулся ночью от голосов, обращавшихся к нему, и бушующего в его теле конфликта «между Сатаной и Иисусом». Как и Бойзену, ему было приказано принять «позу на полу», (стр. 29). Он почувствовал, что его тело было наполовину белым, а наполовину алым. (стр. 30) Вызвали врача. На Персиваля надели кожаную смирительную рубашку.

Случай Джона Персиваля занял два тома. В содержании подробно описывается паттерн, который мы наблюдали у Бойзена: внутренняя мука; голоса, насилие, пение, попытки самоубийства; очарованность ваннами; подчинение деградации («Я почти прекратил ... сопротивляться любому искушению и отдавался всяким низким, приземленным, базовым, часто диким чувствам и мыслям, которые настигали меня» (стр. 308); распутные, непристойные и развратные сцены (стр. 152); убеждение, что «до конца света рукой подать» (стр. 11) и вездесущая отсылка к Святому Духу, Всемогущему или Божественному; горькая, злая ненависть к лицемерию врачей, чьи медицинские меры направлены на то, чтобы довести пациента до «самоотречения» (стр. xiii); порыв бороться с надзирателем и целовать его (стр. 280), а также любить другого человека (стр. 170); и, конечно же, очень тяжеловесные рассуждения, которые открывали значения всего сущего и намерения мыслей, предложения и команды, которым он постоянно подчинялся. В его повествовании описывается ум, который постоянно отчаянно размышляет над «невмешательством» в то, о чем его принуждают думать, свидетельствовать, к чему прислушиваться и чему повиноваться.

Персиваль пишет:

Я не осознавал, что был сумасшедшим... Я представил себе... что меня отправили сюда, «чтобы меня научили о духах», т. е. (поскольку все они говорили разным тоном и в разной манере, обычно имитируя голоса знакомых и друзей), узнать, какова была природа каждого духа ... какой из них дух веселья, юмора, искренности, честности, чести, лицемерия, совершенной покорности, а какой нет, и приобрести знания, чтобы отвечать ... каждому, когда они, в свою очередь, обращались ко мне ... (стр. 60)

Он был, по его словам, «окружен духовными телами» (стр. 285), персонифицированными духами в виде своих соседей по палате, которые затем «согласно их характерам» (с. 167) были названы Честностью, Простотой, Раскаянием, Весельем. Черты характера персонифицировались ещё во времена Теофраста. Он изучал психологию, как можно увидеть индивидуальные физиогномические отличия, дифференцировать свои чувства, воспринимая их посредством ежедневного общения с духовными телами, которые были также его товарищами-заключенными и надзирателями. Короче говоря, его учили различению духов, то есть диакризису.

Опыт Бойзена (стр. 120) был таким же: «Окружавшие меня пациенты, были воплощениями хороших и плохих духов». Различение духов — это религиозный дар, знак Духа (согласно Павлу I Кор. 12: 7-11), как дар исцеления, знания, говорения на языках, совершения чудес и т. д. Религиозная интерпретация, которой и Бойзен и Персиваль наделяют свой параноидальный бред, подразумевает, что весь гуманистический, светский подход к терапии будет восприниматься пациентом как работа анти-Христа, потому что он сознательно игнорирует и пытается подчинить себе поэтическое, духовное качество откровений. Мы можем извлечь урок для нашего времени и нашей собственной работы, что попытки очеловечить пациентов посредством групповой терапии и встречи с чувством не будут эффективны, пока эти меры не признают в тоже время то, что утверждают сами галлюцинации: люди не просто люди, человеческие особи — это не просто человеческие особи; тела — это также и воплощения, раскрывающиеся в их характеристиках, и имеющие вид архетипических представлений о духе. Индивидуальная человеческая личность также всегда является носителем вечных истин, которые несекулярная, неагностическая психология воспринимает как даймонов или духов.

Однако, я хочу обратить ваше особое внимание на его представление о лечении. Вспомните, как Бойзен заявил, пересматривая свое лечение: «Я зашел слишком далеко и попытался универсализовать свой собственный опыт». Бойзен также заметил в течение нескольких месяцев с самого начала, что «вещи работают более буквально, чем я ожидал. Это делает жизнь очень суровой и изнуряющей». (стр. III) Персиваль уделяет значительное внимание обоим этим пунктам: универсализму и буквализму. Он пишет:

«Я подозреваю, что многие из заблуждений, которыми ... отягощены безумные, заключаются в том, что они ошибочно принимают образную или поэтическую форму речи за буквальную... дух говорит поэтически, но человек понимает это буквально. Таким образом, вы услышите, как один сумасшедший объявляет, что он сделан из железа, и что ничто не может его разбить... Смысл в том, что этот человек сильный, как железо... но сумасшедший понимает это буквально... его воображение не подконтрольно ему... (стр. 270-71) ... из этого не следует, что то, что видно в духе, должно практиковаться во плоти». (стр. 307)

И снова он пишет:

«Таким образом, безумие также является ошибочным принятием духовного приказа за буквальный — ментального приказа за физический, и теперь я понимаю, что когда мне приказали целовать Герминера Герберта и бороться с ним, это была установка культивировать определенное отношение к нему, а не фактически претворять слова в деятельность». (стр. 279)

Здесь Персиваль указывает на путь к пониманию, что параноидальная реакция, которую называют гомосексуальной паникой, возможно, является в целом психотической паникой. Он идет рука об руку с психотическим конкретизмом. Паника подразумевает единодушное, только естественное восприятие, которое Персиваль называет «физическим». Так как, когда вы паникуете, вы буквализируете, поэтому, когда вы буквализируете, вы подвержены панике приведения «слов в исполнение», дометафорическая реакция: аркадский фундаментализм Пана[279]. Неосознанный изначальный ответ, реакция «все или ничего» всегда немедленно возникает в уме, погруженном только в природное. Пан, Великий Бог естественных реакций, больше всех жаждал Селену, луну отраженного света и мерного ритма. Так безумие, благодаря его интенсивному мышлению, извращает, перегоняя в условиях ограничений и правил психиатрической больницы, панические принуждения первичной материальности в культивирование «распоряжений».

Изучение Персивалем психической реальности, различий между духом и буквой и их смешение, которое, если говорить на современном языке, становится «разыгрыванием», выводило его за пределы наивного понимания христианской психологии, которая идентифицирует мышление и действие: «каждый, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею». (Евангелие от Матфея, 5.28)

Фактически, когда «яркий образ прекрасной женщины, состоящей в браке с одним из друзей, явился» Персивалю, «лежащему на траве в жалком тюремном дворе», он соединяется с ним и наполняет утешением (стр. 3, 8); этот образ и образы других обнаженных женщин приходят к Персивалю «в моменты совершенного сладострастия» (стр. 306) как призрачные тела. Они воспринимаются как воображаемые фигуры, образы, которые исцеляют.

Поэтические различия воображения становятся, наконец, тем, что его излечивает. Анализируя три года, проведенные в лечебнице, в конце повествования он представляет свою теорию безумия.

«Поэтому я полагаю, что безумие также является состоянием спутанного понимания, из-за которого ум ошибочно воспринимает команды юморного, шутливого или ироничного настроения; что многие умы пребывают в этом состоянии; что, возможно, это состояние каждого человеческого разума ... Я имею в виду, что в действиях человеческого разума, Божество ... часто намекает на свою волю, если мне позволено называть это таким образом... что в неправильном понимании или извращении этой формы обращения может заключаться первородный грех; или что такое недоразумение... является первым последствием первородного греха (если таковой существует)... делая ложным всякое дальнейшее обсуждение, понятие и действие. Следовательно, я полагаю, что те, кто исповедуют религию, часто крайне лицемерны ...» (стр. 281)

Затем он объясняет свою собственную мучительную двойственность одновременного желания и нежелания, амбивалентность, которая мучила его во всех бредовых состояниях. Он продолжает:

«Следовательно, я полагаю, что также возникает великая тайна, о которой говорил Святой Павел: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю»... потому что ум человека, павший из состояния благодати, думает в согласии с духом юмора, как если бы это был дух истины. (стр. 281). Ибо это снова ... безумие, принять дух юмора ... за дух искренности или, как говорят французы, принять его «au pied de la lettre». (C.275)

Какое откровение! Падший человек — искренний человек, безумный человек; ибо, утратив дух юмора, который является состоянием благодати, он принимает легкость Божьего духа за тяжесть истины. От легкости к тяжести: это и есть Падение.

Здесь Персиваль, не говоря уже об этом напрямую, приходит к этимологии заблуждения: de-ludere, играть, издеваться, насмехаться, как будто дух говорит игриво, смехотворно, насмешливо. Дух говорит бредово, скажем так, или пара-ноэтически: слово метафорично, иносказательно, шутливо, оно играет с нашими умами, стремящимися всё определить. Речь духа становится психиатрически бредовой, когда ее слышат в качестве истины, команды, миссии, пророчества. Всемогущий думает в духе юмора, Бога Трикстера; Бог, ребенок, играющий в игры (Heraclitus, ed. Diels-Kranz, frg 52); Бог вместе с Сатаной играют Иовом, как игрушкой. Бог, которого затмил Меркурий, как сказал бы Юнг. Персиваль пишет, что он «повиновался духу юмора, который заставил меня попытаться обмануть моих духов». (стр. 113) (Что касается благодати юмора, я бы напомнил вам о лекции Дэвида Миллера о комедии здесь десять лет назад[280]: возвращение Эраноса к тем же вечным темам.)

Персиваль заключает: «Всемогущий снизошел, чтобы исцелить воображением, которое, из-за игр воображения, ранено, разбито и разрушено». (стр. 308). Он учился не отказываться от бреда, чтобы изгнать его, но, как сказал Бойзен: «Лечение состоит в терпеливом проживании самой галлюцинации» — как de-lusion, играючи, учась избегать бреда, обмануть обманщика, используя воображение для лечения воображения.

Он даже заявляет:

«Когда я повзрослел в своих страданиях, я обнаружил, что ни один пациент не может избежать своего заключения в по-настоящему здоровом состоянии ума, не... допуская... что обман и двойственность согласуются со здравой совестью ... я не мог найти здоровья путем разумного поведения. Я не мог восстановить здравомыслие, кроме как способами, которые могут быть оправданы безумием». (Стр. 125)

Так, Персиваль, подытоживая размышления о своем выздоровлении, внезапно применяет расширенную метафору Меркурия и двух змей его жезла, как мужских и женских составляющих двойственной человеческой природы. «Более слабая или более женственная» приносит «юмор, веселье и радость», которые необходимы для умиротворения ума... » (стр. 311). Ему было за семьдесят и, как и Бойзен, он женился после освобождения, как Бойзен, до старости сохраняя активный интерес к сущности безумия (стр. viii) и к состоянию душевно больных. Это социальный интерес: Gemeinschaftsgefühl.

В конце Повествования Персиваля мы обнаруживаем, что наш автор все еще видит видения и слышит голоса. Люди говорят в его снах. Лечение не связано с их искоренением. Он связывает эти явления с воображением: «Я не обращал на них внимания больше, чем на собственные мысли, мечты или идеи». (стр. 329). Он отказывается буквализировать даже свое собственное с трудом завоеванное понимание психической реальности: «Я тоже не притворяюсь, что признаю, какова природа сбивших меня с пути влияний. Другие могут ожидать, что, если я утверждаю, что пребываю в здравом уме, мне следовало бы высказать определенное мнение, но я считаю, ... что я не был бы в здравом уме, если бы не сомневался ... Я оставляю другим определить ... [эти влияния]» (стр. 326). Прежде всего, он научился сомневаться и был в здравом уме, поскольку это было связано с его неспособностью или отсутствием сомнений в том, что он объяснил первопричину своего безумия. «Я погиб от привычной ошибки ума, общей для многих верующих ... от страха усомниться ...» (стр. 37)

В самом конце, говорит он, его искушали в свете собственных страданий поиграть вimitatio Christi,«но я решительно отказался... со всеми недостатками, а также со всей искренностью естественного человека — простого и очень слабого англичанина», (стр. 329) Так Персиваль подытоживает свое Повествование.

Наш последний случай из трех — это самый известный самоанализ в литературе, принадлежащий Даниэлю Паулю Шреберу, родившемуся в Лейпциге в 1842 году. Его работа «Denhwüdigkeiten eines Nervenkranken» или «Мемуары моей нервной болезни», опубликованная в 1903 году, рассказывает о девяти годах, проведенных в клиниках с 1893 по 1902 годы.[281]

Шребер пишет в начале своей книги объемом в пятьсот страниц:

«Голоса, которые со мной разговаривали, с самого начала моего контакта с Богом ежедневно подчеркивали (середина марта 1894 года) [обратите внимание на попытку зафиксировать точную дату][282], что кризис, который возник в Божьих владениях, вызван кем-то, совершившим убийство души.» (с. 23)

С тех пор «Убийством Души» стала называться книга, объясняющая случай Шребера в контексте его детства, когда его душа якобы была убита крайне деспотичным отцом (известным своим изобретением «шребергартена»), продвигавшим педагогику с механическими ограничениями — например, его Pangymnastikon, гимнастическая программа «Наутилус», целью которой была «direktes Niederkämpfen» — (прямая борьба) с детскими желаниями.

Вместо этого обратимся к взрослой жизни Шребера, к его самым ярким и стойким достижениям, его мемуарам, описывающим суть психического расстройства; в соответствии с методом Юнга, попытаемся предугадать, что испытывает пациент, а также проанализировать этот опыт, как его описывает он сам. Если мы изучаем внутреннее состояние пациента, почему бы не рассмотреть и тщательно сформулированные мысли самого пациента о его внутреннем состоянии? Это тоже составляет внутренне содержание. Чтобы понять эти образы, расшифровать их, необходимо также вникать в бредовые идеи, объясняющие бред. Существенным для изучения паранойи является ее понимание пациентом, его мысли о своем расстройстве. И эти мысли не могут быть отделены от бреда. «Мысль об откровении опирается на само откровение» (Jaspers, op. cit., fn. 13, стр. 22) «Откровение ... является предпосылкой всех рассуждений» (там же, стр. 27). Бред и галлюцинации предоставляют их собственное теоретическое толкование, что из-за религиозного содержания бреда является не чем иным, как своеобразной теологией. «Понимание первоначального откровения — это то, что мы называем теологией» (там же, стр. 21). Религиозная мания величия приводит к теологии, одержимой манией величия. Теология становится контейнером, емкостью для параноидального опыта. Бойзен говорил, что он действовал «в соответствии с божественными приказами» (op. cit, fn. 12, стр. 85). Шребер пишет, что это было его «святое время». «Благодаря моей болезни я вступил в особые отношения с Богом».

В течение девяти лет Шребер был задействован для выполнения монументальной задачи. «Мне нужно было решить одну из самых сложных проблем, когда-либо возникавших у человека, мне нужно было сразиться в священной битве за величайшее благо человечества». (стр. 146) Эта битва заключалась в том, чтобы понять конфликт в царстве Бога и «Устройстве Мира». Кризис в мироустройстве был обусловлен тем, что Бог не знал о живых человеческих существах. «Он привык иметь дело только с трупами или в лучшем случае со спящими людьми. Таким образом, возникло почти ужасающее требование, что я постоянно должен вести себя так, будто я сам труп» (стр. 141). Бог «видел живых людей только извне». «Его вездесущность и всеведение не распространялись на живого человека» (стр. 30). Он был, на наш взгляд, ни психологическим, ни экзистенциальным, ни феноменологическим. Это была огромная ошибка в Устройстве Мира, и Шребер был призван решить проблему внутри Бога, то есть переупорядочить космос, что, опять же, выражаясь понятным нам языком, означает заставить Бога осознать свои ошибки и недостатки. Общение с небесными предками, с высшими и низшими богами (Ариман и Ормузд) и маленькими людьми («людьми, сработанными на скорую руку» — нем. flüchtig Eingemachte Männer) происходило с помощью нервных лучей, языка нервов, праязыка (Grundsprache) и системы записей (das Aufscbreibesystem) (стр. 126), которые в конечном итоге легли в основу «Мемуаров», но все это имело в основном богословскую задачу. Тщательное переупорядочение Бога и Мира полностью расстроило Шребера даже при «проверке» его души. (С.14)

Эти основные религиозные идеи позволили Шреберу пережить свои мучения: «Я могу только видеть, — пишет он в конце своей книги, — реальную цель моей жизни, если мне удастся узнать правду о моем так называемом бреде ... человечество получит более полное представление о природе Бога» (стр. 352).

Страдание следует по тому же образцу, который мы уже наблюдали у Бойзена и Персиваля: попытки насилия и самоубийства; рев и пение; озабоченность смыслами при амбивалентности действий; болезненные, хотя и чудесные операции над органами тела; бессонные бдения; деградация; солнечное очарование и всемирное блаженство (Mondscheinseligkeit); мысли о мировой катастрофе и видения красоты; вера в его собственную значимость — «моя личность стала центром божественных чудес» (стр. 252), ожесточенная ненависть и недоверие сосредоточены на врачах; обучение общению с духами, и все это время непрерывное, интенсивное, озадачивающее сосредоточение на значении Бога, агония теологизации, на фоне долгого однообразия внешней жизни. «Причина моей неподвижности в том... что я считал абсолютную пассивность моей почти религиозной обязанностью» (стр. 141).

Эротизм и сексуальность проникают в бред Шребера. Он называет их сладострастием, а целью возникновения считает лишение его мужского подобия (Entmannung). Этот момент также присутствует и в случае Бойзена, и Персиваля. Блейлер писал, что неопределенная сексуальная идентичность (гендерная амбивалентность, нейтральность или андрогиния) присутствует почти во всех случаях, когда речь идет о параноидной шизофрении. Но уже здесь, прежде чем мы вернемся к этой теме, следует быть осторожными, чтобы различать лишенное мужественности, сладострастное женоподобие, с одной стороны, и гомосексуальное желание — с другой.

Процесс лишения мужественности (Entmannung) Шребера начался еще до идеи убийства души, до срыва в ноябре и особого контакта с Богом. Шребер сообщает об этом сновидческом опыте:

«Однажды утром, когда я все еще оставался в постели... у меня возникло чувство, которое... показалось мне очень странным. Это была идея, что на самом деле достаточно приятно быть женщиной, пассивной в половом акте. Эта идея была настолько чужда всей моей природе, что... я бы отверг ее с отвращением, если бы полностью проснулся... (стр. 36)

«Эта идея была настолько чужда всей моей природе», эта мысль напоминает Бойзена, говорившего, что его идеи абсолютно отличались от всего, что у него было раньше. Инаковость идеи, которая не является моей, которая не создана мною, поражает, как неожиданная сила; весть тотально иного как «понятное событие, которое делает все другие события понятными» — определение откровения, принадлежащее Нибуру. Это внезапное раскрытие инаковости в полностью сформированной идее, которую я воспринимаю, как внешнюю по отношению ко мне, дает высшую духовную власть этой идее. Её основание чуждо моему чувству, традиции, разуму — это совершенно другое, абсолютно иное, неисправимое и многозначное основание Бога.[283]

Конечно, бред не пострадает от того, что в него внесут правки, в отличие от откровения. «Каждый исторический пример показывает, что откровение устанавливается только само по себе, а не чем-либо еще». (Ясперс, op. Cit, fn. 13, стр. 28). Конечно, я должен спросить, чего эта идея требует от меня, кто я такой, что она пришла ко мне, какова моя основная роль? И так начинается с момента фиксации (Micklem, op. Cit., Ft 5) решающего опыта (Schlüsselerlebnis), который произошел в середине марта, 6 октября или 19 декабря, в каждом из которых можно узнать черты мании величия: эпифаническое начало, пророческая тревога о переустройстве космического порядка, фундаментальная ошибка, величие моей отдельной личности и единство видения или мономания, а также страстная теологизация, то есть систематизированные объяснения первичного откровения (primäre Verrücktheit).

В случае Шребера, необходимым для космического переупорядочения процессом, который сопутствовал ему все девять лет его пребывания в больнице и даже после этого, был процесс лишения мужественности (Entmannung), сначала мучительный, а затем все более приятный, который означал не лишение мужества в самом узком смысле, но искоренение самой категории «мужчина» (стр. 51 & п). Шребер испытывал уменьшение мужского полового члена и его превращение в недоразвитые женские гениталии, увеличение груди, оживание эмбриона. Голоса называли его Мисс Шребер. Его тело уменьшилось, обрело женские формы, и после освобождения он продолжал культивировать «женственность», надевая ленты и украшения, шить, пылесосить и заправлять кровати, а также рассматривать изображения обнаженных женщин.

Разрушение мужественности не предусматривало любви к мужчинам, гомоэротизма в буквальном, гомосексуальном смысле. Его намерение заключалось не столько в обретении физической, сколько психической женоподобности, и оно переросло в сладострастие, вызывающее наслаждение; Наслаждение (Vbluptas) — ребенок во чреве беременной Психеи из истории Апулея. Сладострастие — «это форма существования души в Устройстве Мира» (стр. 332). « Это состояние Блаженства — в основном, состояние сладострастного наслаждения (Wollust), которое ... нуждается в фантазии об одновременном бытии и желании быть женским существом» (стр. 337). «Мужское презрение к смерти, которое ожидается от таких мужчин, как солдаты и особенно офицеры в военное время, не относится к природе души» (стр. 333).

«Каждый день, когда я погружаюсь в сладострастие ... испытываю неописуемое чувство благополучия, отвечающее женским чувствам ... Отнюдь не всегда необходимо, чтобы мое воображение было захвачено сексуальными образами; в других случаях тоже, например, при чтении особенно трогательной части стихотворения, игре особенно красивого музыкального произведения на фортепьяно, или наслаждении природой ... душевное сладострастие создает ... своего рода предвкушение Блаженства»(стр. 336).

Как вы, возможно, знаете, Шребер вернулся домой к жене в 1902 году (в возрасте 60 лет). Он работал адвокатом около пяти лет, опубликовал свою книгу. Через две недели после смерти жены в 1907 году его снова положили в психиатрическую больницу, где он провел сорок месяцев и умер в возрасте 68 лет.

Шребера, в отличие от Персиваля, не излечили. Благодаря случаю Персиваля можно понять, почему Шребера не удалось вылечить. Оба случая очень схожи, по крайней мере, отчасти, в понимании Корбена[284], у них есть письменные свидетельства воображаемого опыта откровения, но эти два случая разнятся. Персиваль пишет, что дух говорит поэтически, и сумасшедший понимает его буквально. Для Персиваля безумие — это буквализм, буквализм — это безумие. Но Шребер пишет, что часто наблюдал, как души или лучи появляются в виде маленьких людей. «Поэтому нужно предположить, что способность трансформироваться в человеческую форму ... является врожденной у божественных лучей. Таким образом, совершенно новый свет проливается ... на Библию: «Он создал человека по образу и подобию»... этот отрывок из Библии следует понимать буквально, на что до сих пор не осмелился ни один человек» (стр. 215).

Более того, там, где Персиваль преодолел боязнь сомневаться, Шребер признается (стр. 29), что он был сомневающимся, «пока божественное откровение не научило». В конце своего изложения Персиваль говорит о себе как о «простом и очень слабом англичанине». Шребер, в конце своего изложения, предлагает «свою личность в качестве объекта научного наблюдения для оценки экспертов», включая «вскрытие тела, которое обеспечит неоспоримые доказательства» (стр.358). Поскольку буквализм — это безумие, такова и его миссия. Персиваль модифицировал миссию в проблему сумасшедших. Шребер буквализировал миссию в обоснование доказательства его личного призвания.

Шребер через девять лет все-же признает насмешки и подшучивания в бредовых состояниях, говоря, что «какую-то грубую шутку разыгрывают с вещами, которыми он обычно пользуется». (стр. 352). Эта смехотворная двусмысленность оказывается существенной в том, что Шребер называет «системой неопределенного предложения», «незавершенными идеями или только фрагментами идей», которые «стали преобладать с течением времени» (стр. 217).

Персиваль был так же оскорблен языком: «... посреди моего предложения ... слова, казалось, противоречили тем, что были высказаны ранее, и я был покинут, пуст, нем или заикался в большом замешательстве» (стр. 269).«... одно слово применялось вместо другого, одна буква менялась местами с другой, и поскольку разум позитивным образом одновременно мыслит противоположностями ... слово, используемое по ошибке, является противоположностью тому, которое намеревались сказать. Общее вместо частного — утвердительное вместо отрицательного и т. п. ». (стр. 290) «Тот, кто управляет воображением, имеет право ... накрывать написанные или напечатанные слова другими словами или буквами, которых там нет ... и это обычно происходит в маленьких словах, которые будут умалять смысл всего предложения; таких какнетвместода,...непохожийвместопохожий;или в схожих словах:честьвместо словаместь; скоровместоссора;ипростойвместопустой»(стр. 310).

Противоречащие сами себе, обвиняющие, афористичные, неполные фрагменты сделали бы буквализм невозможным в его самом основании, в самих словах и буквах. Симптом предлагает лечение синдрома. Философия все еще пытается установить, что буквально означают фрагменты Гераклита, хотя сам Гераклит, как известно, сказал (ed. Diels-Kranz, frg. 93), что речь, рожденная в духе, ни скрыта, ни открыта, но затемнена. Нет ни сокрытости, ни откровения. Эти противоположности смешаны. Вместо них есть намек, предположение, аллюзия.

Эта «ломаная речь... вена поэзии, которая пронизывала его дискурс», (Perceval, op. Cit., Fn.14, стр. 219) предлагается Шреберу в «системе-незаконченных-предложений», представляя также лингвистический стиль непрерывного творчества, Слово как открытое, неполное, незаконченное утверждение. Шребер, однако, говорит, что «моим нервам пришлось придавать фрагментам завершенный вид и приводить их в порядок, приемлемый для мыслящего ума» (стр. 217).

Записывая мемуары предложениями, превращая систему записок (Aufschreibesystem) в книгу, подходящую для публикации, сначала задуманную в качестве только лишь личной записи для его жены, судья Шребер фиксирует убеждения в завершенных заявлениях о своем безумии. Его книга превращается в «Дело Шребера». При написании своего Символа Веры, Бойзен сначала сошел с ума. Откровение, записанное с помощью рациональных утверждений, может стать теологией, а может стать и безумием.