Если Бог сотворил мир, то можно ожидать, что есть какие–то признаки, об этом свидетельствующие. Разумеется, вряд ли эти признаки очевидны и недвусмысленны — на каждом творении не оставлено ярлыка «Сделано Богом». Но, по крайней мере, можно рассчитывать на то, что существуют по крайней мере некоторые намеки, которые могут быть истолкованы как признаки божественного творения. Традиционно к таким «подсказкам» относят организованность мира, его подчинение определенным законам, а также его бесконечность и продуктивность.

Исторический обзор

Попытка узнать что–то о Боге с помощью такой общей методики исследования, как применение логики к наблюдаемому миру, называется «естественным богословием». Это занятие, по крайней мере, столь же древнее, сколь и мудрецы Нового Завета. В христианской богословской традиции было два периода, когда естественное богословие переживало особый расцвет.

Первый из них пришелся на конец Средних веков, а его ведущими представителями были Ансельм Кентерберийский и Фома Аквинский. Их подходы значительно отличались друг от друга. Ансельм изобрел очень оригинальное онтологическое доказательство. Он определил Бога как такое существо, что «более великое, чем Он, предположить невозможно». Если составить список свойств такого наивысшего существа, то в него войдут: всеведение, всемогущество и т. д. Но, разумеется, то, что существует, должно быть более великим, чем то, что не существует. Стало быть, существование тоже должно быть в списке божественных свойств. А значит Бог существует!

Это — потрясающе виртуозный аргумент, но работает ли он на самом деле? Такое впечатление, что Ансельм показал фокус, вынув божественного кролика из цилиндра логики. Обсуждение онтологического доказательства продолжается уже много веков, и у него по–прежнему есть сторонники. Многие, однако, полагают, что Иммануил Кант верно указал на его порок. Всеведение — это предикат, описывающий качество, которое может функционировать в качестве определения некоего существа, но существование — это не предикат в таком же описательно значимом смысле. У него другие свойства, а именно утверждение того, что в наличии есть некая вещь, определяемая истинными предикатами. Следовательно, вопрос о том, существует ли на самом деле такое «наивеличайшее существо» Ансельма или нет, все еще остается открытым (хотя, бесспорно, если оно все–таки существует, оно обладает также и свойством самодостаточности, то есть способности быть независимым от любого внешнего источника бытия).

Мыслители конца Средних веков очень полагались на логику, о которой они размышляли и весьма резко спорили. И все же в XX веке было признано, что логический метод ограничен. Мы уже упоминали работу Курта Геделя (глава 3, подразделФункционализм), в которой говорится, что на вопрос о непротиворечивости аксиоматизированной математической системы нельзя ответить, находясь в пределах этой системы. А если уж непротиворечивость арифметики нельзя доказать логически, то очень маловероятно, что вопрос о существовании Бога может быть разрешен с помощью такой чисто логической операции, как та, что была предпринята Ансельмом.

Фома Аквинский никогда не считал онтологическое доказательство достаточно обоснованным. Его естественное богословие было выражено в его знаменитых «пяти способах», направленных на поиски основных характеристик мира и утверждающих необходимость божественного присутствия за ними. Так, например, присутствие в мире изменения, сочетаемого с неизменным существованием мира в этом изменении, говорит о необходимости поиска неизменного основания такой устойчивости. В своей знаменитой фразе Фома Аквинский заключает, что это основание соответствует тому,«что все называют Богом».Только один — пятый — способ обращается к некоему действительно детальному аспекту реальности. В нем идет речь о замысле, который, по мнению Фомы Аквинского, угадывается за приспособленностью живых созданий к существованию и воспринимается как выражение цели божественного Создателя.

Доказательство через замысел очень тщательно разрабатывалось во второй период расцвета христианского естественного богословия, начавшийся в конце XVIII века. Его основным представителем в то время был Уильям Пейли, чьи аргументы обладали большим авторитетом, хотя Юм и Кант критиковали их за неадекватность. Кант и Юм возражали, что мир слишком неоднозначен, что он полон несовершенства, не говоря уже о том, что в целом этот аргумент плана, замысла, чертежа (подобно тому, как часы намекают на существование часовщика) слишком антропоморфный по своему характеру. Самое большее, что можно таким образом доказать, — это наличие очень могущественного, но совсем не обязательнобожественногоТворца. К тому же, а где доказательство того, что такой Творец только один?

Однако конец этому периоду естественного богословия положил не философский критицизм Канта и Юма, а научное открытие. В 1859 году Чарльз Дарвин опубликовал «Происхождение видов». Стало очевидно, что возможно появление такого замысла, при котором нет необходимости в прямом действии Создателя. Эволюционный отбор незначительных отличий путем естественного отбора, обеспечивающий конкуренцию на протяжении многих поколений, был признан способным к созданию наблюдаемой нами теперь приспособленности живых существ к выживанию в свойственной им среде.

Возрождение естественного богословия

Богословская мысль XX столетия в основном не сочувствовала идее естественного богословия. Частью это было из–за того, что случай с Дарвином посеял недоверие. Наше понимание физического мира постоянно изменяется и развивается, и существует опасение, что современные представления могут оказаться настолько же ненадежными, насколько оказалась апелляция Пейли к естественной истории. Пользуясь словами Дина Инжа, «Тот, кто женится на духе времени, оказывается в опасности скоро стать холостяком». Частью это происходило и потому, что по отношению к естественному богословию существовало некоторое отчуждение из–за тенденции, наиболее полно выраженной величайшим богословом столетия Карлом Бартом, полагать, что откровение превращает естественное богословие в ненужную, опасную и порочную практику.

Несмотря на все это, сейчас происходит возрождение естественного богословия, и больше благодаря физикам, чем богословам. Однако это именно естественное богословие, которое, правда, претерпевает значительные изменения по сравнению с предшествующими этапами своего развития. В основном это происходит по следующим параметрам.

Теперь оно более скромно в своих притязаниях,предлагая скорее тип миросозерцания, чем доказательства. Оно больше не утверждает, что существование Бога (как и то, что он не существует) можно доказать только логическим путем, оно лишь говорит, что теизм вносит больше смысла в мир и человеческую жизнь, чем атеизм. Неверующие не глупы, просто они могут объяснить меньше, чем верующие.

Оно уже не обращается к конкретным случаям и объектам,в отличие от того, как Пейли обсуждал оптическую систему глаза животного или механическую приспособленность человеческой руки. Появление этих феноменов — часть истории физического мира, а описание его в наибольшей полноте — роль, по праву принадлежащая науке. Вместо этого богословие ищет общее основание для всех научных объяснений, такие законы природы, которые должны быть приняты как предполагаемые и не объясняемые основы для всех теорий. Также оно задается вопросом: а стоит ли за этими законами что–то еще, что нуждается в понимании? Такое новое естественное богословие никоим образом не соперничает с наукой на ее территории. У него нет цели дать ответы на вопросы, относящиеся к компетенции науки, оно, скорее, дополняет науку, идя дальше тех областей, изучением которых наука себя ограничила. Богословие обращается к метавопросам, возникающим благодаря научному опыту, но выходящим за пределы только лишь научного понимания. Однако, речь тут не идет о «заполнении Богом пробелов» (букв, «о затыкании Богом дыр»), то есть обращении к божественному объяснению для заполнения пробелов современного научного понимания — пагубной стратегии, приводящей к постоянному отступлению богословия под напором научного прогресса. Богословие обращается к законам природы, которые оно понимает как выражение непреложной воли Бога, и которые наука открывает, но не объясняет.

Пользуясь традиционным языком, можно сказать, что новое естественное богословие имеет дело с так называемым космологическим доказательством, восходящим к великому вопросу Лейбница: «Почему существует скорее нечто, чем ничто?» Конечно, у каждого объяснения есть некое необъясненное основание, на котором это объяснение стоит. Если говорить об общем описании реальности, то для него существуют всего две базовые отправные точки: «неопровержимый факт» физического мира, включающий его естественные законы (способ, защищавшийся Юмом), и «неопровержимый факт» божественной воли (способ, которого придерживается теизм). Возрождение естественного богословия было вызвано ощущением, что законы природы обладают некоторыми характеристиками, приводящими к недостаточному пониманию их разумом и их неполноте самих по себе. Вместо того чтобы отвечать на вопросы, эти законы своей формой только вызывают новые вопросы, на которые наука ответить не в состоянии. Они, по–видимому, нуждаются в более глубоком и всеобъемлющем понимании на уровне, лежащем за доступными науке пределами. Это ощущение вызывается двумя настойчивыми метавопросами, к которым мы сейчас собираемся обратиться: «Почему физический мир представляется нам таким ясным, доступным для понимания нашего разума?» и «Почему его законы так точно настроены на возможность продуктивного развития?» В более краткой форме их можно поставить так: «Почему наука вообще возможна?» и «Почему вселенная именно такая, какая есть?».

Познаваемость (интеллигибельность)

Вселенная на удивление открыта для нас, прозрачна для рационального постижения, и именно это ее свойство позволяет ученым делать научные открытия. Однако утверждать это — не значит просто повторять всем известный факт. Можно предположить, что эволюционный отбор создал человеческий разум, приспособленный к пониманию повседневной реальности, но то, что этот разум также способен постигнуть субатомный мир квантовой теории и глобальные следствия из общей теории относительности, выходит далеко за пределы того, что непосредственно относится к приспособляемости в целях выживания. Трактовать же эти способности человека просто как счастливую случайность, побочный продукт некоего более конкретно направленного эволюционного процесса, значит безосновательно утверждать весьма сомнительные вещи и не относиться к факту постигаемости мира при помощи разума с должной серьезностью.

Загадка оказывается еще запутаннее, если учесть, что ключ для понимания глубинной структуры физического мира предоставляет нам математика. Поиск теорий, подтверждаемых красивыми уравнениями, — проверенная в своей эффективности методика фундаментальной физики. Математическое совершенство — это не всеобщее свойство, но оно понимается математическим сообществом, и в вопросе о нем может быть достигнуто согласие.

Как и любую другую форму прекрасного, математическую красоту легче оценить, чем описать, но она все же ассоциируется с определенными свойствами, как–то: экономностью средств, изяществом, и еще тем, что математики называют «глубиной», то есть наличием у рассматриваемого явления внутренне присущих ему «глубоких» (далеко идущих) следствий. Математическое совершенство высоко ценится физиками в основном не за эстетическое удовольствие, получаемое от него, а за то, что оно служит проверенным свидетельством правильного выбора теории. Открытия Дирака в области квантовой физики и открытие Эйнштейном общей теории относительности были сделаны в результате продолжительного и успешного поиска математически совершенных уравнений.

Математика имеет дело с отвлеченными изысканиями человеческого разума. Многие математические модели не имеют очевидного основания в нашем опыте общения с миром, но все же оказывается, что некоторые из наиболее эстетически совершенных имеют аналоги в глубиной структуре мира. Выдающийся физик–теоретик Юджин Вигнер однажды назвал этот явление «необоснованной эффективностью математики». Как же получается, что наш ум так прекрасно приспособлен к пониманию вселенной? Назвать это простым везением кажется недостаточным.

Некоторые предполагают, что у людей естественная склонность к математике, поэтому они и выражают свои открытия в области физики в математической форме. Однако приведенное выше обсуждение сложности теоретических открытий и тот факт, что вселенная часто противоречит нашим ожиданиям (глава 1, «Природа науки», подразделСложности),побуждают нас принять противоположную, реалистическую, точку зрения, а именно, что эти красивые математические моделисписаны соструктуры мира, а не искусственновписаныв нее.

Метафизический вопрос о том, почему вселенная так глубоко постижима для нашего разума, а математика служит ему ключом, слишком сложен, чтобы на него был возможен неопровержимый ответ категорического логического характера. Максимум, что можно требовать в такой ситуации, это чтобы ответ был достаточно связным и убедительным. Именно такой ответ и предлагает теизм. Если мир есть создание рационального Бога, и все мы — творения, созданные по образу и подобию его, тогда совершенно понятно, что в мире существует порядок, который столь доступен нашему разуму. Говоря другими словами, наука постигает мир, который в своей рациональной красоте и рациональной ясности пронизан знаками разума, и теист может понять это, поскольку то, что частично открывается нам таким образом, есть ничто иное, как Божественный Разум. Авторы популярных книг о космологии и тому подобных вещах, которые так любят пользоваться таким языком, возможно, правы в большей степени, чем они сами думают.

Антропная вселенная

В главе 2 мы дали описание научного содержания того, что называется антропным принципом. Также мы начали предварительное обсуждение его возможного метанаучного значения, используя в качестве иллюстрации придуманную Джоном Лесли притчу о расстреле. Чтобы продолжить эту дискуссию, вспомним сначала две противоположные формулировки.

Слабый антропный принцип.Законы и условия вселенной должны быть совместимы с нашим присутствием в ней в качестве наблюдателей.

Эта формулировка действительно слаба. Ее тавтологическая корректность бесспорна, но она совершенно не в силах отразить поразительное своеобразие мира, в котором существует человечество. Все, к чему она сводится, это утверждение: «Мы здесь, потому что мы здесь» — умственно вялый и неадекватный ответ на очень четкий и недвусмысленный вопрос.

Сильный антропный принцип.Вселенная должна обладать свойствами, позволяющими ей породить наблюдателей.

Это, бесспорно, категоричное утверждение. Однако непонятно, из чего же следует эта категорично заявляемая необходимость. Существует предположение, что квантовая теория требует при определенных условиях присутствия наблюдателя, но, в любом случае, попытка воспользоваться здесь этим аргументом значила бы смешение сознательного наблюдения с механическим визуальным измерением (глава 2, «Квантовая теория», подразделИзмерение.)Сильный антропный принцип с его ярко выраженной телеологической направленностью может расцениваться только как метанаучный принцип, и в этом случае он должен оцениваться относительно того более широкого метафизического понимания, на котором он основывается. Прежде чем начать обсуждение того, что это может быть за основание, необходимо обсудить некоторые предварительные вопросы.

Во–первых, у нас для наблюдения есть только одна вселенная. Как можно делать выводы на основании одного примера? Конечно, благодаря нашему научному воображению мы можем побывать в других мирах, «близких» к нашему по своему физическому строению, где, скажем, сила тяготения больше нашей, или электромагнитные силы меньше, и т. д. Действительно, обсуждение причины «точности настройки» вселенной на человека в главе 2 как раз требовала такого рода умственных упражнений. Например, у нас есть все основания полагать, что мир, идентичный нашему во всем, за одним–единственным исключением, что сила тяготения в нем в три раза больше нашей, был бы миром, где звезды горели бы настолько интенсивно, что продолжительность их жизни была бы миллионы лет, а не миллиарды (как у Солнца). Это привело бы к тому, что за время их существования не успела бы зародиться жизнь, основанная на углероде.

Во–вторых, возможно, что то, что мы сейчас называем очень точным совпадением, на самом деле необходимо следует из некой глубоко лежащей и пока не известной нам теории. Другими словами, возможно, действительность может быть только такой, какой мы ее находим. Мы уже сталкивались с подобными вещами, когда говорили о «расширении», обеспечившем (необходимый для существования человека) очень точный баланс между расширением вселенной и силой тяготения (глава 2, «Космология», подразделКвантовая космология).Это можно было и не заявлять как необходимое условие, поскольку на самом деле этот баланс был результатом последующих физических процессов. За то, что этот пример не единственный, говорит также уверенность некоторых физиков, что может быть только одна Великая Общая Теория, потому что существует только один способ, которым можно увязать друг с другом общую теорию относительности и квантовую теорию. Даже если это так (а это пока очень не ясно и должно обсуждаться специалистами), напрашивается другой вопрос: а почему вселенная подчиняется законам тяготения и квантовой механики? Разумеется, эти свойства — часть условий, необходимых для развития и существования человечества, но ведь никакой логической необходимости в них нет. Ньютоновский мир атомов — бильярдных шариков, связанных между собой крючками, был бы, если и не продуктивным, то по крайней мере абсолютно возможным. Такое впечатление, что вселенную, способную произвести на свет антропоида, всегда будет характеризовать нечто очень специфическое. Даже если эта мысль и ошибочна и по каким–то веским причинам существует только одна возможная вселенная, все равно тот факт, что эта вселенная еще и продуктивна, кажется поразительным.

Третье, и самое сложное в обсуждении антропного принципа, — это то, что на самом деле он должен был бы называться «углеродным принципом», поскольку основная часть дискуссий касается именно возможностей возникновения жизни, основанной на углероде. Действительно, это обстоятельство, видимо, требует очень определенных физических условий, но, с другой стороны, почему какие–то другие миры не могли произвести на свет свои собственные уникальные и совершенно другие продуктивные механизмы — протяженные плазменные информационные структуры, к примеру? Мы так мало понимаем в физических основах сознания, что дать какой–то осмысленный — положительный или отрицательный — ответ на этот вопрос невозможно. Можно только полагать, что различные миры породили бы различные, свойственные только им, формы жизни.

Теперь вернемся к притче Лесли. Точность настройки вселенной на условия, необходимые для появления человека, слишком поразительна для того, чтобы просто исключить ее из рассмотрения как счастливую случайность. Таким образом, существует два варианта, которые мы и обсудим.

Множество миров.Возможно, существует множество разных, не связанных между собой вселенных, в каждой из которых — свои собственные природные законы и условия. Если таких миров достаточно много (а для того, чтобы этот аргумент работал, их должно быть огромное количество), тогда случайно в одном из них могут сформироваться условия для развития жизни, основанной на углероде. Как раз в нем мы и живем, поскольку ни в каком другом мы не могли бы появиться.

Сотворение.Возможно, существует только одна вселенная, которая именно такова, какова она есть, то есть предполагает развитие человечества. И это так, поскольку таков замысел Создателя, наделивший эту вселенную условиями, точно настроенными на возникновение жизни.

Оба эти предположения метанаучны по своей сути (и вариант «множества миров» — настолько же, насколько и вариант сотворения), поскольку наука имеет в своем непосредственном опыте лишь одну вселенную. Мы уже видели, что все попытки продумать «научные» сценарии для создания серии множества миров (например, идея «вибрирующей вселенной») неизбежно идут дальше того, что могла бы поддержать здравая наука, если, конечно, они преследуют цель обеспечить достаточное количество вариантов, необходимое для объяснения возникновения мира, где существует человек.(Техническое замечание.Самое большее, чего можно достичь, используя широко распространенные научные идеи для увеличения числа физически реализованных возможностей, — это обратиться к идее спонтанного нарушения симметрии, возможно, произошедшего в очень молодой вселенной, благодаря чему Великая Общая Теория была сведена к тем частным ее проявлениям, которые мы называем законами природы. Этот процесс не обязательно должен был быть буквально вселенским, но он мог по–разному проявляться в разных частях вселенной. Тогда следствием этого могло бы быть существование обширных участков космоса, в которых физические константы имели бы разное численное значение. Мы живем там, где эти константы приняли значения, приемлемые для возникновения человека. И все же, для того, чтобы такой сценарий был принципиально возможен, на Великую Общую Теорию необходимо было бы наложить серьезные антропные ограничения.)

С метафизической точки зрения, говоря о самом антропном принципе, между предложенными выше объяснениями сложно сделать рациональный выбор. И интерпретация через «множество миров» и интерпретация через сотворение кажутся одинаково возможными. Такая неопределенность хорошо иллюстрирует статус богословия скорее как интуитивно–мировоззренческой дисциплины, чем наглядной. И все же интуитивное предпочтение теории сотворения может получить дальнейшее подкрепление, если рассматривать его как одно из свидетельств существования Бога. Другим подобным свидетельством может служить познаваемость мира с помощью разума. Предположение же о существовании множества других вселенных не подкрепляется больше ничем, кроме желания объяснить «настройку» мира на человека.

Такое естественное богословие, какое мы только что обсуждали, привлекает не только людей, имеющих религиозные убеждения. Например, Пол Дейвис, не придерживающийся ни одной из религиозных традиций, также выразил мнение, что не всё, что происходит во вселенной, может быть объяснено одной наукой.