Те из вас, кому посчастливилось посетить на протяжении долгой жизни Анри Корбена его лекцию, оказывались на манифестации мышления сердцем. Вы становились свидетелем его творческого воображения, его теофанической мощи привнесения божественного лика в видимое. Ваши сердца также поведают вам, что коммуникация посредством мысли сердца осуществляется способом, в котором Корбен был мастером: как “а récit”[194], представление воображаемой жизни как путешествия среди воображаемых сущностей, представление сущностного. В его воображении виделось совершенное присутствие. Присутствие самого воображения, того воображения, в котором и посредством которого дух движется от сердца ко всем созданиям.

Вы бы также видели и слышали темы, которые я попытаюсь представить в этом эссе, в виде физической реальности этого живого человека — Анри Корбена: мысль сердца, как суверенная и благородная, как тонкая и духовная, смелая, отважная и ободряющая, как услаждающая в интеллектуальных формах и непреклонная в их защите, одинаково присутствующая в своем сострадании и визионерской силе, формирующая красоту в языке образов.

Благодаря тому, что он совершил в своей работе, и тому, что продолжает свершаться (поскольку присутствие человека определяется не только его видимым присутствием), невидимый Анри Корбен присутствует среди нас и благодаря ему фундамент нашей работы уже подготовлен. Мы не должны заново устанавливать главный принцип, утверждающий, что мышление сердцем есть мышление образами; что воображение — это аутентичный голос сердца. Так что, когда мы говорим от сердца, мы должны говорить на образном уровне. Поскольку главный принцип уже был задан им, мы можем исследовать ответвления от главного русла.

Наша работа будет меньше вдохновлять сердце декламацией жизни в воображаемом, как это делал он, но больше открывать заново сердце в его непосредственном актуальном воображении, в его изгнании; в воображении, которое Корбен называет «плененным» (SB:146), где мысль сердца деградирует в наши современные болезни сердца: персоналистский сентиментализм, брутальность эффективности, восхваление власти и простые религиозные излияния.

Это был дар Анри Корбена дать нам возможность понять мысли, которые пришли из другого языка и культуры так, как будто они пришли из наших собственных сердец. Он выражал своей речью самое заветное, он проявлялся в своих словах. Эта риторическая сила воображения «himma», о которой Корбен пишет в своем исследовании об Ибн Араби[195]:

«Эта сила сердца, которая определяется словом himma, словом, чье содержание, возможно, наилучшим образом представлено греческим словом enthymesis, которое означает акт медитации, постижения, воображения, проекции, страстного желания, — другими словами, обладание присутствующего в thymos, которое является витальной силой, душой, сердцем, намерением, мыслью, желанием...» (СI:224).

Как он продолжает объяснять, эта himma — мысль сердца согласно Ибн Араби, столь могущественна, что делает реальным внешнее существование для человека, находящегося в состоянии enthymesis. Himma делает реальными фигуры воображения, те сущности, с которыми мы спим, гуляем и говорим; ангелы и демоны, которые, как говорит Корбен, находятся вне собственно способности к воображению. Himma — это метод, посредством которого образы, которые, как мы думаем, мы создаем, реально приходят к нам не как результат наших усилий, а как подлинно сотворенные аутентичные креатуры. И, как Корбен продолжает утверждать, без дара himma мы впадаем в современные психологические иллюзии. Мы не понимаем способа существования этих образов, фигур в наших снах или персонажей нашего воображения. Мы верим, что эти фигуры субъективно реальны, когда подразумеваем воображаемую реальность: иллюзия, что мы сотворили их, что они часть нас, наши фантазмы. Или мы считаем, что эти фигуры реальны на внешнем уровне, когда мы подразумеваем сущностную реальность — иллюзии парапсихологии и галлюцинации. Мы путаем воображаемое с субъективным и внутренним, и мы также заблуждаемся, принимая сущностное за внешнее и объективное.

Мы не можем идти вперед без этого предисловия с Корбеном, поскольку мы лишены в нашей культуре адекватной психологии и философии сердца, а следовательно, также и воображения. Наши сердца не могут принять того, что они воображаемо-думающие сердца, поскольку нам так долго говорили, что разум думает, а сердце чувствует; и что воображение уводит нас от обоих. Даже когда сердце принимает что-то, как ему кажется, по собственным причинам, основа этого — вера или чувство, поскольку мы забыли, что философия сама по себе — наиболее сложная и глубокая демонстрация мысли, а не «мудрости» или «истины» в абстрактном смысле «sophic»[196]. Скорее философия начинается вphilosи поднимается в сердце нашей кровью, вместе со львом, раной и розой. Если бы мы вернули себе воображаемое, нам бы пришлось вначале восстановить его орган — сердце, а также его философию.

Философия формулирует мир в образах слов. Она должна взрасти в сердце, чтобы правильно корреспондировать с миром, поскольку, как говорит Корбен, это тонкий орган, который улавливает корреспонденции между искусностью сознания и уровнями бытия. Эта интеллигенция утверждается посредством образов, которые являют третью возможность наряду с разумом и миром. Каждый образ координирует внутри себя качества сознания и качества мира, представляя в одном и том же образе взаимопроникновение сознания и мира, но всегда и только как образ, который первичен к тому, что он координирует. Эта воображающая интеллигенция пребывает в сердце: «интеллигенция сердца» позволяет одновременно познавать и любить посредством воображения.

В такой философии есть место событию сердца, события сердца могут рассматриваться как философические. Работа сердца — это мысль воображения, даже если она маскируется в терминах философии, которые кажутся не связанными с образами и сердцем. Такая мысль воображения может даже маскироваться под философию или психологию своей собственной природы, то есть в теориях сердца. Нам придется рассмотреть некоторые из них, чтобы очистить от этих маскировок истинную философию, рожденную в самом воображающем сердце, сердце Корбена.

Но вначале мы должны сопоставить воображающее сердце Корбена с сердцем глубинной психологии Фрейда. Поскольку Фрейд дает парадигматическую возможность для появления мысли сердца в том западном сознании, которое лишено философии для адекватной медитации в собственном сердце. Хотя связь Фрейда с Корбеном может показаться притянутой, она стоит каждого предпринятого усилия, поскольку Корбен может спасти Фрейда от Падения (Fall), от редукции к низшему. Такая связь позволяет нам смотреть на Фрейда всегда воображающим глазом Корбена.

Например, начало психоанализа отмечено двумя сигнальными событиями. Глядя на них глазами Корбена, мы можем видеть их как имеющие общий источник. Таким событием, как вы помните, была первая пациентка, на которой коллега Фрейда Иозеф Брейер опробовал новый метод и которая влюбилась в старого доброго доктора; этот «перенос», как он стал называться, навсегда отдалил Брейера от психоанализа.

Вторым событием было то, что когда пациенты освобождали свои сердца в детальных образах памяти, их истории шли от факта к фантазии, от мирских воспоминаний к фантастическим изобретениям (in-venio = вторжения, вхождения), от истории к воображению.

Любовь и воображение вошли в психоанализ одновременно. С самого начала психоанализ пробуждал thymos сердца, которое было названо желанием, Wunsch, как априорно объясняющий принцип. Пациент был творением enthymes, в котором пробуждалась himma, и присутствие аналитика Фрейда или Брейера приводило к тому, что он становился носителем воображаемых фигур. Перенос, да, но откуда перенос? Не только детство и редукция к «низшему», но платоническое детство и априорное воспоминание воображаемых образов переносятся с нами в эту жизнь и являются источником ее любви.

Когда мы влюбляемся, мы начинаем воображать, и когда мы начинаем воображать, мы влюбляемся. До сих пор глубинная психология не способна наладить необходимую связь между любовью и воображением, для определения которой еще не создана подходящая философия. Она пока не рассматривает Корбена как классика психоанализа. Она спотыкается в сердце без философии его мысли.

Теперь о маскировках. Когда в нашем изгнании мы пребываем в современном сердце и воображаем посредством него, наши образы движутся в различных направлениях, каждое из которых базируется на своей философии сердца. Давайте рассмотрим эти распространенные образы как проявления сердца в нашей культуре.

Во-первых, мое сердце это моя человечность, моя смелость жить, моя сила и мои страсти. Благодаря этому ничто не чуждо мне[197], все может быть допущено к царству величия. Мои самые благородные порывы исходят из сердца: верность, героическая храбрость, сострадание. Давайте назовем такое сердце сердцем Льва, Coeur de Lion.

Во-вторых, мое сердце — телесный орган. Это мышечный насос, сложный механизм и тайный держатель моей смерти. Давайте назовем такое сердце «насос» как Харви (Harvey).

В-третьих, мое сердце это моя любовь, мои чувства, местонахождение моей души и чувства персоны. Это место интимной внутренности, где обитают грех, стыд, желание, а также непостижимое божественное. Давайте назовем это персональное сердце сердцем Августина.