Ключевое слово ко всей поэзии Данте — Любовь. Его он видит начертанным на дверях Ада, и оно ведет Алигьери в его странствии по трем сферам загробного мира. Это оно, как объясняет нам поэт в загадочных и пленительных стихах, составляет тайну “Нового искусства”, оно облекло его рассказ в торжественные, упоительные терцины, в тот завораживающий поэтический ток, чью сокровенную и высочайшую нежность не могут исказить даже ужаснейшие видения.

Любовь для Данте целокупна; это желание абсолютного блага с детства загорелось в его сердце от невинного блеска девичьих глаз. Лакордер[14]говорил, что бывает лишь одна любовь. И в самом деле, любовь к творению рождается из того же источника, что и любовь к Богу, из ощущения того, что сами по себе мы неполны и что высшее Благо, помогающее нам осуществиться, пребывает вне нас. Но один Бог есть та реальность, чей образ запечатлен в Его творениях, образ, а не призрак, ибо образ этот наделен собственной красотой и собственным бытием. Именно с этого образа, с этой отдалившейся невесты, началось изгнание Данте, и она же призвала изгнанника неблагодарной родины в Царство живых.

Данте так и не смирился с разлукой со своей возлюбленной, и все его сочинение в неимоверном полете ума и воображения стремится объединить дольний мир, где он влачится, мир следствий, которые, если смотреть с нашей колокольни, представляются царством случая или игралищем слепых сил, с миром истинных причин и высших целей. Вся поэма подобна титаническому сооружению; оно призвано воссоединить или вернуть утраченную цельность двум частям творения, чтобы закрепить его в форме незыблемого высказывания и тем самым узреть Высшую Правду, которая, по словам другого великого поэта, услада одного лишь Бога.

Поскольку вся “Божественная Комедия” в конечном счете сводится к встрече Данте и Беатриче во взаимном усилии их разлученных смертью душ, каждая из которых всеми силами стремится принести себя в дар другой душе в согласии с тем миром, которому она принадлежит, я попытался в свой черед после многих других читателей представить и изобразить эту главную встречу, разговор двух душ и двух миров, составляющий сюжетную основу поэмы. Эти строки станут вступлением к ней.

После нескольких стихов, навеянных низменной и пошлой жизнью, столь чуждой истинной и лучшей природе, присущей всем нам, Данте начинает свой рассказ. Он тоже познал это изгнание, на которое мы все обречены, можно даже сказать, что он — классический изгнанник, исторгнутый из мира, и ни одной из частей этого мира недостаточно, чтобы вместить его целиком. Поскольку он не может его пересоздать, Данте пытается судить этот мир Божьим судом, тем самым он восстановит связь с миром горним, куда зовет его Донна Биче. Если в земной жизни он всегда был игрушкой случая, то в творчестве его воодушевляет страстная жажда единства, абсолюта и необходимости, побуждая к участию в великом и разумном деле Божьем. Идеальное человеческое общество предстает у него в форме монархии, где все отдельные воли сопряжены с единым разумом. Поскольку этот образ совершенного круга не вписывается в земные горизонты, Данте пытается его настичь, проходя один за другим пояса, предназначенные для наказания или очищения наших пороков, наших личных преступлений и прегрешений против вселенской и всеобщей Истины. Его не остановит ни Ад, ни мучительные и прельстительные уступы Чистилища. И лишь в тридцать третьей песне Рая в неколебимом образе Троицы найдет он прообраз той концентрической розы, чьи избранные ряды выражают и образуют последовательные круги, начертанные его желанием. Последний взгляд на эту землю, которая была ему вверена, как некоему новому Цезарю, чтобы объединить ее посредством разума и уподобления. А у его ног Равенна — древний имперский город мертвых базилик, чью полузатопленную почву при заходе солнца словно пожирают вода и огонь. Еще один взгляд на этот мир, который скоро кончится для него, и Данте уже слышит Беатриче — она заговорила.

Что же она говорит?

Беатриче для Данте — это любовь, а в нашей жизни любовь — стихия, которая по сути своей нам неподвластна, ибо она лишена всякого практического смысла, независима и чаще всего вторгается в тесный мирок, обустроенный нашим косным умом, разрушая и сокрушая его. Все упреки, с которыми усопшая может обратиться к своему возлюбленному, слышим мы в этой величественной тридцать первой песне Чистилища, где Данте перед лицом Небесного Града, на чьи первые уступы он готов взойти, исповедуется с таким благородством и смирением. И мы задаем себе вопрос: но разве и Данте не в чем было упрекнуть эту женщину, которая так внезапно и жестоко его покинула? Не вопрошал ли он ту тень, что вела его по дорогам изгнания: “Почему? Почему ты это сделала?” Именно на этот вопрос незамедлительно хочет ответить Беатриче, и не только ее вправе обвинить вечный изгнанник, но и свое земное отечество, Флоренцию, и унылую Италию ХIII века, принесшую столько горя душе, влюбленной в строй и разум. И все это увенчанная оливковыми ветвями дама оправдывает; если бы мир был совершенным, говорит она, к чему тогда Искупитель? И должно ли видеть в сущем лишь поверхностный и внешний хаос, а не тайну радости, хвалы и блаженства, которую и призван открыть миру поэт? Этой жажде абсолюта и внутренней обусловленности, составляющей суть вопрошания поэта, Беатриче противопоставляет хвалу свободе и благодати, дарованной Богом живым и вечно новым — источником жизни и света, не подчиняющимся ничему тварному, вызванному Им же из небытия, вечным зодчим того Неба, где Он царит, чьи пути неисповедимы. Бог в Раю учит нас всему, не объясняя ничего, но показывая, как созидать все вместе с Ним, подобно пастушку из идиллии Андре Шенье, который вкладывает флейту в уста своего младшего брата и сам направляет его персты. И как Он приобщает нас к Своей творческой силе и Своему подвигу искупления, так же влагает Он нам в руки не только вещи материальные, но и сами души, порученные Ему, которые ждали нас и лишь с нашей помощью могут обрести свет и спасение. Он позволил нам собственноручно принести Ему в дар не только пригоршню ладана и муки, но и все эти бессмертные души или хотя бы душу одного-единственного нашего брата. В этом смысле даже очевидные изъяны в творении становятся для нас источником не печали, а радости. Один Люцифер, возомнивший себя совершенным и самодовлеющим, тотчас же пал, как камень, под тяжестью собственного веса. Именно потому, что весь тварный мир несовершенен и во всем сущем есть изъян, некая природная пустота, он дышит, живет, обменивается, нуждается в Боге и других созданиях и подвластен поэзии и любви, сочетающей их. Эти сочетания сами по себе не имеют абсолютной ценности; нет преграды для Божьей благодати, несть числа, по словам псалмопевца, способного исчерпать его милость и всепрощение. Этой ужасавшей Паскаля бесконечности, чей условный образ являет собой звездное небо, всего блеска звездного золота, с божественной беспечностью рассыпанного над бездной, — всего этого не хватит, не будет достаточно, чтобы заплатить долг нашей признательности! — говорит Беатриче.