Мы подошли к третьему историческому «слою» нашего Предания – к тому слою, образующим принципом и содержанием которого является не поместная Церковь, как в раннем предании, не Империя, как в предании «имперском», но новая реальность, возникшая из поступательного разрушения Византии, –христианскаянация. Соответственно этому мы и определим третий слой какнациональный.Его возникновение привнесло в православную экклезиологию не только новое измерение, но и новую сложность.

Византия мыслила себя – по крайней мере теоретически, – во вселенских, а не национальных категориях. Незадолго до начала ее агонии патриарх Константинопольский написал великому князю московскому пространное послание, разъяснявшее, что под небесами может быть лишь один царь и одно царство, подобно тому, как на небе лишь один Бог. Империя считалась вселенской (и между прочим, «Римской», а не «Греческой» – в соответствии с официально-государственным ее языком), и именно эта вселенскость была основной предпосылкой приятия ее Церковью и последующего их союза.

Но мы знаем сегодня, что византийский универсализм стал (и уже довольно рано) вырождаться в более узкий национализм и то чувство исключительности, которые естественным образом питались трагическими событиями византийской истории: арабским завоеванием провинций, усиливающимся натиском турок, латинской оккупацией 1204 г., возникновением славянской угрозы с севера и т. д. теории ничего не менялось; на практике же Византия превратилась в сравнительно небольшое и слабое греческое государство, вселенские амбиции которого встречали все более пренебрежительное отношение у народов, вовлеченных в ее политическую, религиозную и культурную орбиту, – болгар, сербов, а позднее и русских. Больше того: и этим претензиям, и этой византийской идеологии суждено было, как ни парадоксально, оказаться главным источником нового «православного» национализма (вторым источником послужила более поздняя трансформация этого национализма под влиянием «секулярного» национализма, заявившего о себе в 1789 г.). Все менее расположенные считаться с былой славой слабеющей империи, все более нетерпеливые в своих религиозно-политических притязаниях новые «нации», рожденные византийской идеологией, начинают примерять эту идеологию к себе. Из этого сложного процесса возникла идея христианской нации с ее особым национальным призванием, своего рода корпоративной «идентичностью» перед Богом.

Важно заметить, что лишь в эту эпоху истории Восточной Церкви возникает термин «автокефалия», который если не по происхождению своему (он употреблялся в различных значениях и раньше, но всегда случайно), то в нынешнем своем смыслеявилсяпорождением не экклезиологии, но некоего национального феномена. И потому, кроме традиционных ее определений – «церковная», «юридическая», – следовало ввести еще одно, функционально-историческое:национальная.Вселенской Империи соответствует «имперская» Церковь с центром в Константинополе – такова была аксиома византийской имперской идеологии. Поэтому не может быть никакой политической независимости от Византии без ее церковного аналога, или «автокефалии» – такой стала аксиома новых православных «теократий». «Автокефалия», т. е. церковная независимость, оказалась, таким образом, краеугольным камнем национальной и политической независимости, почетным атрибутом новой «христианской нации». И весьма знаменательно, что договаривались по поводу различных «автокефалий» не Церкви, а правительства. Самым типичным примером здесь могут служить переговоры о русской автокефалии XVI в., в которых сама Русская Церковь фактически не принимала никакого участия.

Еще раз подчеркнем, что новая «автокефальная» Церковь в том виде, в каком она является в Болгарии, а позднее в России и Сербии, не просто «юрисдикционный организм». Главная ее особенность не столько в том, что она «независима» (ибо на деле она находится в полной зависимости от государства), а в том, что это прежде всего церковьнациональнаяили, другими словами, церковь как религиозное выражение и проекция нации, как подлинная носительницанациональной идентичности.И нет нужды – повторим и эту мысль – видеть здесь «отклонение» в традиционно-негативном и уничижительном значении этого слова. В истории православного Востока «православная нация» не только реальность, но во многих отношениях и «успех»: ведь при всех своих изъянах, трагедиях и изменах такие «реальности», как «Святая Сербия» или «Святая Русь» все же имели место в истории – поистине имело место национальное рождение во Христе, выявилось и национальное христианское придание. С исторической же точки зрения возникновение рациональных Церквей в ту пору, когда идеал вселенской христианской Империи и ее церковного аналога разительно не соответствовал жизни, вполне оправданно. Но никак нельзя оправдать смешение такого результата исторического развития с сущностной экклезиологией и фактическое подчинение последней первому. Именно там, где сущность Церкви начинают мыслить в категориях такого национализма и сводить к ним, возникают очаги серьезных экклезиологических заблуждений.