Первый, но не единственный. Если почти все православные Церкви в той или иной степени – жертвы гипертрофированного национализма, обращенного лишь к национальным прецедентам православного прошлого, то забрезживший перед нами момент истины затрагивает еще один слой, обозначенный выше какимперский.Именно здесь угадывается корень того синдрома, который определяет самую суть специфическигреческойреакции на нынешнюю бурю.

Разумеется, нельзя считать простой случайностью то, что из всех отрицательных откликов на американскую «автокефалию» наиболее резкой была реакция Вселенского Патриархата. Эта реакция находится в таком вопиющем Противоречии с «имиджем» патриарха Афинагора – «имиджем», неотъемлемыми чертами которого считается экуменическая широта, всепонимающее сочувствие, неприятие всех проявлений «узколобости», готовность к всевозможным диалогам и переоценкам, – что ее нельзя объяснить какими-то мелкими и своекорыстными мотивами. Столь же трудно объяснить ее простым властолюбием, стремлением управлять Православной Церковью в папистском духе, учинив всю православную диаспоруподКонстантинополем. В самом деле, за все истекшие десятилетия юрисдикционного и национального плюрализма в Америке и где бы то ни было Вселенский Патриарх ни разу не осудил его как «неканоническое» явление и не выразил никаких притязаний на эти территории как относящиеся к его юрисдикции. Даже в самых последних документах, изданных Патриархатом, на первом месте стоит защита status qou, а не прямые юрисдикционные требования. Лет 20 назад группа русских богословов (и среди них автор настоящих строк) лелеяла надежду переложить на Вселенский престол все канонические проблемы диаспоры, но встретила полное безразличие со стороны греков, в том числе и в фанариотских кругах. Все это означает, что подлинные мотивы греческой реакции лежат в иной плоскости. Итак, где же?

Ответ, я думаю, подскажут явления, рассмотренные в предыдущих параграфах. Именноимперскийслой этих явлений позволяет проникнуть в коренную особенность греческого религиозного менталитета, совершенно неспособного понять и, следовательно,принятьпослевизантийское развитие православного мира. Если основной критерий церковного мышления большинства остальных православных христиан можно определить как «элементарно национальный», то национализм греческого менталитета никак не элементарен. Этот национализм, в отличие от всякой иной «православной» его разновидности, укоренен не в реальности и опыте «церкви-нации», а в реальности и опыте византийскойэкумены, и значит – в том слое прошлого, который мы назвали «имперским». Так, например, церкви Кипра и Греции или даже патриархата Александрии и Антиохии, «технически» говоря, не что иное как автокефальные церкви, но термин «автокефалия» имеет для них совсем другое значение, чем для русских, болгар и румын, и они крайне редко прибегают (если только вообще прибегают) к нему на практике. Ведь независимо от юридического статуса или устройства этих церквей, в сознании своем, а лучше сказать, в подсознании они по-прежнему остаются органичными частями несравненно величайшего целого, и это целое – не Вселенская Церковь, но именно византийский «мир» с Константинополем в качестве его священного центра и средоточия.

Оно и понятно. Основным и решающим фактом послевизантийской религиозной истории греков является вряд ли осознанная, но оттого не менее явнаятрансформация«имперского» уровня православного Предания всущностный, трансформация Византии в неизменное cущностное и нормативное измерение, или nota67, самого Православия. Причины этого парадоксального явления cтоль многочисленны и сложны, что здесь их не перечесть. Одни из них заложены в собственно византийской истории, другие – в многовековом турецком пленении, третьи – в более близких нашему времени пластах греческого прошлого. Ясно одно: Предание, которое мы определили выше как обусловленное фундаментальнойисторичностьюЦеркви, т. е. «приятием» ею эмпирически-относительных «миров» и пребыванием в том или ином отношении к ним на протяжении всего ее долгого земного странствия, – это Предание привело к полной своей противоположности: к столь же фундаментальнойантиисторичности, иливнеисторичности, греческого религиозного мышления. Византия для греков – не просто глава (безусловно центральная, важная и во многом определяющая) истории Церкви в ее бесконечном «странствии», но сама полнота этой истории, ее неизменный terminus ad quem68, вне которого не может «случиться» ничего значительного и который именно поэтому должен быть сохранен.

Реальность этого уникального и последнего «мира» не зависит от истории. Историческая катастрофа империи в 1453 г. не только не разрушила ее, но, напротив, очистила от всего, что было «просто историческим», т. е. временным и случайным, и превратила в поистине сверхисторическую реальность, в «сущность», не колеблемую никакими историческими случайностями. «Исторически» имперская столица полтысячелетия могла носить имя Стамбул; для грека же она по-прежнему Константинополь, Новый Рим – сердце, центр и символ «реальности», которая превыше всякой «истории».

Но парадокс этой «реальности» в том, что ее нельзя отождествить ни с какой «формой» или «содержанием». Безусловно, это не Византийская империя, как таковая, не политическая мечта о ее будущей реставрации. Греки слишком практичны, чтобы не видеть всей иллюзорности таких надежд. Как правило, они очень легко (намного легче других православных народов) «приспосабливаются» к новым условиям (в том числе и чужеземным); не внесли они и никакой византийской и «теократической» мистики в современное греческое государственное устройство. Но это и отнюдь не «содержание» в смысле какой-то особой преданности или заинтересованности в вероучительном, богословском или культурном преданиях Византии, в том «православном византинизме», который и в самом деле составляет существенную часть православного Предания. Греческое академическое богословие «озападнено» ничуть не меньше богословия других православных церквей, и великое патриотическое, литургическое и иконографическое возрождение наших дней, новое и вдохновенное обретение византийских «истоков» Православия началось не в Греции и не среди греков. И стало быть, тот «византийский мир», к которому порой осознанно, а по большей части инстинктивно взывает греческий религиозный менталитет, не тождествен ниисторическойВизантии, ни Византиидуховной. Но что же он, в таком случае?

Ответ на этот вопрос имеет решающее значение для понимания греческого религиозного и церковного мировоззрения. Итак, Византия есть краеугольный камень и оправдание греческогорелигиозного национализма.Она и вправду является уникальным и истинно парадоксальным смешением двух различных, если не диаметрально противоположных, слоев исторического развития православного мира, тем смешением, из которого выросло колоссальное и трагическое недоразумение, определившее, в свою очередь, многие особенности нынешнего церковного кризиса.

Я назвал это смешение парадоксальным потому, что, как уже говорилось, по сути своей византийское «имперское» Предание было не национальным, ауниверсальным.

И только этот универсализм – пусть теоретический и несовершенный – и позволил Церкви «принять» Империю, как таковую, сделав ее своим земным местопребыванием. Византийцы называли себя «ромеями» (римлянами), а не «греками», ибо Рим, а не Греция являлся символом вселенскости, почему и новая столица могла быть только «Новым Римом». До VII в. официальным языком византийских государственных канцелярий считался не греческий, а латынь. Что же касается Отцов, то они ужаснулись бы, услышав, как их именуют «греками». Вот где на самом деле источник первого и самого глубокого недоразумения. Ибо когда о. Георгий Флоровский говорит о «христианском эллинизме», когда Филарет Московский в своем Катехизисе определяет Православную Церковь как «Греко-кафолическую», они явно не имеют в виду ничего «этнического» или «национального». «Христианский эллинизм» для них – это богословие, литургия, иконография, которые не только не тождественны «греческому», но во многом служат истинным «противоядием» от него, итогом долгой, а порой болезненной и критической трансформации греческих категорий. Борьба между «греческим» и «христианским» составляет главное содержание и основную тему великой и навеки нормативной для нас святоотеческой эпохи. И как раз именно «греческое» возрождение, возникновение греческого национализма, уже не соотнесенного с «христианским эллинизмом», стало в последние годы существования Византии одним из главных факторов Флорентийской трагедии.

То, что произошло с греческим менталитетом, – результат не роста и развития, а метаморфозы. Драматические события византийской истории, горький опыт турецкого владычества, борьба за выживание и политическую независимость трансформировали византийское «имперское» Предание, придали ему иной смысл – прямо противоположный тому, какой оно имело вначале и который оправдывал его приятие Церковью. Вселенское заменилось национальным, «христианский эллинизм» – просто «эллинизмом», Византия – Грецией. Уникальную и вселенско-христианскую ценность Византии перенесли на самих греков, на греческую нацию, которая вследствие ее исключительной идентификации с эллинизмом приобрела в собственных глазах новую и единственную в своем роде ценность. Весьма характерно, что даже греческие иерархи, говоря об «эллинизме», связывают его не столько с «христианским эллинизмом» Византии, сколько с древнегреческой цивилизацией, с Платоном и Пифагором, с Гомером и Афинской демократией, – так, словно грек, будучи «греком», есть вместе с тем чуть ли не единственный наследник и носитель такого «эллинизма».

В действительности же этот эллинизм представляет собой греческую разновидность секулярного национализма, общего всем современным нациям и уходящего корнями в идеологию французской революции 1789 г. и европейского романтизма. Как и всякий национализм этого типа, он зиждется на мифологии – наполовину секулярной, наполовину религиозной. На секулярном уровне это – миф уникальной связи греков с тем эллинизмом, который является общим истоком и фундаментом всей западной цивилизации. На религиозном же уровне это – миф их особого отношения к Византии как христианской экумене, которая есть общий корень и основа всех православных церквей. И именно эта двойная мифология, точнее, ее влияние на греческое церковное мышление делает экклезйологический диалог столь трудным.