Существует тезис, признающий насилие неизбежным средством на пути обретения свободы человечеством. Им широко пользовались в истории и революционные, и контрреволюционные, и прогрессивные, и регрессивные движения. Принял его и марксизм, оправдывая революционное насилие историческими условиями, полагая, что длярешенияпо крайней мере ряда социальных конфликтов не существует иных средств.

Проблема заключается не только в том, насколько и при каких условиях насилие неизбежно в истории, сколько в том, приводит ли его применение к желаемым целям, т.е. в конечном итоге к свободе и благоденствию людей? Если человечество в лице разных субъектов получало с помощью насилия желанную экономическую и политическую свободу,токак в разном случае соотносились социально-политический прогресс с прогрессом нравственным? Не приводит ли применение насильственных средств, к тому же с постоянно возрастающими масштабами их действия, к нравственному одичанию и в конечном итоге самоуничтожению общества, поскольку человек, вовлеченный в колесо насилия и возмездия, зачастую (если не всегда!) лишается своего главного духовного свойства — человечности, человеколюбия?

Насилие — это не всякие формы ограничения свободы, поскольку человек способен пойти на это добровольно, равно как и не все формы принуждения, так как некоторые из них необходимы для защиты жизни и свободы людей, для совместной организации их жизнедеятельности, предотвращения хаоса и распада социальных связей. В самом широком смысле насилие есть принудительное нивелирование разнообразия человеческого бытия свободы волеизъявления и развития различных субъектов исторического действия, это волюнтаристское стремление подчинить живое развитие одному шаблону, втиснуть разнообразия личностных позиций в прокрустово ложе мертвых догматических схем. Такого рода насилие искажает "естественноисторическое" развитие индивида или социума, оно может быть осознаваемым или неосознанным, нередко даже избирается субъектом добровольно либо в силу непонимания своих собственных интересов, либо рабской психологии подчинения любой силе. Объективная суть насилия не изменится от меры его субъективного признания человеком. Рабство во всех его видах есть следствие насилия и один из истоков его существования и устойчивого воспроизводства.

Насилие есть волюнтаристский способ жестоко принудительного решения социальных противоречий. При этом действует установка не на поиск форм согласия с учетом плюрализма интересов действующих субъектов, а, напротив, на установление господствующего положения одной из взаимодействующих сторон и устранениеизсоциального

60

пространства, вплоть до физического уничтожения противников. Обычно теоретическим оправданием насилия является признание социальных противоречий антагонистическими. Однако,антагонизм может возникать и при условии своевременно не разрешаемых, но вполне разрешимых мирными средствами социальных конфликтов.

Насилие в истории выступало в разных — и более мягких (принуждение, разные формы давления и т.п.) и в более жестких — формах вплоть до физического уничтожения противоборствующей стороны. В последнем случае речь идет о терроре, о "насилии в насилии". Террор это установление власти в форме диктатуры с помощью индивидуальных или массовых убийств с целью запугать, парализовать волю соперников, навязать им свою. Это акт нетерпения, отчаяния и страха, основанный на непонимании и неверии в рациональные способы разрешения конфликтов, это мера устрашения, сведения счетов, возникающая в атмосфере нагнетания нетерпимости.

Исследователи истории террора раскрывают не только идеологию, но и психологию терроризма, считающего насилие универсальным и абсолютным средством в борьбе с насилием за достижение свободы. Более того, мера и формы самого насилия часто считались показателем "уровня революционности", хотя казалосьбыочевидным, что критерием должно быть достижение цели. Ведущими мотивами террора были революционное нетерпение, отчаяние, ненависть, жажда отмщения и патологические формы самоутверждения личности.Романтизация и героизация революционного террора часто связаны у молодежи со своеобразным "игровым комплексом" — конспирацией, тайной, мистикой ритуалов, мрачной романтикой убийств и т.п.Вместе с тем характерна экзальтация до мистики психологии жертвенничества и самопожертвования, начиная с евангельского принципа "положи жизньза другисвоя" до борьбы за идеи "всеобщего счастья", "за народ" и т.п. Кстати, народ больше всего и расплачивался за эти романтические вспышки казнями и ужесточением режима. Все это создавало не только атмосферу героизма и подвигов, но и дешевизны человеческой жизни, как своей, так и чужой, причем жертвами оказывались и правые, и виноватые. Террор порождал ощущение вседозволенности, отсутствия моральных запретов, жестокости, непримиримости к врагам истинным и мнимым.

История революций, гражданских и национально-освободительных войн, даже если их целибыли справедливы и борьба веласьза свободу против порабощения, все же свидетельствует и о тех огромных негативных последствиях, которыми сопровождалось массовое, санкционированное идеологией или государством насилие. Участие в нем никогда не проходит бесследно для личности, нередко сопровождаясь ее духовным растлением и самоубийством. Любые, в том числе "идейные" илигосударственно дозволенные, убийства ставят человека по ту сторону морали, побуждают преступить через самое

61

жесткое нравственное табу, создают психологию обычности этого из ряда вон выходящего акта, сопровождаясь психическим надломом, а при массовом повторении создают привычку к убийствам, результатом чего является нравственный паралич — "беспредел".

Единство научного и гуманистического (аксиологического) подхода к истории предполагает не только нахождение исторических причин и следствий такого феномена, как насилие, создание "объяснительных моделей" его возникновения, механизма действия. Необходима гуманистическая, моральная оценка насилия и его последствий, поиск ненасильственных средств разрешения социальных конфликтов, имея в виду либо сокращение сферы его действия, либо "смягчения" форм, и, наконец, как идеал поиск возможности полного исчезновения из социальной практики антигуманных средств.

Откуда же грядет нравственное возвышение человека? Немало учений и философских школ приходят к выводу о том, что эти истоки следует искать не столько в природных свойствах (которые, конечно же, нельзя сбросить со счета), сколько в организации социальной жизни. При разных ответах на этот вопрос, достаточно очевидно, что насилие в известной мере укоренено в современной техногенной цивилизации. Его основанием является антропоцентрическая концепция отношений человека и природы, предполагающая господство и подчинение как принцип решения всех противоречий, провозглашающая неограниченную возможность человека переделывать, преобразовывать природу, а затем и социум, и другого человека, и самого себя в своих интересах. При таком подходе исключается необходимость гармониивзаимосогласованияи насилие становится наиболее мощным и распространенным средством достижения господствующего положения, с которым сопрягается и свобода "для себя" за счет насилия "над другими".

Ведь насилие есть субъективистский в основе своей метод решения противоречий в социальных системах, где еще не сложились механизмы саморегулирования (или же они сломаны тем же насилием). Это форма волюнтаризма, эмоционального нетерпения, стремления "перескочить" через необходимые стадии, "одним ударом" разрубить социальные узлы, требующие времени и терпения для своего ненасильственного распутывания. Насилие есть проявление накопившихся настроений ненависти, злобы, отчаяния, возмездия. Оно всегда есть результат социального давления, превышающего возможности человека к терпению.

Психология "борьбы и насилия" как главного средства и метода разрешения социальных противоречий в прошлом несостоятельна для применения в современных сверхсложных социальных системах, она неконструктивна, сила ее разрушительна. Целостное разрушение таких систем — экономических, политических, а тем более культурных, да еще в их сложном взаимодействии вообще невозможно — это возврат к хаосу и дикости. Зрелость сверхсложной социальной системы, мера ее устойчивости и жизнеспособности оп-

62

ределяется наличием механизма саморегулирования, исключающего всякого рода волюнтаристские вмешательства, какими бы благими намерениями они ни прикрывались. Саморегулирование предполагает такую степень социальной свободы и ответственности, основывающейся на нравственных принципах, которая исключает насилие. Современную экономику, цивилизацию и культуру вообще нельзя создать насильственными средствами.Нельзя насильно осчастливить человека, побудить его к образованию и культуре, необходимым для его участия уже в современной техногенной, а тем более будущей, называемой информационной, цивилизации.Темболее социальныепротиворечия и конфликты в таких системах, возникающие в экономической, политической и социокультурной сферах не могут быть решены насильственными средствами. Недостижима с их помощью и та степень свободы и ответственности, которая необходима для развития современных форм социальных систем.

Первый шаг на пути преодоления насилия состоит в том, чтобы занять по отношению к нему четкую, однозначно негативную аксиологическую позицию. В вопросе моральной оценки войн общественное сознание все более склоняется к безусловному осуждению. Что касается оценки революций, то здесь нет такой определенности. Революции противоречивы, и неверно было бы воспринимать их лишь в одной плоскости как "праздники истории" — это всегда и периоды величайших трагедий народа. Одномерный подход не соответствует истине. Ответственность за установку на революционный способ решения проблем предполагает обоснованные социальные прогнозы — к чему это приведет, будут ли результаты адекватны целям, не извратят ли их "революционаристские средства" и вообще возможно ли разрешить вызревшиепротиворечияпутем реформ, не применяя средств революционного насилия, особенно в таких жестких формах, как гражданская война? Разумеется, революции осуществлялись не по плану и не по чьему-либо произволу. Есть логика вещей, которую невозможно изменить моральными сентенциями. Можно согласиться с теми авторами, которые утверждают, что неверно сменять один миф о "непорочности революции" на другой — о ее "первородном грехе"1. Но не меньшим мифотворчеством является идея об управляемости революцией "сверху".

Социально-политические революции до сих пор никогда не были (и вряд ли будут) делом и заботой "верхов", напротив, они возникали, когда "верхи" не могли управлять по-старому, а "низы" не могли терпеть это "управление".Революции во многом, если не в основном, стихийны,аследовательно, иррациональны, в них слишком неуловимы различия между "бунтом" и "организованным революционным действием". Во всяком случае, тонкости различий, устанавливаемые теоретиками, как правило, сводятсянанет прак-

—————

1Бордюгов Г., Козлов В., Логинов В.Послушная история или Новый публицистический рай // Сов.культура. 1989. 7 окт.; Коммунист. 1989. № 14.

63

тиками. Решение политических задач, достижение политической свободы в революции неизбежно ведет к разгулу страстей ненависти и насилия, разрушения и отмщения. Остановить эту разрушительную стихию,распространяющуюсяв том числе и по иррациональным законам психического заражения, если в обществе накоплены "гроздья гнева", нередко невозможно. Кстати, устойчивостью революционаристских стереотипов сознания и действия можно объяснить и стремление представить перестройку как "революцию сверху", тогда как по сути своей это должна была быть серия глубоких реформ, которые в итоге многолетней работы могли бы дать новое качество социальной системы.Установка на революционный "порыв" и активность вызвала к жизни и соответствующую революционаристской идеологии и психологии логику действий, вынесла решение вопросов экономических (быть или не быть рынку и т.п.), национальных (быть или не быть суверенитету), культурных (возрождение языка, традиций) на митинги, демонстрации, заполнившие даже "парламентские дебаты", что породило тяжелую ситуацию неуправляемости и взамен квалифицированного регулирования сложнейших процессов оживило психологию ипрактику насилия. Моральный "урок" — с "революционной фразой" следует обращаться более осторожно, особенно в стране, история которой переполнена актами насилия, в результате которых накопилась огромная "энергия зла". Иллюзии "кабинетных революций", равно как и бюрократические "игрыв революции", опасны, они могут стимулировать иррациональные процессы и привести к непредсказуемым результатам.

Справедливости ради нужно отметить, что марксизм не считал насилие самоцелью, не поддерживал индивидуальный и массовый террор. Но в российской традиции революционаристского сознания, начиная с народовольческого движения, не было силы морального осуждения террора. Напротив, общественное мнение интеллигенции не раз требовало от судов оправдания террористов, создавало вокруг них ореол мученичества, жертвенности. Не этой ли традицией объясняется и то, что и по сей день интеллигенция большевыполняет рольвозмутителей "спокойствия", даже поджигателей общественного гнева, чем миротворца?

Вообще надо заметить, в истории создалась даже своеобразная культура, героизация и ритуализация "воинских убийств", мрачная романтика, а также решение моральных проблем защиты совести, чести, достоинства личности через дуэли, военное или попросту "кулачное" соперничество и т.п. Есть и поэтизация рыцарского "упоения в бою и мрачной бездны на краю" до революционаристского противостояния общечеловеческой морали — "если он (век) скажет: "Солги!" — солги, но если он скажет "Убей!" — убей". И нельзя сказать, что во всем этом нет притягательности, поскольку во всей истории войн и революций немало было личного героизма, проявлений высочайшей способности человека к защите высших ценностей и утверждению самоценности человеческой личности, сто-

64

ицизма перед давлением внешних обстоятельств. Это действительные проявления красоты и силы человеческого духа в экстремальных ситуациях, способности человека во имя моральных принципов и духовных ценностей перешагнуть грань своего личного бытия. Справедливо и то, что такая позиция всегда заслуживает глубокого уважения и преклонения. Значит ли это, что такое поле деятельности и возвышения человеческого духа является вечным? Более того, нет ли определенного противоречия в романтизации человеческих доблестей, ценой которых являются человеческие жертвы? Попытка придать насилию организованно направленный характер через диктатуру пролетариата не только не сократила сферу применения насильственных средств, но расширила ее рамки и ужесточила формы, создала новый мощный "виток" ненависти, озлобления и мести. В этих "красных и белых колесах" насилия стало трудным найти "инициатора" и обеспечить справедливое возмездие истории, от которого не пострадали бы невинные жертвы. Насилие, допущенное сначала как временное средство, уничтожило и глубоко трансформировало саму цель — свободу. Маркс в начале своей революционной деятельности высказал тезис: "Цель, для которой требуются неправедные средства, не есть правая цель"2. Очень точные слова. Но их прямой смысл втомкак раз и состоит, что нет такой цели, во имя которой могло бы быть оправдано насилие.

—————

2Маркс К., Энгельс Ф.Дебаты о свободе печати // Соч. 2-е изд. T. 1. C. 65.