Шарль Пеги

Речь, произнесенная в Католическом институте

Только что была установлена мемориальная доска над “мастерской”, которую усилиями нескольких сотен сплотившихся вокруг него подписчиков Пеги, словно бросая вызов, устроил напротив Сорбонны. “Двухнедельные тетради” заняли в истории французской мысли и в деле национального возрождения столь важное место, что его стоит подчеркнуть. Сам я не был знаком с Пеги, и меня связывают с ним лишь отдаленные и косвенные отношения. Они ограничиваются немногочисленными краткими записочками и присланными мне книгами, надписанными высокими сжатыми буквами с наклоном, напоминающим торчащие копья или склонившиеся на ветру колосья. Я предпочитаю первое сравнение. Ведь Пеги ничуть не походит на соломинку, колеблемую поветриями дилетантизма. Это вдохновенный поэт, солдат, воитель. Он родился в Орлеане, прославленном Жанной д’Арк, погиб на фронте в первый же день битвы на Марне, а в промежутке неустанно сражался оружием, данным ему природой и знанием. С самого начала он встает под знамена Орлеанской девы. Поэтому невольно думаешь, не была ли его собственная борьба частью “миссии выживания”, о которой говорят историки нашей святой покровительницы: ее первой вехой можно считать костер в Руане, а изгнание из Франции чужеземных завоевателей в битве при Кастильоне отнюдь не стало ее окончанием[44].

Редкий патриот, француз до мозга костей, Шарль Пеги был внуком лесоруба, а его мать плела из соломы стулья; его по праву можно признать истинным сыном Галлии. Чужие традиции и культуры не оставили следа в его образовании. Да он и не изучал иных дисциплин, кроме тех, что преподавали в Лицее; к ним он всегда относился с простодушным благоговением, с каким хороший рабочий относится к своим инструментам. Его увлекала хрестоматийная литература, хочется назвать ее канонической, от Терульда до Виктора Гюго, азы классической филологии, переплетающейся корнями с латинской молитвой и греческой грамматикой. А вместе с тем, как знать, не доносились ли до него через окна соседней церквушки вечерние песнопения, когда он малым ребенком внимал незамысловатым рассказам матери, не слышался ли ему в светло-голубом небе, отражавшемся в Луаре, зычный голос колоколов вперемешку с бряцанием оружия и топотом солдатских сапог? А позднее, в студенческие годы, под покровом святой Женевьевы[45]он завоевал право выступать, печататься и преподавать. Именно тут Жанна д’Арк призвала его под свои знамена.

Не знаю, можно ли говорить об обращении Пеги. Пожалуй, будет справедливей сказать, что однажды он осознал себя христианином. Так Шер или Эндр незаметно становятся Луарой, вливая свои воды в единый поток. Пеги был бесхитростный и могучий. Он писал, словно размышляя вслух. То есть всякая мысль у него претворялась в слово, все, что он писал, становилось поступком, и всякий поступок служил определенной цели, или, как говорят французы, был основательным. Основание это — не социалистическая болтовня, хотя она и послужила к тому толчком, и не идолы, рожденные бескрылым воображением педантов и обреченные небытию; Пеги был не таков, чтобы окружить себя справа и слева незадачливыми соратниками, чьи остроумные портреты возникали под его пылким пером на протяжении всей его бурной полемической деятельности. Он был отцом, и он был французом. Болезнь ребенка заставила его поднять голову, и ему бросилась в глаза Шартрская колокольня, вознесшаяся как знамя, которое ему больше не нужно было искать. Мы видим, как он бросается вплавь через океан пшеницы в Босе[46]к этому священному брегу. И достигает его. Перед ним распахиваются врата Надежды, и на последней ступеньке меч, который ангелы явили святой Жанне в часовне Фьербуа, посвящает его в рыцари.

Пеги был крестьянским солдатом. На его знамени, сегодня превратившемся в мраморную доску над мастерской, где он поставлял в мир идеи, можно было бы прочесть наш древний девиз — не только “Иисус! Мария!”, но и “Вкалывать и стяжать!”.

Речь не о деньгах, а о том, чтобы завоевывать сердца, честно приобретать своим интеллектуальным трудом те привилегии, на которые рождение дает лишь номинальное право, речь о том, чтобы заполучить, завоевать, завладеть до самых недр этой страной, которую можно познать, лишь найдя точку опоры. (Его ли вина, что он ненароком заметил: точка эта совпадает с той, на которую указывает острый шпиль Шартра, возвышающийся над “Марией-под-пахотой”, называемой “Подземной Девой”. Он поднял свое знамя посреди тебя, — говорится в псалме.[47]

Шарль Пеги подхватил это знамя недрогнувшей рукой, и сегодня он возвращает его нам, пропитанное кровью. Пеги — выпускник светского университета, и в этот день его чествуете вы, защитники цитадели образования.

Этот образ знамени показался бы напыщенным, если бы речь шла о ком угодно, кроме Пеги, ведь он омыл его своей кровью! Поэтому я не отбрасываю его и обращаюсь к другому образу, который я уже приводил, то есть к мечу. В статье, напечатанной в газете “Фигаро”, Андре Бийи заметил, что католические писатели прошлого века обладали всевозможными качествами, за исключением милосердия. И действительно, вспоминаются имена Жозефа де Местра, Барбе д’Оревильи, Леона Блуа. К ним можно добавить и Паскаля, и, пожалуй, многих Отцов Церкви, чьи споры с еретиками не всегда были образцом любезности и обходительности. Но Католическая церковь с истинами, которые она хранит, вот уже два века находится в положении осажденного города, и овечьим хвостом ее не защитишь. “Когда я вижу кровь француза, у меня встают волосы дыбом”, — говорила Жанна д’Арк. Но можно проливать кровь нравственно и духовно, и перед прискорбным зрелищем стольких трупов, стольких полутрупов, стольких больных и калек вокруг нас я могу сказать только одно: за все приходится отвечать, и негодование Пеги против кое-кого из “ответственных” представляется мне бодрящим. Мне чудится, что в его руке сверкает меч, меч Фьербуа, и, видя, как эта длань — не только солдата, но и рабочего — наносит удар за ударом, я не могу удержаться от мысли, что меч оказывается подчас благотворнейшим орудием.

Величайшее достоинство Шарля Пеги — мужество в религиозном служении, мужество в утверждении.

Париж, март 1939.