Ненасилие может выступать как практически эффективный опыт действия и как принципиальная позиция. Для одних оно может быть просто умной тактикой: ненасилие используется в случаях, когда применение оружия не дает желаемых результатов, является важным дополнением к обычным методам насилия. Но в то же время для некоторых ненасилие означает самоценную позицию, обязывающую придерживаться ненасильственных действий даже тогда, когда такая тактика терпит поражение и применение оружия, казалось бы, со всех точек зрения оправдано. Уяснение различия этих двух аспектов ненасилия — практического и принципиально мировоззренческого — имеетважное значениедля понимания его природы. Вопрос о ненасилии как тактике, социально политической позиции будет рассмотрен позже, в четвертой части, сейчас остановимся на ненасилии как моральном принципе, самоценной и самодостаточной жизненной позиции.

Философия ненасилия

Философия ненасилия может описывать и анализировать теорию и практику ненасилия либо безотносительно к тому, будет оно применяться или нет, либо же акцентируя внимание на его применении. Иными словами, философия ненасилия может быть вненормативной или нормативной. Нас в данном случае она интересует как нормативная дисциплина. Ненасилие порой рассматривается как предмет сугубо личного выбора. Как говорят некоторые сторонники ненасилия, их решениедействовать ненасильственно не должно влиятьна выбор других, и они, таким образом, воздерживаются от того, чтобы возводить ненасилие в общезначимое правило, предписывать его другим в качестве принципа практического действия. Не рассматривая такой подход по существу, оставим ею за скобками и остановимся на анализе ненасилия именно как моральной позиции, т.е. такой, которая признается человеком значимой в равнойстепеникак для других, так и для себя.

Далее, ненасилие как общезначимая социальная позиция, тоже, в свою очередь, определяется разными мотивами: моральными и внеморальными. Первую позицию можно назватьпринципиальным ненасилием,а вторую —прагматическим ненасилием.

Принципиальное ненасилие реализуется в определенном типе личности или в определенном образе действий, или же и в том, и в другом, оно может сообщать нам ненасильственный модус бытия и действия. В первом случае ненасилие принадлежит этике добродетелей, во втором — этике поведения.

Графически все очерченные нами ограничения могут быть представлены следующим образом:

Философия ненасилия

Нормативная                                                     Ненормативная

Личная                                                          Общественная

Принципиальная                                              Прагматическая

(Моральная)                                                       (Внеморальная)

Этика добродетелей                                         Этика поведения

Иными словами, те, кто отстаивает ненасилие как социальную позицию, считая, что мы должны применять ненасилие или действовать ненасильственно из принципа, утверждают ненасилие как моральную позицию; а те, кто, отстаивая ненасилие как социальную позицию, говорят, что мы должны действовать ненасильственно лишь из прагматических соображений, утверждают его как внеморальную позицию.

Какова же разница между принципиальным и прагматическим ненасилием?

Напрашивается ответ, что прагматическое ненасилие в отличие отпринципиальногокасается практических следствий. Но это не обязательно так. Как в этике (например, в утилитаризме) существенное значение может приписываться последствиям, так и принципиальное ненасилие как моральная позиция может учитывать именно последствия действий. Это зависит от того, является ли моральная позиция, в которую вписывается ненасилие, консеквенционалистской или нет.

Можно также предположить, что в прагматическом ненасилии в отличие от принципиального принимается вовниманиепрежде всего эффективность деятельности. Однако здесь нет жесткой зависимости. Думать об эффективности — значит думать о целях, намерениях, задачах. Но по этому критерию трудно проверить различие между прагматическим и моральным ненасилием. Любая из целей прагматического ненасилия может стать (в случае, если она будет морально обоснованной) также целью принципиального ненасилия. Таковы были, например, наиболее известные случаи использования принципа ненасилия Ганди и Кингом.

Наконец, можно предположить, что принципиальное ненасилие отвергает насилие во всех мыслимых обстоятельствах, а прагматическому ненасилию такая однозначность не свойственна. Но опять-таки это не обязательно. Дело в том, что принципиальное ненасилие имеет две формы: абсолютную и условную. Абсолютное ненасилие отвергает использование насилия в любых обстоятельствах. Но этого нельзя сказать об условном ненасилии, согласно которому можно допустить с теоретической точки зрения такие гипотетические обстоятельства, в которых насилие будет обосновано, правда

29

всегда с тем уточнением, что в известном нам мире такие обстоятельства складываются редко. Очевидно, что Ганди был сторонником условного ненасилия; ведь он утверждал, что если приходится выбирать между насилием и трусостью, то достойнее избрать насилие.

На наш взгляд, есть два существенных различия между принципиальным и прагматическим ненасилием. Во-первых, они отличаются широтой использования ненасилия. Прагматическое ненасилие не нуждается в правилах использования насилия в случаях, когда ненасилие терпит фиаско. Оно принимает ненасилие лишь в той степени, в какой ненасилие "работает". Это различие обусловлено целями и задачами двух подходов. Если прагматическое ненасилие руководствуется социальными, политическими или государственными соображениями, то принципиальное ненасилие в дополнение к ним или вместо них руководствуется еще высокими моральными целями. Можно сказать с точки зрения принципиального ненасилия, важной является моральная эффективность, оно не может ограничиться только практической эффективностью.

Во-вторых, принципиальное ненасилие отличается отпрагматическоготем, что имеет моральное основание. В обоих случаях ненасилие получает обоснование; но принципиальное ненасилие получает моральноеобоснованиев то время как достаточным основанием прагматического ненасилия является практическая целесообразность, моральные мотивы для последнего не являются обязательными. Отсюда вытекает одно важное следствие. Оно заключается в том, что прагматическое ненасилие может быть использовано ради аморальных целей с тем же успехом, как и ради моральных. Ненасилие здесь оказывается всего лишь инструментом, который сам по себе более или менее нейтрален, и его могут использоватьлюдикак с добрыми, так и со злыми намерениями. Принципиальное же ненасилие не может быть использовано ради аморальных целей.

Содержательный анализ ненасилия требует выяснения более широкого контекста различных нормативных теорий. Этическая теория исследует две сферы поведения. Первая определяется обычными каждодневными взаимодействиями людей со всеми присущими им перипетиями. Вторая охватывает те отношения, в которых оказываются люди вследствие чьего-то неправильного поведения. Первую можно назвать взаимодействием, вторую — противодействием.

Ненасилие в своем социальном измерении больше относится к поведению людей в рамках противодействия. Оно представляет собой альтернативу насилию. Следует добавить, что ненасилие может рассматриваться как норма взаимодействия во всех случаях, в том числе при нормальном течении жизни. Но для этого необходимо встать на точку зрения принципиального ненасилия. Прагматическое ненасилие не предполагает специального обоснования того, что такое добро или должное поведение вповседневном

30

опыте. Оно только демонстрирует альтернативу насилия при столкновении с насилием, несправедливостью, угнетением. Ненасилие, осуществляемое лишь как исключительно личный выбор без каких-либо призывов к другим придерживаться такой же позиции, может регулировать как взаимодействия, так и противодействия.

После всех этих предварительных терминологических уточнений рассмотрим ненасилие как моральную позицию, имеющую социальное значение, т.е. принципиальное ненасилие. В частности, будет поставлен вопрос о том, возможно ли сформулировать мораль ненасилия, которая была бы ясной, непротиворечивой и убедительной.

Формы ненасилия в общественном поведении

Всякая моральная теория, если она описывает идеальное поведение в идеальном мире, по сути дела, является описанием поведения как ненасильственного. За редким исключением все люди считают, что мир становится лучше не от конфликтов и насилия, а от использования отдельными людьми и народами ненасилия. Отсюда можно предположить, что ненасилие проблематично только в том мире, в котором некоторые используютнасилиев то время как другие — нет. В таком случае необходимо проанализировать, убедительно ли ненасилие именно в таком "смешанном" мире, который, конечно, соответствует описанию действительного мира, так же как и в мире идеальном. Рассмотрим возражения, которые оспаривают ненасилие, оспаривают именно с моральной точки зрения.

Первое возражение сугубо теоретического характера. Оно состоит в том, что ненасилие, поскольку оно по определению негативно, не может позитивно направлять людей и, стало быть, выступать в качестве моральной позиции. Суть здесь в том, что ненасилие, как явствует из самого термина, есть именноне-насилие, оно определяется негативно через то, что подвергается отрицанию, а не через то, ради чего к нему обращаются. Так что даже если нам следует принять ненасилие, надо помнить, что оно сможет быть руководством к действию в довольно ограниченном смысле. Поэтому остается непонятным, как себя вести в условиях, когда дело просто не доходит до насилия.

Это возражение действенно против определенного крайне узкого понимания ненасилия. В самом деле, если ненасилие понимается только как принципиальный отказ от физического насилия, тогда оно действительно оставляет неясным вопрос, как нам следует себя вести на протяжении всей нашей жизни. И при этом не исключается, что мы можем быть сторонниками ненасилия и все же относиться к людям плохо. Это потому, что физическое насилие представляет собой лишь один вид насилия. Мы можем относиться к другим плохо, несправедливо, оскорблять, унижать, угнетать их, причинять им психологический ущерб и при этом воздерживаться

31

от физического насилия. Теория, запрещающая только физическое насилие, в лучшем случае может представлять фрагмент моральной позиции, но не моральную позицию в целом.

Более полная концепция ненасилия предполагает оппозицию насилию во всех его формах как психологическому, так и физическому. При таком понимании ненасилие обязывает отказываться от всех как явных, так и неявных способов причинения психологического ущерба людям. Расизм и сексизм чаще всего наносят величайший ущерб посредством не физического насилия, но посредством систематического разрушения у человека самоуважения путем неявных психологических приемов, которые не всегда полностью понимаются и осознаются теми, кто использует их.

Более того, как было отмечено, принцип ненасилия может требовать, чтобы мы прилагали усилия не только к тому, чтобыпоступатьопределенным образом, но и чтобыбытьлюдьми определенного характера. Поэтому хотя бы в какой-то мере ненасилие может быть понятокак этика добродетели,но не только как этика добродетели.

В свете сказанного целесообразно выделить две различные формы принципиального ненасилия: минимальное ненасилие, которое предполагает отказ только от физического насилия, и максимальное ненасилие, которое предполагает отказ от насилия как физического, так и психологического. Максимальное ненасилие при таком понимании представляет как этику поведения, так и этику добродетелей, в зависимости от того, требует ли оно от нас следовать ненасилию только в поведении или обладать также соответствующим принципу ненасилия характером. Так что возможно, что ненасилие является недостаточным моральным принципом, поскольку оно может руководить нами только в ситуациях, в которых возникает опасность выбора насилия — действенно лишь протии минимального ненасилия.

Ненасилие и защитаневинных

Общий принцип ненасилия требует специального анализа и обоснования применительно к ситуациям, когда применение насилия может быть формой защитыневинных. Люди по-разному относятся к сторонникам принципиального ненасилия. Одних восхищает то, что отдельные люди никогда не прибегали к насилию в отношении других, это является из ряда вон выходящим явлением, отличающим их от других людей. Последовательные сторонники ненасилия часто воспринимаются как святые. Многих также восхищает, хотя и несколько удивляет, то, что кто-то не просто воздерживается от насилия в отношении других, но и считает себя просто обязанным отказываться от насилия даже в случае самообороны. С другой стороны, многие считают достойным презрения стоять рядом и наблюдать, как невинные люди становятся объектом нападения, избиения, а то и, если

32

случается, убийства и отказаться помочь только потому, что это требует прибегнуть к насилию. В более широком плане считается достойным презрения отказ от применения насилия угнетенными людьми в борьбе против репрессий, колониализма, тоталитарного режима, темболеекогда требуется только одобрить насилие, даже не участвуя в нем. Как говорят в таких случаях, одно дело отказаться защищать себя от нападения, а другое — отказаться встать на защиту других, подвергнувшихся нападению, страдающих от несправедливости, тем более что они невинные люди.

Этов самом деле серьезное возражение, к которому каждый, вставший на путь ненасилия, должен быть готов. Но прежде чем ответить на него, проанализируем близкий аргумент, интерпретируя позицию ненасилия как изощренный эгоизм. Утверждается, будто сторонники ненасилия просто не хотят испачкать себе руки, что они более пекутся о своей моральной чистоте, нежели о жизни и благополучии других людей. Они удовлетворяются тем только, что отказываются убивать или использовать насилие, пусть это даже означает продолжение чужих страданий и новые жертвы. Но их руки сохраняютсячистымиза счет чужих страданий и чужих жизней.

Это возражение основывается на убеждении в нечестности, несправедливости отказа от использования насилия при необходимости помочь другим, что воздержание от этого только из нежелания совершать убийство или применить насилие свидетельствует лишь о слабости характера. Но это возражение может быть истолковано и по-другому, а именно таким образом, что в отказе от насилия преследуется не только желание сохранить свои руки чистыми, но и просто воздерживаться от совершения недостойных поступков. При таком истолковании аргумент "чистых рук" содержит два момента: а) признается, что вообще непозволительно убивать и применять насилие; б) в то же время утверждается, что иногда приходится совершать недостойные поступки по необходимости.

Но так понятое это возражение и внутренне противоречиво, и аморально. Если признается, что иногда морально допустимо совершать морально недопустимые поступки, это не может не быть внутренне противоречивым. Если считается, что всегда недостойно прибегать к насилию, а кто-то обращается к нему ради спасения других, то это нельзя признать достойным. Но если действительно убивать аморально даже ради защитыневинного, но вместе с тем иногда как будто необходимо убить во что бы то ни стало, — то по всем законам логики эта позиция должна быть признана аморальной, оправдывающей недостойные поступки. Конечно, с теоретической точки зрения можно сказать, что насилие в таком случае необходимо вытекает из других соображений, например, связанных с общественными интересами или личными, либо с симпатией, сочувствием, заботой или любовью. Тогда невысказанное предположение будет заключаться в том, что когда соображения такого рода конфликтуют с моралью, они ее опровергают. И как таковое оно

33

представляет проблематичное метаэтическое предположение, хотя нас нет возможности рассмотреть это предположение более подробно. Наш контраргумент имеет чисто логический характер, ибо если провозглашать некий принцип как всеобщий, то из него нельзя делать исключений, не впадая в недопустимые противоречия.

Если вернуться к основному возражению, в нем не говорится о том, что с моральной точки зрения недостойно применять насилие от имениневинных. Наоборот, здесь говорится о том, что недостойнонеделать этого. Сторонники ненасилия сохраняют свои руки чистыми, не отказываясь использовать насилие,нооказывая помощь невинным, даже если это означает обагрение рук своих кровью своей вины. Здесь логического противоречия нет, поскольку насилие истолковывается как конкретная форма ненасилия. В поддержку такого взгляда иногда говорят, что те самые соображения, которые запрещают насилие, оправдывают его в обстоятельствах, когда оно необходимо для защиты невинных. На это указывают Ян Нарвесон1и Пол Рэмси2, а в последнее время несколько иначе и Нил Ноддингс3. Рэмси, выступающий с христианских позиций, утверждает, что даже сама любовь, которая запрещает убийство, требует в некоторых обществах, что человек должен быть готов пойти на убийство ради спасения намного большего числа невинных. Нарвесон подчеркивает, что сама оппозиция насилию, которая отличает пацифистов, должна заставлять их применять насилие, когда оно остается единственным способом соблюдения прав человека. Ноддингс говорит, что забота о людях может потребовать совершить убийство ради защиты себя или других, когда отказ от убийства поставит под вопрос саму возможность дальнейшего оказания заботы. Аргументация Нарвесона сложна в деталях, и здесь нет возможности ее прояснить.Замечу, что во всех трех позициях есть один общий момент: они утверждают (Рэмси и Ноддингс неявно, Нервесон явно), что сила приверженности человека к чему-то (любовь, забота, ненасилие) должна приводить к совершению, действий (убийство или ненасилие), обычно запрещаемых этой приверженностью, в условиях, когда совершение таких действий оказывается единственным способом предотвратить их совершение другими.Рэмси и Ноддингс рассматривают это как важный момент понимания соответственно любви и заботы; Нарвесон рассматривает это как показатель противоречивости пацифизма (ненасилия), поскольку, как он считает, пацифистское неприятие насилия заставляет пацифистов использовать насилие в определенных ситуациях.

Однако эту позицию нельзя назвать убедительной.Сила моего отказа делать что-то (будь то отказ от алкоголя или употребления

—————

1Narveson J.Pacifism: A philosophical Analisis // Ethics. 1965. Vol. 75. P. 259-271.

2Ramsey P.The Just War.N.Y., 1968.

3Noddings N.Caring: A Femine Approach to Ethics and Moral Education.Berkley, 1984.

34

мяса, или от убийства, или от применения насилия) зависит от того, насколько последовательно воздерживаюсь я от совершения действий, которые я принципиально отвергаю. Если я уверен, что другие должны поступать также (т.е., если я принципиально заявляю об этом, а не высказываю личное мнение), тогда мой изначальный отказ (я должен воздерживаться от совершения таких-то действий) кладет ограничения на то, что я могу сделать, желая воспрепятствовать другим в совершении тех же самых действий. Даже допуская правоту Нарвесона в том, что если бы мое решение отказаться от насилия вынуждало меня в определенной ситуации решиться на него, моя позиция была бы непоследовательна, — и он, и Рэмси, и Ноддингс неправы, полагая, что такой отказ фактически принуждает меня совершать такие действия; во всякомслучаеу них нет оснований считать это доказанным.

Следует далее отметить, что принявшему принцип ненасилиянет надобности пассивно наблюдать, как невинные люди подвергаются насилию или как осуществляется агрессия против его страны. У него всегда есть возможность использовать насильственные средства, чтобы постараться предотвратить нанесение ущерба. В свое время, когда столкновение между мусульманами и индусами обернулось кровопролитием, последователи М.Ганди встали между экстремистами и их жертвами и приняли удар на себя. Сегодня во всех странах ширится движение в поддержку ненасилия в масштабах общества, когда речь идет об обороне без оружия. Иными словами, ненасилие, как оно в последнее время понимается большинством его сторонников, не пассивно, но активно. Нельзя не признать, что в различных обстоятельствах, в которые сторонник ненасилия можетвмешиваться с целью предотвратитьнасилие в отношении невинных, ненасильственные методы будут столь же, если не более, эффективны, чем насильственные.

Предположим, однако, что мы оказались в ситуации, в которой — по условию, для того, чтобы помочь невинным, надо прибегнуть именно к насилию, а не к ненасилию. Такую ситуацию представить нетрудно, и критики ненасилия могут сконцентрировать свои доводы как раз на такой ситуации, тем более что она вполне может встречаться и на практике (можно вспомнить известные эпизоды, когда невинные были спасены именно благодаря насилию, и попытаться представить, было бы ненасилие в тех эпизодах таким же успешным).

Не боясь впасть в казуистику, стоит указать и на то, что если мы допускаем гипотетические случаи, в которых насилие, и только насилие оказывается действенным, то возникает вопрос: как мы определяем, что соответствующий эпизод относитсяктакогорода случаям? Их легко описать в теории, когда просто постулируется, что действенно в том или ином гипотетическом случае лишь насилие. По отношению же к реальным фактам это, как правило, трудно определить. Возьмем специфически сложные случаи такого рода — изнасилования. Эксперты не имеют своего мнения относительно

35

того, как следует реагировать на угрозу изнасилования — следует ли заговорить с насильником или закричать и броситься бежать, или энергично сопротивляться, или смириться и уступить. В разных ситуациях каждый из этих вариантов может сработать (с помощью первых трех можно вообще избежать изнасилования, и с помощью всех четырех можно снизить страдания, связанные с ним). Но вместе с тем, в некоторых ситуациях все четыре приема смогут оказаться несостоятельными; более того, попытка воспользоваться каким-то одним приемом в ситуации, когда действенным являет как раз другое, может обернуться катастрофой. Да и вообще в условиях, когда насилие является широко распространенной практикой, нет особенных оснований надеяться, что какой-то из этих приемов может оказаться наилучшим.

Л.Н.Толстой однажды подробно рассмотрел ситуацию, когда насилие угрожало ребенку. Он показал, что такого рода ситуации нередко крайне неопределенны; нельзя точно знать, что угроза выльется в насилие, нельзя быть уверенным в успехе при попытке отразить нападение и т.д. Еще труднее определить линию действий перед лицом национальной угрозы: приведет ли, скажем, сопротивление захватчику с помощью силы (а на агрессию, как правило, отвечают военными действиями) именно к тем результатам, которые наиболее предпочтительны для жертвы. Итак, в реальной ситуации всегда будет вставать вопрос практический — является ли данная ситуация как раз такой, в которой насилие, и только насилие, будет действенным средством в защите невинных людей.Нобудучи поставленным, этот вопрос, я уверен, не имеет решения или же он может получить какое угодно произвольное решение. Это надо объяснить. Проблема, связанная с такого рода гипотетическими случаями, заключается в том, чтоблагодаряимопределенные характерные черты ситуации выделяются, а другие выборочно исключаются. И если только нельзя оценить все соответствующие черты, то фактически нельзя сказать с достаточно обоснованной уверенностью, какая линия поведения будет морально правильной. Возьмем случай нападения на невинного ребенка. Сказать, что ребенок невинный, — значит всего лишь сказать, что он не совершает дурных поступков. Может статься, что ребенок вырастетвновогоГитлера, может быть, он станет убийцей многих людей или маньяком-насильником. Если подойти к этому с консеквенциональной илиутилитаристскойморальных позиций, это вполне уместные предположения. Кроме того, тот, кто предполагает случаи такого рода, предполагает, что нападающий виновен. Но так ли это? Может быть, нападающий был перед выбором: либо он убьет этого одного невиновного ребенка, либо кто-то другой убьет десять, сто или тысячу невинных детей, и, может быть, как истинный сторонник утилитаризма он пришел к печальному заключению, что следует убить одного ребенка. Чтобы исключить это, мы должны уточнить, сторонник ли он утилитаризма или ведет ли утилитаризм к таким следствиям, или столкнулся ли действительно человек с таким выбо-

36

ром. Или, может быть, надо допустить, что рядом Бог, и, может быть, как в случае с Авраамом, ребенокявляется сыномэтого человека и этот человек получил приказание Бога совершить ритуальное убийство сына. Или, может быть,человекбезусловно повинен в том, что он стал угрозой ребенку. Это не исключает возможности угрызений совести после совершения убийства, в результате чего он изменится и посвятит остаток жизни страждущим и неимущим и, может быть, в результате спасет гораздо больше жизней и принесет людям больше пользы, нежели можно было ожидать от него, помешай ему кто-нибудь совершить это ужасное убийство.

Можно пойти дальше в своих рассуждениях, но и так ясно, что простые гипотетические случаи содержат в себе столько возможностей, что по сути дела оказывается невозможным оценить их с какой-либо единой точки зрения, кроме той,котораябезусловно запрещает определенные действия в любых мыслимых ситуациях и является абсолютистской.

Чтобы обосновать вывод, к которому хотят прийти сторонники насилия, необходимо представить пример полностью исключающий какое бы то ни было оправдание ненасильственных действий. Потенциальный насильник должен быть рассмотрен не просто как виновный, но как безнадежно виновный; невинный ребенок — не просто как невинный, но как потенциальный невинный на протяжении всей своей жизни и т.д.

Далее, можно оговорить все условия, необходимые для гипотетических примеров. Можно сказать, что убийство будет иметь лишь плохие последствия, а убийство насильника — только хорошие последствия,наконецчто Бог повелел убить насильника, а что Бог ни повелел, является правильным и должным. Кто не согласен с такими взглядами, может сказать, что правильным и должным является тот взгляд, который мы предпочитаем, ибо он содержит желаемые выводы. Так что если найдены необходимые условия, ими можно пользоваться до бесконечности. Но как бы то ни было такого рода гипотетический пример вполне мыслим и это, конечно, подтверждаетпозициюпо крайней мере тех приверженцев ненасилия, которые выражают свою позицию в абсолютной форме, т.е. отрицают допустимость каких-либо обстоятельств, в которых насилие смогло бы быть оправдано. Я говорю "по крайней мере", потому что даже это не убеждает сторонника абсолютистской морали, который упорно настаивает на том, что убийство безнравственно в любых мыслимых обстоятельствах.

С другой стороны, если оставить концептуальное пространство, в котором считается допустимым применение насилия, и подобрать пример, противоречащий примерам этого пространства, сторонники условного ненасилия признают этот пример. Они просто будут настаивать, что в действительной жизни таких случаев нет вообще или их очень мало. Они станут доказывать, что относятся к ненасилию как принципу поведения в реальном мире, а

37

не в мире философских фантазий. Вопрос будет тогда заключаться в следующем: есть ли случаи такого рода в реальной жизни?

Обязательства сторонников условного ненасилия

Именно условное ненасилие является адекватным восприятием моральной позиции. Сформулированное как принцип, оно гласит: "Во всех случаях действуй ненасильственно". Такое понимание ненасилия исключает как физическое, так и психологическое ненасилие. Но оно может быть воспринято и как обращенное к каждому требованиепреобразовыватьсвой характер, что предполагает овладение ненасилием не только в действиях, но и в словах, и в мыслях. Как говорил Аристотель, добродетель требует не только совершения достойных поступков, но и сознательный их выбор, причем выбор должен быть не случайным, но твердым и неизменным. Стали быть, можем мы продолжить, быть сторонником ненасилия — значит не только совершать ненасильственные действия, но совершать их, потому что они ненасильственны (а не потому лишь, что они целесообразны для достижения определенного результата), совершатьихтаким образом, который наиболее соответствует духу ненасилия. Другими словами, ненасилие как принцип, относящийся к этике поведения, предписывает воспитание характера,отвечающеюэтике добродетели.

Так понятая отличительная черта ненасилия, как она обнаруживается в свете анализа критических возражений, связана с признанием границ нашего знания, касающегося отношений с другими людьми в конфликтных ситуациях. Это то, на что указывал М.Ганди в учении о сатъяграхе: ненасилие —длянепогрешимых. Это такой путь отношения с другими, который, будучи обоснован, предполагает, что человек знает, что он имеет дело с сознательным нарушителем принципов морали и справедливости и что его собственная позиция справедлива. Однако на практике в сложных социальных, политических, международных ситуациях, в которые вовлечено большое количество людей, мы можем судить в лучшем случае с различной степенью вероятности, где кроется истина. Обреченные на неполноту своего знания оправильноми неправильном даже не в очень сложных ситуациях, мы стоим перед двумя возможностями. С одной стороны, мы можем допустить, что лучший путь связан с конвенциональной моралью, поскольку нам трудно с уверенностью определить, в чем заключается истина. Поэтому следует исполнять законы государства и придерживаться известных нам обычаев и нравов. По сути это путь, избранным Блаженным Августином: коль скоро грех представляет собой ис-

38

порченности души, а мы никогда не можем судить по поступкам человека, греховен он или нет (знать это может только Бог), — лучшее, что мы можем сделать, это придерживаться тех правил, которые гарантируют поддержание и сохранение общественного порядка. Это консервативная позиция, и она способствует сохранению "статус-кво". Со своей стороны Ганди, а до него отчасти и Л.Толстой, а позже и М.Л.Кинг считали, что эпистемологическое условие требует выработки методологии, позволяющей полностью осмыслить это ограничение. Нам недостает не знания того, как строить с людьми отношения, но такого знания, которое, показываянамнесправедливость действий нашего противника, вместе с тем позволяло допустить, что и наши убеждения могут быть ошибочными. Остается искать истину. Человек стремится понять другого человека таким образом, чтобы это понимание содержало в себе истину, какой бы она ни была.

Именно это диктует необходимость принятия ненасилия. Вы ведь не можете убить человека на законномоснованииесли признаете возможность того, что он действует в соответствии с истиной, к реализации которой стремитесь и вы. Оппонентов следует понимать только так, как этого требует истина. Таким образом, у сторонника ненасилия есть другой путь, чем тот, который предлагал Августин Блаженный и большинство христианских мыслителей после него. А это означает и необходимость часто идти не просто против обычаев, против общепринятого, но против самого закона, что неизбежно приводит сторонников ненасилия к конфликту с государством. Неудивительна тяга Толстого, наиболее бескомпромиссного сторонника ненасилия в западной традиции, к анархизму; в том же направлении развивался Ганди. Ведь государство совершенно определенно представляет собой институт, созданный для регуляции поведения с помощью принуждения и насилия.

Наконец, нужно отметить еще один аспект ненасилия. Он также обусловлен эпистемологическими условиями нашего ограниченного знания в конфликтных ситуациях и требует ответить на вопрос, какого вреда мы хотим избежать, обращаясь к ненасилию.

Уже говорилось о телесном и психическом ущербе, наносимом физическим и психологическим насилием. Человек стремится уменьшить, насколько можно, страдания тех, кто оказались объектом принуждения и насилия, и это осуществляется таким же образом, каким можно уменьшить вред, наносимый другим людям своими собственными действиями. Но, может быть, более важно отметить моральный ущерб или, если так можно сказать, разложение, связанное с угнетением, с намеренным убийством людей, с ущербом их собственности ради достижения чьих-то корыстных целей. Сторонники ненасилия стремятся показать людям, преступившим моральные принципы и закон, в чем заключается моральное, и физическое, и психологическое благо их и их жертв, и посредством этого переубедить их и даже вовлечь в свое движение.

39

Когда последователи Ганди вставали между экстремистами и их жертвами в конфликтах мусульман и индусов, они шли на это во многом с целью предотвратить превращение экстремистов в убийц, предотвратить оскорбление и унижение жертв. В истории философии есть большая традиция, идущая от стоиков через Августина к Канту, согласно которой единственный реальный ущерб (или, по Канту, наибольший ущерб), который человек может нанести себе, заключается в искажении воли. Другие могут лишить тебя собственности, части тела или даже жизни, но только ты сам можешь сделать себя морально ущербным, и это гораздо хуже, чем страдания, которые могут принести тебе другие. Благодаря ненасилию появляется возможность противостоять безнравственности и преступлениям, одновременно выражая приверженность к поискам истины в каждой ситуации и увеличивая возможность спасения других от пучины морального разложения. Так, когда мы по праву осуждаем несправедливость апартеида в Южной Африке, нам следует это делать скорее потому, что мывоздействуемтаким образом на угнетающее белое меньшинство, нежели на угнетаемое негритянское большинство. Или когда мы выражаем озабоченность по поводу отношения израильтян к палестинцам на оккупированных территориях, нам, возможно, следует это делать скорее ввиду того отвратительного влияния, которое оккупация оказывает на молодых израильских солдат, осуществляющих ее, нежели ради палестинцев, которые страдают от оккупации и погибают из-за нее. Когда мы оплакиваем трагедии Вьетнама и Афганистана, нам следует это делать, наверное, ради выживших американских и советских солдат, нежели ради вьетнамцев или афганцев.Насилие может иногда положить конец преступлениям путем убийства преступников или выведения их из строя каким-то иным образом или посредством их устрашения; но нельзя сказать, что оно создает условия, в которых преступник осознает истинную природу своих действий и свободно решит отказаться от них (если же порой так происходит, то происходит случайно, но не вследствие поставленной цели в отношении преступников).Принципиальному ненасилию это не под силу, это не всегда достигает успеха. Но, стремясь к лучшему разрешению каждой конфликтной ситуации, оно принимает во внимание физическое, психологическое и моральное благополучие всех, кто вовлечен в конфликт.

Так понимаемый принцип ненасилия отличается от большинства обычных этических теорий в одном отношении, а именно: последние (такие, как кантианство, утилитаризм, эгоизм и др.) практически не обращаются к фундаментальным структурам общества — полиции, суду, тюрьмам, хозяйству, армии и военным системам современных государств. Ненасилие призывает нас осознать это, требует проанализировать, в какоймереони препятствуют и вкакойспособствуют нашему продвижению к более высокому уровню морального поведения. Ненасилие призывает нас к поиску

40

и созданию новых форм отношений с другими. Ненасилие призывает нас понять, что наиболее важным является то, что мы разделяем со всеми людьми, — способность к добру и моральному совершенствованию, а менее всего важны различия по расе, полу, классу, религии, национальности.

Короче говоря, ненасилие является предпосылкой нового взгляда на мир и призывает нас, объединившись, сделать все, чтобы построить его. Это — жизненная позиция, являющаяся в то же время моральной.