Возможности сочетания, взаимодополнения прагматической и моральной мотивации ненасильственного выбора определяются не только психологическими закономерностями. Они существенно связаны также с общеисторическими тенденциями. Как установка больших масс людей ненасилие мыслимо только в том случае, если оно является выражением практического благоразумия, вытекает из логики жизненных обстоятельств. Ненасильственный выбор не может быть привнесен в историю извне, он должен стать ее собственным продуктом.

В первой главе уже говорилось, что современная (или техногенная) цивилизация основывается на культе силы, и ненасилие и этом смысле является выходом за ее пределы, зародышем принципиально иной цивилизации. Тем самым вопрос об исторических корнях ненасилия приобретает особую остроту и оборачивается вопросом о возможности ненасильственно ориентированной истории.

Лев Николаевич Толстой и Махатма Ганди — два великих человека, благодаря мудрости и жизненной энергии которых зародилось современное движение ненасилия, его теория и практика, — были радикальными критиками цивилизации. Принятие ненасилия и критика цивилизации соединились в ихмировоззрениитаким образом, как если бы одно было бы невозможно без другого. Особенно примечательна в этом отношении позиция Ганди. Он заложил основы политики ненасилия, продемонстрировал ее огромные возможности на опыте борьбы за независимость Индии.Итем не менее осуществление идеала ненасилия Ганди связывал не с гуманизацией европейской политики, экономики, а с их радикальным отрицанием, с отказом от всей западной цивилизации, которую он рассматривал как глубокое заблуждение человеческого рода. Саму подлежащую преодолению цивилизацию Ганди понимал просто, "бесхитростно": это города, машины, парламент, вся та искусственная среда и общественная структура, которая нацелена на материальное благополучие людей. Спрашивается, действительно ли идеал ненасилия и современная цивилизация разнородные, несовместимые между собой явления? Этот вопрос является центральным в рамках философского анализа проблемы.

Если понимать цивилизацию как реальный путь исторического развития, который привел к современным обществам в их восточных и западных вариантах, то следует признать, что вся она — современная цивилизация — замешана на насилии. Насилие как намеренное, осуществляемое в пространстве свободы воли нанесение физического и материального ущерба человеку лежит в самом ее фундаменте. Уточняя этот тезис, необходимо сделать, по крайней мере, три смягчающие оговорки.

Во-первых, в сложной детерминации форм общественной жизни насилие не является последней причиной, оно само порождается определенными экономическими и социальными

54

процессами. Во-вторых, насилие никогда не было единственным способом решения общественных конфликтов, будь то во внутригосударственной сфере или в отношениях между государствами. Если обозревать историческое поле не сквозь ружейный прицел, а под более широким углом зрения, то там можно увидеть очень много проявлений того, что сегодня именуется ненасильственными методами борьбы. Особого изучения требует вопрос о конкретном соотношении насилия и ненасилия. Их баланс, видимо, будет различным в различные эпохи и у различных народов, но в целом можно предположить, превалирующим были все-таки ненасильственные методы деятельности, ибо в противном случае не состоялась бы история. В-третьих, существуют различные формы насилия, которые в чем-то между собой равны, а в чем-то неравны. Рассмотрим, в чем они равны и в чем неравны.

Они равны в том, что находятся на "теневой" стороне жизни. Если взять даже такое самое общее и резкое расчленение насилия на насилие первичное, инициативное, насилие насильника и вторичное, ответное, насилие жертвы, то и между ними есть то общее, что в обоих случаях речь идет о формахнасилия.Большим заблуждением является мнение, будто насилие можно победить на его собственной почве, противопоставив ему такое же или более широкое по масштабам и эффективности насилие. Оно основано на убеждении, согласно которому насилие является автономным средством, способным служить как злым, так и благим целям. Насилие как средство борьбы автономно лишь до известной степени. Изначально и по природе своей оно замкнуто на несправедливости. Пулей можно, конечно, убить при случае ибешеннуюсобаку, но придумана она не для этого, а для того, чтобы убивать человека, гарантировать господство одних людей над другими. И в этом смысле пуля уже изначально заключает в себе определенное социальное качество, и ее никак нельзя считать равнодушной к целям человеческой деятельности. И даже предположив, что насилие может служить человеческому благу, следует признать, что природа насилия от этого не меняется, оно служит ему, оставаясь злом и тем самым неизбежно умножая зло в мире. Существует неумолимая логика, в силу которой насилие порождает только насилие (социальные и психологические механизмы этого нуждаются в более тщательном изучении, большую роль здесь, видимо, играет превращенная форма древнего закона личной мести). Насилие не может трансформироваться в свою собственную противоположность. Оно всегда есть зло.

В то же время насилие насильника и ответное насилие его жертвы неравны между собой, они различаются по целям, моральным перспективам. Они различаются между собой тем, что находятся в разной степени близости к "солнечной" стороне жизни. Они до такой степени неравны, что насилие угнетенных в борьбе за свое освобождение не без основания именуетсясправедливым. Насилие

55

имеет если не этическую, то историческую легитимацию тогда, когда оно является альтернативой пассивных форм поведения перед лицом социальной несправедливости. Здесь действует принцип, согласно которому меньшее зло лучше, чем большее зло.

Словом, цивилизация не является сплошь насилием, но насилие составляет один из важнейших его устоев. Почему? По мнению Ганди, причина этого в том, что люди связывают смысл существования с удовлетворением физических и материальных благ,апо мнению Маркса, — в том, что эти блага даны людям в ограниченном количестве. Ганди полагал, что физические блага в принципе ненасыщаемы и потому надо изменить жизненную ориентацию, научиться жить духовной жизнью в условиях их недостаточности. Маркс же считал, что можно достигнуть полного изобилия материальных благ и только тогда отпадут конфликты из-за их распределения. И Ганди, и Маркс едины в том, что путь зла и насилия связан со сферой материальных ценностей, с тем, что люди погрязли в этой сфере. Только Ганди считал, что нужно сойти с этого порочного круга, вернее, на него не надо было становиться. По мнению Маркса, его — этот путь — надо пройти быстрее, оставить позади. Ганди ориентирован на моральное решение этой проблемы. Маркс — на историческое и в этом смысле прагматическое решение.

Кто же был прав — Маркс или Ганди? Речь по сути дела идет о противоречии, трагическом разрыве между исторической поступью и моральным выбором, цивилизацией и моралью. Дилемма эта возникла не сегодня: Платон упрекал соотечественников, что они набили гавани кораблями вместо того, чтобы думать о душе; Тертуллиан противопоставлял Афинам Иерусалим; Руссо считал, что падение нравов являетсяслишком дорогой ценойза прогресс наук и искусств. Однако,если раньше проблема цены прогресса располагалась на периферии европейской цивилизации, ее культуры, то сегодня составляет ее эпицентр. Человечество, кажется, подошло к такой стадии развития, когда успехи цивилизации уже не могут оплачиваться привычной монетой, ценой моральной деградации, без того, чтобы не подрывались основы существования самой цивилизации. Мыслители прошлого, говоря о моральной ущербности цивилизации, имели в виду широкий круг явлений, среди которых насилие занимало одно из центральных мест, хотя они и не фокусировали внимание на насилии как основном пороке цивилизации и на ненасилии как основном содержании морали.

Зададимсяпрежде всего вопросом, каковы особенности того жизнеустройства, типа общественного развития, которые были сопряжены с насилием и в этом смысле противоречили нравственным устремлениям людей. Здесьследуетпрежде всего отметить два момента, обычно не включаемые в причинный ряд, порождающий насилие, хотя они занимают в нем исключительно важное место.

Первое. Цивилизованные общества в целом функционировали и до настоящего момента функционируют как социальные орга-

56

низмы. Они основаны на принципе, согласно которому целое больше, чем сумма частей,аследовательно, и важнее любой из ее частей в отдельности. Когда в термитнике образуется опасная для существования всего гнезда брешь, то определенная каста этих "общественных" насекомых остается снаружи, чтобы заделать эту дыру. И эта каста обрекает себя на верную гибель, приносит себя в жертву, чтобы спасти свою общину. Жизнь человеческих обществ все еще схожа с жизнью термитов. Наша практика и мышление остаются организменными в отмеченном выше смысле слова (эта оговорка очень важна, ибо в других отношениях сравнение общества с живыми организмами может быть очень продуктивным). Превалирующими являются убеждения, что в случае необходимости можно и должно пожертвовать частью во имя целого, подобнотомукак хирург отрезает заболевший орган, чтобы спасти весь организм. Только надо помнить, что в случае общественного организма часть — это живые люди, а приносить в жертву — значит совершать над ними насилие. Если к тому же учесть, что интересы всего общества всегда персонифицированы, конкретны и всегда выступают как интересы привилегированных правящих слоев, то жертва во имя целого чаще всего на деле выглядит как насилие одних общественных групп над другими.

Второе. Цивилизованные общества — это общества, существующие в историческом времени, развернутые в будущее. Общественное развитие представляет собой живую пирамиду, где новые поколения стоят на плечах предшествующих и имеют значительно больше, чем они, благ и возможностей. Поэтому в известном смысле одни поколения выступают средством по отношению к другим. Вообще-то говоря, цели и средства всегда разведены во времени, а соответственно и по субъектам. Но когда это расхождение является настолько большим, что одним индивидам достаются по преимуществу средства, а другим цели, человеческие отношения неизбежно оказываются основанными на насилии.

Таким образом, сам тип жизни и развитие современных обществ включает в себя насилие как органический элемент. В этом смысле идеал ненасилия связан с преодолением ряда фундаментальных особенностей современной цивилизации.

Идеал ненасилия предполагает и формирует такой тип общественных отношений, когда, во-первых, часть равна целому; во-вторых, цели и средства совпадают в пределах жизни и деятельности каждого человеческого поколения и конкретного индивида. Ненасилие не может быть интегрировано в существующий тип отношений, а должно послужить началом и основанием качественно нового состояния человечества. Оно органично такому порядку вещей, когда отдельная человеческая личность столь же ценна, как все сообщество людей.

Вместе с тем ненасилие уже содержит в себе совершенно новый образ жизни, новую перспективу общественного бытия. Ненасилие — это не только качественно иная психология и этика, это еще и ка-

57

чественно иной способ исторического существования. Путь ненасилия, как это уже подчеркивалось, есть путь человеческой любви и правды. Поэтому недостаточно характеризовать ненасилие как некий локальный процесс, один из способов решения конфликтов в обществе. Оно связывает социальную прагматику с ценностями свободы, добра и справедливости, являясь в одно и то же время и средством, и целью. Ненасилие есть особый, этически насыщенный тип общественной связи. Оно предполагает решение личных и общественных споров через сотрудничество, основываясь на убеждении, что человек лучше своих поступков и заслуживает изначального доверия. Оно нацеливает на то, чтобы понять противоборствующую сторону, признать определенную, пусть хотя бы частичную законность ее интересов и притязаний, найти такой выход, когда выигрывают обе стороны и ни одна не оказывается в положении побежденной. При этом особенно важно подчеркнуть, что сам поиск решения является совместным. Ненасильственные формы борьбы являются массовыми, требующими активного участия и сознательных решений со стороны всех индивидов, вовлеченных в данный конфликт. Это вытекает из природы ненасилия: там, где одна воля стремится подчинить себе другую и активность одних индивидов покупается ценой пассивности других, ненасилие открывает принципиально иную перспективу солидарного слияния воль. Ненасилие, таким образом, — не состояние общества, а смена парадигм его развития, определенный вектор истории. В этом смысле ненасилие действительно представляет собой путь, оно открывает новую перспективу, новое, нравственно организованное пространство развития человека и общества.

Есть ли в развитии современной цивилизации какие-либо признаки, свидетельствующие о возможности ее перехода в то более высокое состояние, которое внутренне будет чуждо насилию в такой же мере, в какой сегодня оно в нем нуждается? Повсемупохоже, что есть. Но только они все преимущественно носят негативный характер, предстают в форме глобальных опасностей, нависших над человечеством. Наглядный пример — это ядерное оружие, применение которого способно убить все живое на земле. Именно перспектива гарантированного взаимного уничтожения заставляет ядерные державы от конфронтации переходить к диалогу и сотрудничеству, отказываться от силы как метода и средства обеспечения своих интересов. В свое время Фома Аквинский говорил, что абсолютное зло невозможно, потому что оно, по определению, уничтожило бы само себя. Кажется, в настоящее время общественное зло, например войны между народами, как раз достигает таких самопожирающих абсолютных пределов. Именно по этой причине, может быть, они будут невозможны.

Самое слабое место современной цивилизации — это противоестественное сочетание универсальных производительных сил с локальным, многократно (классово, национально, регионально и т.д.) ограниченным мировоззрением, компьютерной технологии с пе-

58

щерной психологией и этикой. Словом, глобальные опасности — ядерная, экологическая, демографическая, антропологическая и другие — поставили человечество перед выбором: или оно откажется от насилия, "этики вражды" или оно вообще погибнет. Получается так, что соображения целесообразности, соображения выживания человечества, т.е. сугубо прагматическая аргументация подводят к необходимости ненасилия, к этике доверия, к сотрудничеству.

Здесь, однако, есть одно "но". Глобальные опасности имеют ту особенность, что они являются невидимыми опасностями. Человечество не может иметь опыта глобальных опасностей. Точно так же, как отдельный индивид не может иметь опыта своей собственной смерти. И то и другое — одноразовое событие! Поэтому глобальная опасность не обладает таким мотивирующим воздействием на повседневную жизнь, которая была бы адекватна ее масштабу. Многие люди, политические движения, государства ведут себя корыстно и зло, как если бы человечеству не угрожали бы глобальные (и они же смертельные опасности).

Поэтому переход к ненасилию как к единственной надежде человечества остается в значительной мере предметом морального выбора. Моральная аргументация и мотивация продолжает играть в деле ненасилия решающую роль. Только теперь в современной критической фазе человеческой истории этика ненасилия перестает быть только актом индивидуальной святости. Она вместе с тем приобретаетв высшей степени прагматическиобщественный смысл. Путь ненасилия — это перспектива человеческого общества, не имеющая альтернативы.

Возвращаясь к вопросу о том, кто прав — Маркс или Ганди, можно сказать: Маркс прав! Но человечество никогда не доберется до правды Маркса, если оно не увидит правды Ганди, если оно не пойдет по "узкому и прямому пути ненасилия" (Ганди), если оно не сделает этот путь широким и прямым.