— Между повседневностью, в которой русская культура (по умыслу Пушкина!) обитала прежде — российская жизнь в сильной степени пропитана русской культурой, — образовался разрыв. Возмещением его пришли барды, новые песенники. Наметилось место новому союзу высокой и массовой культур, представленное такими людьми, как Высоцкий или Шукшин. Но традиция Шукшина и Высоцкого оборвана и не вошла с должной силой в советскую повседневность. Обострилось гложущее чувство незаполненного привычного места культуры.

Вообще говоря, это чувство — особая русская тема. В ее истоках скудость быта, требующая компенсации. Есть и привычка кпоучению, я бы сказал —жизненному инструктажусоветского человека со стороны русской культуры. Культурный дидактизм, отчасти поощряемый Сталиным, вошел в обычай. В основе советской идеократии был еще и русский культурный дидактизм. Высокое учительство, которое с падением уровня превратилось в назойливый бубнеж.

Вот где вакуум, который теперь именуютчернухой. Чернуха плоха не тем, что чернуха, а тем, что она подавляет в человеке способность сопротивляться в качестве отдельной личности. Здесь разгадка того, почему это нынешнее, казалось бы, свободное бытие не отвечает ничьим духовным запросам. Нуждается ли человек в том, чтобы смотреть вот эту самую чернуху? Идет ли та навстречу тому, чего он жаждет получить?

Чернуха — это гангрена советской культурной компенсаторики скудости постсоветского бытия. Это нагноение дидактикой отталкивает человека от высокой культуры, иобкрадывание его русскостьюобостряется и убыстряется.