Вчера умер Франсис Жамм. Несколько дней назад у него родился ребенок, а перед самой его смертью дочь его постриглась в монахини в монастыре Белых Сестер в Лионе. Мы родились с ним в один год и в течение сорока лет, отделяющих нас от сегодняшнего дня, делили с ним хлеб, и наши сердца бились в такт. Франция потеряла великого поэта, и эта смерть углубила тревожное молчание, охватившее нашу страну. Я не собираюсь здесь заниматься критическим анализом. Я просто прошу своих читателей пойти и порыться в домашних библиотеках и отыскать где-нибудь на видном месте одну из его книг: “От утренней до вечерней молитвы”, “Клара Д’Эллебез”, “Церковь, одетая листьями”, “Христианские георгики”[48]и последнюю в своей предельной чистоте и ясности, возможно, самую захватывающую из всех — “Источники”. Речь идет не о поэте в профессиональном смысле слова, не о просодии и стиле, речь о голосе — никогда еще не раздавалось голоса такой чистоты и естественности на нашей христианской и крещеной земле. Стихи Франсиса Жамма, особенно ранние, похожи на колокольный звон: он тянет за веревку, не зная, сколько раз ударит язык колокола о его стенку, сколько прозвучит благородных звуков, бронзовых или хрустальных, плывущих над внемлющей им землей. Или берет одну ноту в определенном диапазоне, и все стихи в лессе[49]один за другим начинают звучать в рифму, согласуются в переливчатых сочетаниях с этой звенящей основной нотой аккорда. В “Христианских георгиках” техника меняется. В середине жизни Жамм возвращается к классическому ритму и точным размерам. Он прибегает к форме двустишия и четверостишия в этих парных стихах, рождающихся из глубины молчания, чтобы вернуться в него, оставив у нас в душе и в памяти долгие отголоски. И наконец, в последних стихах звучит немолчный шепот, словно из брызжущего источника. Голос “знакомый и дорогой”, сказал Верлен. “Рябь на пене вод…”

Этот голос умолк. Рассеянные, невнимательные люди не желали внимать ему, но Бог услышал его. В затерянном уголке Берна у этого вечно раненого человека хранилась чаша холодной воды, и он неустанно повторял: “Я жажду”. Уже давно великие поэты ХIХ века напоили нас упреками, иронией и богохульством. Философы давно критиковали его, романисты злорадствовали, отрицая его труд, клевеща на его творения, затеяв злую игру и вытащив на свет грязь, глупость и преступления. И вот нежданно-негаданно в день Пятидесятницы некто останавливается в центре этого великолепного мира и осмеливается сказать: “Это прекрасно!” Смиренная и простая жизнь в окружении простых людей, хлеб наш насущный, наш ежедневный мир меж утренней и вечерней молитвой, и без всякого презрения к этой жизни он говорит: “Прекрасно!” Он смотрит на небо, устремляет взор к звезде, сверкающей над лурдской колокольней, и произносит одно-единственное слово, забытое всей нашей литературой и всей нашей поэзией, — “Благодарю!”.

2 ноября 1938 г.

Перевод с французского Анны Курт и Анны Райской