Основным термином, который отчаянно требует дебуквализации, является «откровение»,в его проявлениях от сокрытого до разоблаченного, от темного, загадочного зеркала до источника света и состояния знания (Уильям Джеймс).Взаимодействие «проявленного» и «сокрытого» — это нечто другое, нежели взаимодействие переднего плана и фона, поверхности и глубины. «Проявленный» и «сокрытый» —это удачные транспозиции в любой метафоре, аллюзии, любом виде юмора. Тогда апокалипсис становится ненужным, завесы — иллюзорными, и больше нет завес, которые необходимо поднять или разорвать.

Покров, скажем, становится не больше, чем наводящим намеком, эйдосом, который заключается в раскрытии, в испуге и шоке от всякого непосредственного присутствия. Эйдос Артемиды присущ всей новизне, всей наготе, словно покров или чувство, которое сдерживает нас, согласно словам Хилари Армстронг, «другое», которое не дает нам высказать смысл даже во время пребывания в центре значения. Покров не скрывает тело, но является эмоцией посредником встречи, ответом на полное присутствие, которое сохраняет его частичное отсутствие и сокрытие.

Проявленные в откровении видения, голоса и смыслы, а также синхронии, позднее распознаются не как фундаментальные и не как экстраординарные, несмотря на то, что они приходят в порыве восхищения их великолепием, а неблагодаря непосредственному присутствию через эстетическое выражение. Этим я отсылаю к понятию самовыражения (Selbstdarstellung) Адольфа Портманна, как к своего рода откровению себя здесь на земле каждый день, излучению, сияющему в каждой вещи, как феномен, который предоставлен в каждом событии[303]. Каждое событие, понятное благодаря его возможности стать понятным, мир, от природы понятный благодаря его эстетической презентации, не требующий откровения своей божественности, секрета или сокрытого тайного смысла, или Schlüsselerlebnis («это понятное событие, которое делает все другие события понятными» Нибур, op. cit., fn. II). Далее появляется толкование, не раскрытие сокрытого смысла, а скорее poiesis, поэтическая работа данного в наслаждении постоянным воображением.

Поэтому также так называемое «сокрытое» может быть узнано по необходимому буквализму, полученному вследствие психологического инсайта; как если бы животное восхищение, которое возникает у нас благодаря инсайту, открытию или объяснению необходимо для пробуждения фантазии о чем-то действительно скрытом. Инсайт первичен, и идея сокрытости ему соответствует, и вовсе не наоборот. Тогда сокрытость может быть признана ипостасью или буквализацией внутренней сущности, которая, опять же согласно Портманну, проявляется в эстетическом проявлении живых явлений.

Итак, откровение всегда движется к проявлению. Оно не требует никакого буквального свидетельства, никакого специального пророческого дара, только экзегетического интеллекта, той особенной способности прочесть проявленное, ощутить красоту. Никаких свидетельств, только внимательное замечание, внимательное отношение к «каждости» (У. Джеймс), к каждой вещи c её образом, каждому слову с его отголосками. Следует ещё раз отметить, что сокрытость не является отсутствием, которое обретает присутствие через откровение, непонятное, ставшее понятным, невидимое ставшее видимым. Скорее, скажем, сокрытое — это категория существования, которая в случае её «проявления» становится буквальной в качестве «скрытого»; в то время в качестве категории бытия сокрытое дает глубину, тайну, обращенность внутрь себя, содержательность, широту, резонанс, потенциал и смерть в любом феномене, привлекая к нему внимание и тщательную заботу, полезную наблюдательность и оценку любого явления, которое кажется явным и откровенным.

Это тщательное отмечание пробудившейся эстетики является не более чем «параноидальной гипертревожностью», вернувшейся к норме. Для той бдительной чувствительности, которая замечает экстраординарную инаковость привычного мира, — это почва для параноидального психологического сознания. Кроме того, это является параноидальным обоснованием научного сознания, эмпирически уважающего данное, наблюдающего объект поминутно. И эта чувствительность —часто наблюдаемое свойство религиозного сознания, сознания присущего религии, не зависящей от раскрытия смысла, а религии в том смысле, как её определяет Юнг в работе «Нераскрытая самость (настоящее и будущее)»: «Религия означает зависимость от иррациональных фактов опыта и подчиненность им.»(CW 10: 505) «Я заставляю своих пациентов понимать, что все, что с ними происходит против их воли...,является высшей силой ... Бог есть не что иное, как высшая сила в нашей жизни. Можно каждый день ощущать Бога на собственном опыте.»[304]

Иррациональные факты опыта можно обнаружить здесь, там, везде. Инаковость окружает нас; иные всюду, поэтому мы никогда не можем быть отчуждены, если только мы не станем полностью другими по отношению к этим иррациональным фактам, отчужденным в нашем субъективном восприятии, проецируя наше отчуждение на богов и объявляя их Полностью Другими. Раз мы можем отринуть первое заблуждение субъективного рационального превосходства (предположительно нормальная перспектива нормальной психологии эго) и его склонности к приданию субъективного смысла, мы начинаем обретать себя в привычной повседневной жизни, в меркуриальной, невольной, иррациональной инаковости; весь мир религиозен, откровение настолько непрерывно, а сокрытость настолько постоянна в настоящем, что эти термины исчерпывают себя.