Предметом рассмотрения в этом параграфе является понятие ненасилия, обобщающее сопротивление граждан какой-либо несправедливости (или предполагаемой несправедливости) в их собственной стране. При этом следует различать:

а) сопротивление пассивное, т.е. внутреннее, и активное;

б) в сфере активного сопротивления: между сопротивлением с использованием силы и ненасильственным.

Внутреннее сопротивление

Внутреннее сопротивление было бы верным назвать "пассивным сопротивлением", если бы Торо и его последователи не придали этому термину иной смысл, чем тот, который можно предположить, исходя из естественного значения слов. Под влиянием Торо Ганди первоначально назвал свои действия также "пассивным сопротивлением", но позже отказался от этого термина, поскольку хотел подчеркнуть, что руководит очень активным, хотя и ненасильственным сопротивлением. Метод Ганди был методом активной борьбы. Неру охарактеризовал его как "позитивный и динамический метод действия". Согласно Ганди, отказ от насилия никогда не может быть следствием пассивной позиции личности.

Под "внутренним сопротивлением" мы понимаем внутренний протест против несправедливости, сочетающийся с внешней пассивностью. Гражданин осуждает что-либо как несправедливое, но ничего не предпринимает для изменения ситуации. Поскольку слова, конечно, также являются делами, решение о том, может ли вербальное осуждение быть отнесено по-прежнему к внутреннему сопротивлению или считаться активным сопротивлением, вероятно, будет зависеть от конкретной ситуации.

Следует отметить, что никто никогда не протестует против всякой несправедливости, требующей внимания, а только против некоторых. Мотивы отказа от активного политического сопротивления могут сильно различаться. Есть люди, которые с легкостью предоставляют конфликт другим, а сами замыкаются в себе. Их усилия настолько сконцентрированы на искусстве, науке или на чем-то другом, что они не находят места в жизни для политической активности. Другие могут воздерживаться от действия, поскольку знают, что такое действие не изменит обстоятельств, а цена, которую они заплатят за него, может быть высокой. Или они могут оставаться пассивными, чтобы не навлечь кары на других. Переходя уже собственно к этике сопротивления, уместно задаться вопросом, является ли сопротивление просто правом, принадлежащим гражданам, или также долгом? Когда активное сопротивление становится человеческим долгом? Существуют ли вообще такие ситуации?

93

Понятие насилия

Прежде чем обратиться к теме активного сопротивления и к различению — в моральном смысле самому значимому — между насильственным и ненасильственным сопротивлением, необходимо уточнить употребление термина "насилие". Ограничимся такой его конкретизацией, которая достаточна для случаев, где сопротивление принимает форму политической активности граждан. Что следует называть "насилием" в структуре сопротивления, которое оказывают граждане тому, что они считают несправедливым. На наш взгляд, проблему обращения к насилию при сопротивлении уместно рассмотреть с помощью объективного, ценностно нейтрального определения. Только в этом случае можно ставить вопрос о том, оправдано оно ли вообще и если да, то в каком конкретном случае использование насилия в ходе гражданской активности. Ибо если исходить из субъективного ценностно осуждающего определения, то чисто аналитически можно вывести заключение, что обращение к насилию не может быть оправдано никогда.

Что же входит в рамки "насилия"? Самое очевидное — убийство и телесное повреждение. Но угроза смертью или телесным повреждением с целью добиться чего-нибудь, несомненно, также является насилием. Даже ущерб собственности, вероятно, также следует включить в понятие насилия. В каждом ли случае или только в некоторых? Как его распознать? Следует ли говорить о насилии только в случаях уже причиненного ущерба собственности или же включать в него также намерение нанести ущерб? Видимо, и намерение является насилием, даже если угроза пожара раскрыта с самого начала и предприняты шаги для его предотвращения; то же самое относится и к закладке мин, даже если их взрыв предотвращен. В этих рассуждениях о понятии насилия акцент сделан на внешних способах поведения — на насильственных поступках. Согласно этому понятию, которое, конечно же, в чем-то уязвимо, насилие имеет место тогда, когда мы сталкиваемся с нападением на людей или собственность, или когда такое нападение задумано. Таким образом, если активность не влечет за собой кровопролитие или ущерба собственности, в соответствии с этим представлением, она является ненасильственной.

Некоторые отрицают эту позицию как недостаточно требовательную с моральной точки зрения. Существует тенденция включения ментальных и эмоциональных элементов, элементов душевного склада в понятие насилия. Например, Ганди в этом отношении сильно расширил понятие насилия. Когда он призвал к ненасилию, он в основном заботился о том, чтобы в организованных им действиях никогда нельзя было прийти к кровопролитию. Но он также приклеил ярлык "насилие" на многое другое, что считал имеющим отрицательную ценность в политической борьбе — надувательство, ложь, дезинформацию противника, отказ от всякого примирения, мстительность и более всего ненависть. Ненависть — это

94

утонченнейшая форма насилия; мы не можем по-настоящему практиковать ненасилие и в то же время носить в себе ненависть, считал Ганди. Тем не менее понятие насилия в контексте сопротивления лучше всего ограничить поступками. Ненависть, непримиримость, мстительность — это корни насильственных поступков, и адвокаты абсолютного отказа от насилия при сопротивлении граждан несправедливости не могут одобрять эти способы поведения по той простой причине, что они часто приводят к насильственным поступкам. Но ненависть все же не является насилием. Злоба — еще не насилие, во всяком случае, согласно предложенному определению.

Ненасильственное сопротивление

В последнее время многие люди пришли к пониманию, что от обращения к насилию следует отказаться в решении международных конфликтов и тем более внутригосударственных. Проблема состоит в том, следует ли принять это требование без оговорок и тем самым придать ему абсолютную силу или же обращение к насилию при сопротивлении несправедливому порядку в обществе допустимо в качестве ultima ratio. Мнения различны. Склоняясь к полному принципиальному отказу от насилия, нельзя тем не менее не видеть связанных с этим проблем.

Там, где в обществе существует гарантированный порядок гражданской справедливости и возможность изменения общества мирными средствами, там нет никаких оснований для оправдания использования насилия гражданами, вынужденными сопротивляться. Система может быть изменена очищенными от насилия способами. Поэтому террористические акции, подобные закладке мин, захвату заложников, убийству политических оппонентов, никогда не могут быть оправданы при демократии.

Но как обстоит дело в государствах другого типа? Можно ли оправдать применение насилия в недемократическом государстве, тем более когда само государство склонно заниматься государственным терроризмом? Дилемма часто формулируется следующим образом: насилие поистине бесчеловечно, но отказ от насилия может породить ситуацию, когда бесчеловечность создается и укрепляется посредством бесчеловечных взаимоотношений.

Евангелическая церковь в Германии, как представляется, заняла благоразумную и взвешенную позицию в отношении проблемы применения насилия в социальных конфликтах.

Применение насилия предполагает, что без него изменение бесчеловечных условий жизни невозможно. Следовательно, на него можно серьезно рассчитывать, только если не удались все другие способы улучшения отношений, или их было совершенно недостаточно для надежды на успех. Но даже в этом случае необходимо соблюдение дополнительных условий. Должна существовать реализуемая концепция нового, функционально адекватного порядка, который сменит старый порядок. Предусмотренный порядок должен со-

95

ответствовать идеям человеческих прав и также гарантировать какое-то место в обществе бывшим угнетателям. Применение насилия в качестве средства должно обещать успех в достижении четко поставленной цели — в преодолении в обозримом будущем существующего насильственного подавления.

Каждое из этих ограничивающих условий верно, как верно и то, что сегодня в мире, в действиях многочисленных вооруженных освободительных движений они не соблюдаются. Сформулированные условия, при соблюдении которых акт насилия мог бы быть оправдан, по моему мнению, в реальности никогда не соблюдаются. Никогда нельзя с полной уверенностью утверждать, что "без использования насилия изменение бесчеловечных условий жизни невозможно". Любое такое изменение — всегда вопрос времени, все историческое подвержено изменению. Также маловероятна и возможность утверждения, что не удались все другие способы улучшения отношений или их было совершенно недостаточно для какой-либо надежды на успех, поскольку никогда нельзя разумно утверждать, что испробованы все альтернативные способы.

Поэтому гарантированной формой ненасильственного сопротивления несправедливому устройству общества является принципиальный отказ от насилия.

Однако есть ситуации, когда проблема состоит не в каком-либо изменении условий жизни людей, а только в демонстрации способности к протесту, которая считается признаком самоуважения и необходимого человеческого достоинства. Например, я имею в виду положение евреев в варшавском гетто и сопротивление, оказанное маленькой группой евреев в 1943 г. Для обитателей гетто смерть была неизбежной. Некоторые тем не менее считали, что лучше в соответствии с человеческим достоинством погибнуть, сражаясь, чем умереть без сопротивления в лагерях смерти.

Высказываясь за принципиальный отказ от насилия, трудно брать на себя смелость давать какой-либо совет, как вести себя и подобных ситуациях. Также нелегко предлагать однозначные решения в случае столкновения с проблемой политического убийства тирана как, например, при покушении на Гитлера 20 июля 1944 г. Когда на карту поставлена не просто внутренняя целостность, но и ответственность за жизнь сообщества, трудно абсолютно последовательно утверждать идеал принципиального отказа от насилия и борьбе против очевидной бесчеловечности.

Различие между насильственным и ненасильственным сопротивлением является прежде всего различием в средствах. Но всегда ли можно провести между ними четкую грань? По-видимому, нет. Например, считается достойным восхищения, когда человек, протестуя против положения дел, которое ему кажется невыносимым, обливает себя керосином и сжигает. При соотнесении со стандартами предпринимательского успеха самосожжение выглядит неэффективным; оно обычно имеет место там, где власть предержащие не позволяют себе впадать в шок от такой жертвы. Тоталитарные

96

государства имеют в своем распоряжении достаточно средств для манипулирования актами мученичества таким образом, чтобы оно едва ли могло иметь широкое влияние. Можно ли подобный поступок оценивать как демонстративный акт, т.е. совершенный только для демонстрации протеста? Можно также спросить, является ли в самом деле самосожжение ненасильственным. Некоторым формам суицида, вероятно, следует отвести место в понятии насилия, связанного с сопротивлением.

О различии законных и незаконных целей сопротивления

Когда обсуждаются этические проблемы, касающиеся сопротивления граждан, то вопросы форм действия, средств намного чаще находятся в центре внимания, чем вопросы целей, выдвигаемых людьми в их актах сопротивления. Когда речь идет о ненасильственных акциях, сделает ли их законными уже тот факт, что они являются ненасильственными? Не должны ли они быть оправданы и по цели?

Каждая форма сопротивления при каждом общественном строе может стремиться к достижению как справедливого, так и несправедливого дела, которое во всяком случае оценивается как справедливое, либо несправедливое. Отдельный человек или группа могут чувствовать свою правоту, но для других то же самое будет морально спорным, неподходящим либо неприемлемым.

Рассмотрим это на примере двух акций из современной истории Индии.

Ганди боролся не только за политическую и экономическую независимость своей страны от Великобритании, но и за социальные реформы внутри индийского общества, прежде всего за отмену так называемой неприкасаемости. Он предпринимал многочисленные акции (среди прочего, воздерживался от пищи) с целью достижения социального равноправия для низших слоев индийского общества. Была ли законной его цель? Большая часть индийского общества была не согласна с Ганди.

А вот второй пример. В 70-е годы индийский гуру поставил перед собой цель добиться по всей Индии запрета на убой коров. Он организовывал шумные ненасильственные акции и был поддержан в своих намерениях многими ортодоксальными индуистами, для которых защита коров относится к важнейшим принципам. Он вел голодовку вплоть до смерти или достижения своей цели, правительство Индиры Ганди объявило себя не готовым уступить его требованиям; и гуру умер как мученик. Было ли его дело справедливым? Он и многие другие считали это справедливым.

Конечно, многие из нас выскажутся в пользу цели Ганди, и поставят под сомнение цель индийского гуру. В аргументации мы будем в первом случае ссылаться на признанный нами постулат принципиального равноправия всех людей. Во втором случае мы, пожалуй, аргументировали бы так, как, вероятно, это сделал бы

97

Ганди. Ганди много раз указывал на то, что запрет на убой коров и Индии был бы направлен против важных для жизни интересов исламского меньшинства и что такого рода акции, как провозглашенные гуру, ненужным образом обостряли бы враждебность между двумя религиозными общностями.

Но наши аргументы не были бы убедительными для индуиста, верного традициям. Он однозначно отказывается от идеи принципиального равноправия людей. И убийство коров для него есть табуированный запрет, который не может быть поставлен под сомнение ни при каком взвешивании тех или иных благ. Возможно ли при описанном выше расхождении мнений "рационально" решить, чья же цель законна? Под "рациональным" здесь следует понимать апелляцию к проверенным эмпирическим данным и логически корректную систему суждений.

Рассмотрим проблему законных и незаконных целей на основе метаэтической теории, проводящей строго различие между условными и категорическими ценностными суждениями. При условных речь идет о следующих утверждениях: если будет преследоваться определенная цель, тогда для достижения успеха следует по ступать так-то и так-то. Вопрос о том, как должно поступать во имя успеха, решается очень строго на основе эмпирического знания, на знании закономерностей. В сравнении с этим проблема выбора, самоопределения не может быть решена на объективной научной основе. Обоснование этических норм всегда имманентно системе и поэтому релятивно; оно достигается в рамках конкретной системы ценностей. Их аналитическое обоснование подводит к основным принципам, выбор которых остается за пределами строгих доказательств. Правда, на основе эмпирического познания среди конечных целевых установок можно отличать выполнимые и невыполнимые, и все же в сфере выполнимых имеется много возможностей, при которых выбор будет опираться на вненаучный базис.

В качестве фундаментального разногласия между нормативными системами может рассматриваться такое, которое основано на различных принципиальных основаниях ("ценностных аксиомах"), конечных целевых установках и, пожалуй, на различной иерархии ценностей. Несовпадения моральных установок, особенно если люди принадлежат одной культуре или обществу, часто основаны не на том, что они одно ценят, а другое нет, но на том, что одно и то же оценивается с различной интенсивностью. Какое место на ступени иерархии занимают отдельные ценности, решается выбором в конфликтных ситуациях, именно тогда, когда мы вынуждены отказаться от одной ценности во имя сохранения другой. Это предшествует нашему выбору между высокой степенью безопасности или высокой степенью свободы, между удовлетворением потребностей меньшинства и интересами большинства и т.д. Акции сопротивления часто организуются группой меньшинства, представляющего другую иерархию ценностей.

98

Сообразно этому, расхождения мнений в этических вопросах могут быть разделены на две категории. Происхождение первой лежит в различной интерпретации эмпирических данных. Речь идет о ситуации, в которой оппоненты преследуют одну и ту же цель, но придерживаются разных мнений по вопросу о том, является ли конкретный способ действия успешным средством или необходимым условием для воплощения этой цели. Происхождение второй категории лежит в различении поставленных целей (как последовательности различных принципиальных оснований) или другой иерархии общепризнанных ценностей.

Эти расхождения рассматриваются в качестве идеальных типов. В действительности мы часто одновременно имеем дело с комплексом различных способов дифференциации. В конкретном случае требуется точный анализ для прояснения того, какова сложная цепочка целей, в которой одна цель является средством по отношению к другой и которая в конечном счете ведет к нашей "последней" цели.

При разных представлениях о том, каким должно быть состояние общества, что среди прочего находит свое выражение в акциях сопротивления, прежде всего следовало бы твердо установить, идет ли речь о различных гипотезах, касающихся а) каузальной взаимозависимости между явлениями; б) о различии базисных ценностей или в) о различной иерархии одних и тех же ценностей.

Согласно метаэтической теории лишь в первом случае спор может быть разрешен методами научного исследования и логически корректной аргументации. Но это возможно только в принципе; практически же и здесь мы имеем дело с ограничениями. С одной стороны, с тем, что в случае этического взаимодействия часто принимаются к сведению факты предвзятого характера, большую роль играют эмоциональные установки. Кто, например, уже принял ценностную позицию в отношении спорной общественной проблемы (ядерной энергии, атомного оружия, смертной казни, беженцев...), охотно полагается на то, что узаконивает, подкрепляет эту позицию. С другой стороны, трудность состоит в том, что мы в споре о законности акции сопротивления во многих случаях имеем дело не с природными закономерностями, а с общественными прогнозами, которые сами по себе не являются надежными. Убедительным тому примером может служить проблема производства атомного оружия. Допустим, что сторонники и противники атомного оружия в конечном счете хотят служить одной и той же цели — предотвращению войны, а спор идет лишь о подходящих средствах, путях реализации этой цели. Одни твердо убеждены в том, что производство атомного оружия увеличивает опасность атомной войны. Другие настаивают, что производство этого оружия через запугивание его действием уменьшает опасность войны; они полагают, что для сохранения мира благоприятно, если установится атомное равновесие между блоками власти.

99

Словом, несомненно, нужно быть хорошо информированными о положении вещей, чтобы адекватно оценивать и быть способным решать общественные проблемы. Однако и при одной и той же информированности обеих сторон могут иметь место дальнейшие расхождения во взглядах, основанных на различных целевых установках. Нет никакого логически вынужденного аргумента в пользу той или иной цели; ратование за определенную цель или за ее место в иерархии является экзистенциальным решением отдельного человека.

У него нет никакого логически необходимого аргумента, чтобы сказать, что лучше — наслаждаться большей свободой или большей безопасностью. Точно так же, как мы не можем дать научно обоснованный совет, в каких формах и до каких пределов должно простираться добровольное самопожертвование общества, чтобы, например, помочь ищущим убежища людям из других частей света. Невозможно предсказать, за чью судьбу мы должны чувствовать себя ответственными. Только собственной семьи? Сотоварищей по религии и вере? Своего народа? Каждого человека, чью боль мы в состоянии смягчить? Должна ли наша забота распространяться и на животных? Масштаб нашей солидарности зависит не от наших эмпирических знаний, а от того, насколько близко к сердцу мы принимаем благополучие и страдания других.

Сегодняшнее моральное сознание склоняет очень многих людей (по крайней мере, нашей культуры) к принятию таких ценностных представлений, которые лежат в основе Декларации прав человека 1948 г. Из-за этого сопротивление против очевидного нарушения прав человека — где бы оно ни осуществлялось — будет, без всякого сомнения, воспринято как законное. Однако принятие даже столь очевидных целей, как те, которые содержатся в Декларации прав человека, является не логической процедурой, а экзистенциальным решением. На основе этого решения можно аксиоматически признать осуществление прав человека как всегда законную цель и сопротивление против нарушений этих прав — как всегда оправданное. Все спорные моменты о законности целей сопротивления решаются путем апелляции к критерию прав человека. Но и здесь остаются различия, связанные со значимостью отдельных статей, прежде всего — с иерархией отдельных ценностей в общих рамках прав человека. Пытки и расовая дискриминация всегда и совершенно неприемлемы по критерию прав человека. Здесь все ясно. Однако может ли при апелляции к правам человека быть однозначно решен спор о всеобщей воинской повинности? Или же спор о ядерной энергии?

Когда люди выражают свои индивидуальные оценки, то различия в их взглядах обычно касаются того, что является для них ценным в первую очередь, а что — во вторую. Если же мы все, например, защищаем идею справедливости и согласны в том, что касается сферы ее применения и несомненной важности, то это вовсе не значит, что единодушие сохранится и в том случае, когда она при-

100

ходит в конфликт с другими признаваемыми нами ценностями. Кроме того, в самой идее справедливости содержатся различные компоненты, которые находятся в напряженном отношении друг к другу так что реализация одного компонента может противоречить реализации другого (распределительная справедливость против уравнивающей): отдельные люди и в данном случае могут по-разному решать проблему приоритетности.

При либеральной демократии (а она, собственно, и является демократией) есть возможность выявления плюрализма ценностных представлений и их цивилизованного, протекающего в ненасильственных формах диалога. Однако плюрализм ценностей должен иметь границы, за которые нельзя выходить, чтобы не подорвать основы существования общества.

Сторонник либеральной демократии, несмотря на свою большую толерантность, будет занимать негативную позицию по отношению к определенным целям; к таким целям прежде всего относится упразднение либеральной демократии. Стремление к радикальным решениям тянет за собой чаще всего так много несчастий, что ответственная позиция требует осторожного отношения к попыткам радикального преодоления всех недостатков общественной жизни. Защитники высоких целей, как, например, создания общества, в котором раз и навсегда будут устранены принуждение, несправедливость и всякая иная форма господства человека над человеком, часто не имеют снисхождения к человеческим слабостям и склонны считать оправданным насилие. Однако сами такого рода цели являются недостижимыми. Стремления, направленные на совершенствование общества, сколь бы целенаправленными они ни были, всегда будут оставаться недостаточными, и мы никогда не достигнем земного рая. Однако при демократии имеются условия для оптимальной реализации ее основных ценностей, она открывает различные пути к революционному совершенствованию общества, среди них — также путь ненасильственного сопротивления.

Со времени Торо, Ганди и Мартина Лютера Кинга ненасильственное сопротивление стало как широко распространенной практикой, так и темой многих научных исследований и нормативных толкований.

Существуют разные формы ненасильственного сопротивления, и самая важная — это так называемое гражданское неповиновение как способ дискредитации политической практики коллективными антиинституциональными средствами.

В последние годы по теме гражданского неповиновения было опубликовано очень много работ; авторы концентрируют свое внимание на практике западных государств и склонны понимать под гражданским неповиновением форму сопротивления в государстве, основанном на господстве закона, а в качестве образца такого государства рассматривается западная демократия.

101

Рассмотрим ненасильственное сопротивление в демократических и недемократических государствах, употребляя эти понятия и значении, которое придал им Макс Вебер. Среди недемократических государств одни более тоталитарны, другие менее.

Джон Роулс определяет гражданское неповиновение как открытый, ненасильственный, к тому же осознанный политический акт, направленный против закона, обычно совершаемый с целью произвести изменения в законе или политике государства1. В этом случае обращаются к чувству справедливости большинства в сообществе и заявляют, что в действительности не соблюдаются принципы социального взаимодействия между свободными и равными людьми.

Различия между возможностями активного политического сопротивления в демократическом и недемократическом государстве можно пояснить, обрисовав ситуацию, в которой Ганди стал организатором Движения сопротивления. Ганди говорил о терроре и угнетении в Индии, где со стороны британского правительства осуществлялись различные акты террора. В то же время Ганди пользовался такой мерой свободы, которая могла быть предоставлена оппозиции только в демократическом государстве. Он путешествовал по всей Индии и повсюду оглашал требования политической автономии (сварадж) и экономической независимости (свадеши). Он подвергал острой критике британское правительство, организовывал бойкот британских товаров, призывал к нарушениям закона. Он публиковал памфлеты, содержащие антигосударственную агитацию. Он использовал почту и телеграф для распространения этой агитации. Государство не замедлило использовать репрессивные меры и бросило тысячи активистов в тюрьму, самого Ганди нередко приговаривали к лишению свободы: всего за свою жизнь он провел в тюрьме 2338 дней. Но даже в тюрьмах ему часто разрешали заниматься ограниченной политической деятельностью. Таким образом, правительство относилось к Ганди достаточно либерально. Тоталитарное государство не позволило бы ему делать то, что он делал. Ханаан Арендт правильно замечает: "Если бы чрезвычайно мощная и успешная стратегия сопротивления столкнулись с другим врагом вместо Англии — Россией Сталина, Германием Гитлера и даже предвоенной Японией — результатом была бы не деколониализация, а убийство и порабощение''2. Сравнительно благоприятный характер ситуации, в которой действовал Ганди, стал очевидным для многих, когда в 1938 г. он посоветовал евреям Германии оказать сопротивление нацистскому режиму, аналогичное тому, которое оказывали индусы британскому. Некоторые журналисты отмечали, что в тоталитарном государстве Ганди не смог бы стать популярным. Еврейский Ганди исчез бы в концентрационном лагере в самом начале своей деятельности.

—————

1Rawls J. ATheory of Justice. Oxford, 1973. P. 364.

2Arendt H.On Violence. L., 1970. P. 53.

103

В недемократических государствах чрезвычайно редко можно увидеть крупномасштабные, соответствующим образом организованные демонстрации сопротивления, которые являются делом повседневной реальности во многих демократиях. Даже когда такие акции имеют ненасильственный характер, обычно они подавляются кровавой контр-акцией правительства. "Мир и порядок", как говорится, будут восстановлены.

В недемократических государствах главным образом практикуются все те формы ненасильственного сопротивления, которое нельзя называть гражданским неповиновением в том смысле, в каком этот термин употребляет Роулс. Рассмотрим кратко несколько форм ненасильственного сопротивления в недемократических государствах.

Внутреннее сопротивление — первая из них. Несмотря на наличие мощной пропагандистской машины, некоторые граждане остаются независимыми, сохраняют иммунитет против ее воздействия. Их позиция — это позиция людей, сознающих свои свободы, несмотря на то что им в них отказано; они не приемлют социальное устройство своей собственной страны. Но в то же время они знают, что не в их власти добиться создания других социальных структур. Среди тех, кто оказывает внутреннее сопротивление, несомненно, есть потенциальные активисты Движения сопротивления, только бы появились хоть какие-то надежды или иллюзии в отношении некоторой демократической системы; но среди них могут быть и сторонники абсолютной покорности, вызванной, вероятно, горечью от провала предшествующих попыток.

Далее, существуют различные типы активного, но тихого и перманентного сопротивления, которые по своей сути лишены демонстративного характера. Когда они практикуются значительным числом граждан, обнаруживается, что даже в недемократическом государстве, если оно не доходит до тоталитаристских крайностей, можно жить разумным человеческим образом, заниматься художественным творчеством, делать важную работу в научной или других сферах. Так, мужчины и женщины пользуются формально гарантированными, но фактически не разрешенными свободами. Или они просто не обращают внимания на разные ограничения. Или еще они уклоняются от исполнения предписаний, которые не одобряют. Чем больше таких граждан оказывает тихое сопротивление, тем бессильнее становятся власти, поскольку они воздерживаются от введения открытого террора. Все это делается не с целью повлиять на общественное мнение; общественное мнение большей частью и так уже на стороне практики тихого сопротивления. И не для того, чтобы осуществить перемены в распоряжениях и постановлениях, предписываемых законом, — для этого нет никаких шансов. Вероятно, главным фактором является сохранение личностной целостности, верность себе, но также вера в то, что в собственной сфере влияния, а она может быть очень ограниченной, такая утверждаемая в противовес привычным ожиданиям властей контрпрак-

103

тика вносит какой-то положительный вклад. Различие в таком государстве между тем, что предписывается свыше и живой социальной действительностью, может быть очень большим. Вероятность этот различия, конечно, уменьшается в зависимости от степени тоталитарности такой не-демократии.

Эти формы поведения вовсе не являются безопасными для тех, кто их практикует в интересах сопротивления. Разумеется, не все, кто поступает таким образом, бывают наказаны, обычно наказывают только некоторых для устрашения остальных. Но тем не менее неуверенность становится уделом всех участников, главным образом из-за того, что нет способа предвидеть жестокость возможного наказания.

Вернемся к исходному вопросу: когда, в каких ситуациях, если они вообще существуют, активное сопротивление может считаться долгом? Под долгом при этом понимаются действия, несовершение которых становится виной или грехом.

Если исходить из такого понимания долга, то любой человек и любой системе не должен принимать участия в бесчеловечных действиях. Это есть долг. Однако маловероятно, чтобы в условиях демократии возникали такие ситуации, реакцией на которые могло бы стать политическое сопротивление. Поэтому в демократических обществах политическое сопротивление является скорее правом, чем долгом. Вероятно, лучшая черта демократии состоит в том, что обыватель (the ordinary person) может вести достойную жизнь, не будучи вынужденным принимать политические решения и акты сопротивления. В недемократических государствах активное сопротивление должно быть высоко оценено. Но чем ужаснее условия в недемократических государствах, тем все менее вероятно возведение активного сопротивления в непременный долг. Долгом остается только отказ участвовать в бесчеловечных действиях. Активное сопротивление, включая тихое и устойчивое, является в недемократических обществах проявлением героизма. Мы должны восхищаться таким героизмом, мы можем по-настоящему надеяться на него, но мы не можем требовать его ни от кого, кроме самих себя.