То, что именно Америка стала и причиной, и эпицентром этого взрыва, более чем естественно. Пока все православные церкви жили по своим «мирам» и в почти полной изоляции друг от друга, вероятность открытого кризиса была весьма невелика. То, что происходило в одной церкви, очень мало касалось остальных. Так, провозглашение собственно греческой «автокефалии» в 1850 г.65рассматривалось как внутреннее дело самих греков, а не как событие с далеко идущими экклезиологическими последствиями для всех церквей. Преимущественно таким же было и отношение ко всем сложным процессам церковного развития в границах Австро-Венгерской империи, к «болгарской схизме», к чисто административному «упразднению» правительством России – но не Русской Церковью – древней грузинской «автокефалии» и т. п. Все это считалось областью политики, а не экклезиологии. И то сказать: российское Министерство иностранных дел, посольства западных держав в Стамбуле и Афинах, венский императорский двор, темные интересы и интриги фанариотских кланов влияли в то время на жизнь Православной Церкви куда больше, чем одинокие раздумья Хомякова о ее природе и сущности.

В Америке, однако, все шло к тому, чтобы уловить «момент истины». Здесь, в основном центре православной диаспоры, православной миссии и православного свидетельства на Западе, собственно экклезиологический вопрос – вопрос о природе и единстве Церкви, о том, как соотносится канонический строй с ее жизнью – словом, об истинном значении самого термина «православный» и надлежащих выводах из него – обрисовался в конце концов как вопрос не академический, а экзистенциальный. Трагическое размежевание между различными «слоями» православного прошлого, неспособность обмирщенного сознания к сколько-нибудь серьезной экклезиологической рефлексии, отсутствие «соборного разума» – все, это выявилось наконец в своем подлинно трагическом измерении.

Американская ситуация обнаружила в первую очередь гипертрофиюнациональногопринципа, полный его отрыв от «сущностной» экклезиологии. Национальный принцип, который в ином экклезиологическом контексте и в преемственной связи с истинно каноническим преданием и в самом деле мог стать принципом единства и, следовательно, здоровой формой самореализации Церкви («одна Церковь в одном месте»), превратился на американской почве в нечто совсем противоположное – в Принцип разделения, в законченное выражение подчиненности Церкви разделениям «мира сего». Если в прошлом Церковьобъединялаи дажесозидаланации, то здешний национализм разделил Церковь и стал фактическим отрицанием, карикатурой на ее изначальную функцию. Образцом такого reductio ad аbsurdum могут служить церкви, которые в условиях прежних «миров» были полностью свободны от всякого национализма. Возьмем для примера Антиохийский Патриархат, никогда не знавший националистической «идентичности» (сравнимой с той, что свойственна Русской или Сербской Церквам). В последнее же время, как ни парадоксально, единичные случаи внедрения этого патриархата в новые «миры» шаг за шагом привели к возникновению национализма особого рода, который можно определить как национализм «юрисдикционной идентичности».

В Америке национальный принцип вырос в нечто совершенно новое и беспрецедентное: каждая «национальная» церковь домогается сейчас де-факто вселенской юрисдикции на основе «национальной принадлежности». В старых «мирах» даже во времена наивысшего расцвета церковного национализма богатые и влиятельные русские монастыри Афонской горы никогда не оспаривали юрисдикции Вселенского Патриархата, а весьма многочисленные на юге России греческие приходы – юрисдикции Русской Церкви; что же касается русского прихода в Афинах, то он и сейчас числится в юрисдикции Элладской Церкви. При всех внутренних «национализмах» все Церкви знали собственныеграницы. Вот почему мысль, что границы эти – исключительно национальные, что каждый русский, грек, серб или румынпринадлежитксвоейнациональной церкви, где бы он ни проживал, и что iрsо facto66всякая национальная Церковь имеет повсеместные канонические права, есть совершенно новая мысль, истинный результат reductio ad absurdum. Появились уже «церкви в изгнании» с «территориальными» титулами епископов и епархий; возникли национальные «расширения» несуществующих церквей; народились, наконец, иерархия, богословие и даже специфическая «духовность», которые защищают все эти явления как нечто вполне нормальное, позитивное и желанное.

Если в раннем и «сущностном» Предании территориальный принцип церковного устройства (одна Церковь – один епископ в одном месте) имел такое серьезное значение, то лишь потому, что в нем видели важнейшее условие свободы Церкви от «мира сего» – от всего временного, случайного и несущностного. Церковь знала о себе, что она всегда и всюду одновременно и дома и в изгнании; знала, что она изначально и сущностно – «новый народ» и что все это выражается в самом ее устройстве. Отказ от этого принципа в диаспоре неизбежно вел к постепенному порабощению Церкви и отождествлению ее с тем, что по сути своей случайно и преходяще – будь то политические комбинации или любая форма национализма.

Несовместимость такой ментальности с самой идеей американской «автокефалии» столь очевидна, что не требует объяснений. Итак, первый locus, первую причину и выражение сегодняшнего экклезиологического кризиса мы усматриваем в национальном «слое» нашего предания – в том, который к настоящему времени почти полностью оторвался от сущностного Предания Церкви и стал самодостаточным.